8 глава (POV Тилл)
Всю неделю с момента того разговора в столовой Тилл чувствовал себя так, будто проглотил ёжика. Колючее, неудобное ощущение застряло где-то под рёбрами и не давало покоя. Не злость, не ненависть – что-то гораздо более хреновое. Признание.
Да, чёрт возьми. Он признал – не вслух, а в потемках собственного черепа – что Иван, этот бывший картонный принц, оказался… нормальным. Более чем. Его метафора о пустых зеркальных рамах была настолько точной и лишённой привычного пафоса, что Тиллу пришлось физически уйти, чтобы не выдать, насколько она в него въелась.
Суа, естественно, всё видела насквозь.
– Твоя морда кривится, как будто ты лимон сосёшь, а внутри у тебя истерика восторга, – заявила она, закуривая на его балконе. – Он тебя профессионально обезоружил. Не извинениями, а компетентностью. Самый мерзкий вид разоружения. Теперь ты должен или возненавидеть его по-новому, за то, что он не монстр, каким ты его рисовал, либо…
– Либо начать относиться к нему как к человеку. А это, для тебя, видимо, самая трудная задача на свете.
В субботу утром Тилл надел свои самые неприступные «доспехи»: вылинявшую чёрную кожаную куртку, сапоги с устрашающими пряжками и выражение лица, обещавшее скорый апокалипсис. Он пришёл к воротам за десять минут, чтобы занять позицию и не ждать. Но Иван уже был там.
Он стоял, прислонившись к ржавому ограждению, в простых тёмных джинсах и тёплом свитере, смотрел куда-то вдаль. Без телефона, без наушников. Просто стоял. И в этой немой сцене не было ни тени того, старого – ни напускной лёгкости, ни заученной открытой позы. Он казался… собранным. И каким-то невероятно усталым, но не от недосыпа, а от долгого ношения чего-то тяжелого.
Складка на роскошной ткани, – вспомнилось Тиллу его же вычеркнутая строчка. Чёрт.
Услышав шаги, Иван обернулся. Улыбки не последовало. Кивок.
— О ты уже здесь, — проворчал Тилл вместо приветствия.
— Дорогу помню, — так же лаконично ответил Иван. — Поехали?
Дорога в пригородной электричке прошла в гробовом молчании. Но это была не прежняя враждебная тишина. Она была наполнена гулом колёс, свистом ветра в щелях вагона и тяжёлыми, невысказанными мыслями. Тилл ловил себя на том, что краем глаза отмечает, как Иван теребит шов на рукаве свитера. Старое, нервное движение. Оно почему-то успокаивало. Значит, не только ему одному не по себе.
Заброшенная фабрика встретила их леденящим ветром и запахом ржавчины, пыли и забвения. Громада кирпичных корпусов с выбитыми стёклами зияла, как череп.
— Сюда, — сказал Иван, уверенно заводя его в лабиринт полуразрушенных коридоров. Он шагал быстро, не оглядываясь, будто нёсся не к локации, а от чего-то.
И вот она – проходная. Полумрак, разбитая плитка под ногами, и на дальней стене – то самое зеркало. Огромное, в тяжёлой деревянной раме, почерневшей от времени. Оно не было разбито. Но по его поверхности, из угла, расходилась паутина тончайших трещин, будто морозный узор. Отражение в нём дробилось, искажалось, но не исчезало. Оно становилось призрачным, раздробленным на сотни осколков, всё ещё пытающихся сложиться в целое.
— Бинго, — выдохнул Тилл, забыв на секунду обо всём. Это было идеально. Лучше, чем он мог представить.
Он подошёл ближе, всматриваясь в трещины. Его собственное отражение, искажённое и разорванное, смотрело на него с немым укором. За его спиной в зеркале возникла фигура Ивана. Нечёткая, размытая трещинами, будто призрак прошлого, застрявший в этом стекле.
— Ты прав, — тихо сказал Тилл, не оборачиваясь. — Оно невероятное.
— Я говорил, — так же тихо отозвался Иван. Он не подходил ближе, давая Тиллу пространство.
Тилл достал телефон, начал снимать на видео, делать фото с разных углов.
— Здесь свет будет падать сюда, в этот час, — бормотал он, сверяясь с компасом в телефоне. — Тень от рамы ляжет именно так, рассекая отражение. Нужно будет принести дым-машину, чтобы подчеркнуть лучи… Иван, как думаешь, если…
Он обернулся. Иван стоял в нескольких шагах, глядя не на зеркало, а на него. В его взгляде не было привычной Тиллу оценки или ожидания. Был просто… интерес. И та самая усталость.
— Что? — резковато спросил Тилл.
— Ничего. Просто слушаю. Ты это видишь очень чётко.
— А ты – нет? — Тилл не мог удержаться от колкости. — Я думал, у бывших айдолов глаз намётан на удачный кадр.
— Мой глаз намётан на то, что хочет увидеть продюсер, — спокойно, без тени обиды ответил Иван. Он сделал шаг в сторону, взглянул на потолок с обвалившейся штукатуркой. — А ты видишь то, что должно быть. Это другая точка зрения. Более… честная, что-ли?
От этого слова Тилла снова кольнуло под рёбра. «Честный». Это он-то?
— Не льсти, — огрызнулся он. — Это просто работа.
— Я и не льщу, — Иван наконец посмотрел ему прямо в глаза. — Я правду говорю. Твой сценарий, эти локации… это не попытка понравиться. Это почти что… хирургический разрез. Чтобы посмотреть, что внутри. Даже если внутри гной и пустота.
Тилл замер. Ветер выл в выбитых окнах, гоняя по полу клочья пыли и бумаги. Слова Ивана висели в ледяном воздухе между ними, слишком откровенные, слишком точные.
— А тебе не страшно? — вырвалось у Тилла, и он тут же пожалел. Но было поздно. — Смотреть на гной и пустоту.
Иван долго молчал, его взгляд скользнул по треснувшему зеркалу.
— Страшнее было жить в мире, где все делают вид, что внутри – только конфетти и блёстки, — наконец сказал он. — Гной, пустота… они хоть настоящие. От них можно отталкиваться. Строить что-то новое. А от сладкой ваты может только тошнить.
«Строить что-то новое». Фраза повисла в пространстве заброшенной проходной, наполненной призраками старой, давно умершей работы. Ирония была настолько толстой, что её можно было резать ножом.
— И что ты построишь? — спросил Тилл, и в его голосе неожиданно прорвалась та самая старая, юношеская горечь. — Когда всё, что ты умел – это быть украшением? Когда твой фундамент – это одобрение толпы?
Он понял, что зашёл слишком далеко. Перешёл с территории работы на минное поле личного. Но остановиться не мог. Ему нужно было знать. Видит ли этот человек, стоящий перед ним, пропасть под своими ногами?
Иван не сжался, не стал оправдываться. Он лишь глубже засунул руки в карманы, будто пряча от холода.
— Не знаю, — признался он с пугающей искренностью. — Может, ничего. Может, просто смогу смотреть в зеркало, не ожидая увидеть там кого-то другого. Уже прогресс. А ты? Что ты строишь своей мрачной эстетикой и сценариями о треснувших королях? Крепость? Или склеп?
Это был ответный удар. Но не агрессивный. Исследующий. Как будто Иван действительно пытался понять архитектуру его личной крепости.
— Склеп, — хрипло выдохнул Тилл, отводя взгляд. — Определённо склеп. Чтобы похоронить там того дешёвого, жалкого фанатка, которым я был. И поставить на могилу чёрный флаг, чтобы издалека было видно: здесь лежит что-то мёртвое, не подходи.
— А если он не мёртвый? — тихо спросил Иван. — А если он просто… испуганный парень, который так и не получил того автографа? Которому нахамили в самый неподходящий момент?
Тилл почувствовал, как по его спине пробежала волна жара, сменившаяся ледяным холодом. Его защита дала трещину. Прямо здесь, перед этим чёртовым зеркалом.
— Заткнись, — прошипел он, но без былой силы. Это звучало как мольба.
— Я не могу, — сказал Иван. Его голос был низким, но в нём не было давления. Только неотвратимость. — Потому что этот испуганный парень – часть истории. Моей истории. И я не могу построить ничего нового, не признав, что он был. Что я был тем, кто его обидел. Не маска, не образ. Я. И мне… мне жаль, искренне жаль. Прости.
Тилл отвернулся. Он смотрел в треснувшее зеркало, где их два искажённых отражения дробились и переплетались в причудливом, уродливом танце. В горле встал ком.
Это была ловушка. Слишком искренне. Слишком по-настоящему.
— Твои извинения мне не нужны, — выдавил он, глядя на своё раздробленное лицо в стекле. — Они ничего не меняют. Тот парень всё равно мёртв. А я… я не хочу быть частью твоей истории. Я хочу, чтобы ты исчез из моей.
— Но я уже в ней, — констатировал Иван. Он не приближался. — И ты – в моей. Мы можем делать вид, что друг для друга – пустое место. Но это ложь. И ты, я чувствую, ненавидишь ложь больше всего на свете.
Тилл рассмеялся. Коротко, горько.
— Блядь, — выдохнул он. — Ты действительно умнее, чем выглядишь.
— Спасибо, — в голосе Ивана послышались нотки сухого юмора. — Кажется, это первый раз, когда ты делаешь мне комплимент.
— Не обольщайся. Это было наблюдение.
Они снова замолчали. Но тишина теперь была другой.
— Ладно, — Тилл швырнул окурок на пол и раздавил его подошвой. — Локация годится. Беру. Давай отсюда валить, здесь холодно, а видок – депрессивный, даже для меня.
— Согласен, — Иван кивнул, и в углу его рта дрогнуло что-то, что могло бы стать улыбкой, но не стало. Просто намёк.
Они шли обратно тем же путём, молча, иногда поглядывая на друг друга.
В электричке, глядя на мелькающие за окном унылые задворки города, Тилл думал о том зеркале. О том, как трещины не разрушали отражение, а усложняли его, делали глубоким, многослойным. Он ненавидел аналогии, но эта лезла в голову сама.
Иван сидел напротив, закрыв глаза, будто дремал. Но Тилл видел – его пальцы снова теребили шов на рукаве. Старая, плохая привычка. Привычка человека, которому приходилось слишком часто сдерживаться.
И Тилл, к своему собственному ужасу, поймал себя на мысли, которая не имела ничего общего с ненавистью, обидой или даже профессиональным уважением.
Он подумал: «Какого чёрта мы с тобой такие… изломанные? И почему, чёрт возьми, сейчас, в этой дурацкой электричке, это не кажется таким уж невыносимым?»
Вопрос остался без ответа. Но впервые за много лет склеп, в котором он жил, перестал казаться абсолютно герметичным. Откуда-то потянуло сквозняком. Холодным, резким, но живым. И в этом сквозняке трепетал огонёк не то надежды, не то простого любопытства. А это, как прекрасно знал Тилл, было гораздо опаснее любой ненависти.