После того субботнего дня на фабрике что-то окончательно сместилось в фундаменте мира Ивана. Он больше не балансировал на краю вины и надежды. Он твёрдо стоял на новой, пока ещё неуютной, но своей земле. А в центре этого нового ландшафта, как магнитный полюс, находился Тилл.
После той студийной стычки с самовлюблённым идиотом Джувоном, Тилл провёл ночь в состоянии, близком к аварии. Внутри всё гудело, искрило и отказывалось работать по привычным схемам.
Тишина после того, как отгремели их слова в заброшенной проходной, звенела в ушах Ивана ещё долго. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, но странно лёгким. Он сказал самое главное. И мир не рухнул. Тилл не сбежал и не набросился с кулаками. Он просто стоял там, признаваясь в том, что строит себе склеп. Это было больше, чем Иван смел надеяться. Тилл все таки открылся.
Всю неделю с момента того разговора в столовой Тилл чувствовал себя так, будто проглотил ёжика. Колючее, неудобное ощущение застряло где-то под рёбрами и не давало покоя. Не злость, не ненависть – что-то гораздо более хреновое. Признание.
Работа с Тиллом стала для Ивана своего рода аскезой, отшельничеством, куда он сбегал от самого себя.
Рисунок лежал на столе, как обвинительный акт, завернутый в комплимент. Иван подкинул ему рисунок, когда он сидел на паре. Этот эскиз он потерял, когда был в библиотеке, но рядом с рисунком было… добавлено что-то, что рисовал явно не он. Там рядом находилась стилизованная корона, тень-крыло. Эта чертовая добавка была талантливой. Она невероятно сочеталось с костюмом. Это бесило больше всего.
После кухонного инцидента с «цирковым представлением» Иван погрузился в состояние глухого, раздражённого затишья. Он чувствовал себя так, будто пытался сыграть искреннюю драму, а ему вручили гротескную маску и вытолкнули на сцену абсурда. Каждая попытка быть нормальным, просто быть, разбивалась о ледяную стену, возведённую тем, кто когда-то эту стену должен был обожать.