10 глава (POV Тилл).
После той студийной стычки с самовлюблённым идиотом Джувоном, Тилл провёл ночь в состоянии, близком к аварии. Внутри всё гудело, искрило и отказывалось работать по привычным схемам.
Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и прокручивал кадр за кадром. Как Иван встал, как физический барьер между ним, Тиллом, и всем тем дерьмовым миром, который Иван когда-то олицетворял. Его голос низкий, без единой сладкой ноты, тот самый, который когда-то бросил «раздражаешь», на этот раз резал, как сталь, говоря о завхозах и деканах. Это… будто бы была стратегия солдата, знающего свою территорию. И самое ебанное, он сделал это для защиты. Их пространства. Их работы. Их.
– Начинаю понимать, — сказал тогда Тилл. Чёрт возьми, это была величайшая недооценка века. Он давно погряз в этой херне.
Ненависть испарилась, оставив после себя сложный, тягучий осадок, в котором было что-то похожее на уважение, что-то вроде болезненного признания родства по несчастью, и… нечто третье. Нечто, что заставляло его вспоминать не тот последний, поганый автограф, а более ранние, стыдные воспоминания. Как он ловил в песнях «Чёрного принца» те самые тревожные, меланхоличные ноты, которые казались единственным настоящим кусочком во всём этом глянце. Он думал тогда, что это гениальная игра. Теперь же он видел: это не игра. Это были действительно слова Ивана. И он, Тилл, даже в своём фанатичном отупении, подсознательно уловил эту искру подлинности. И его тянуло к ней тогда, так тянет и сейчас.
Это было невыносимо. Это ломало всю его концепцию мира, где Иван был либо кумиром, либо монстром, либо никем. Он не вписывался ни в одну категорию. Он просто был. И становился всё более… значимым.
— Ты похож на кота, которого погладили против шерсти, а ему вдруг понравилось, но он слишком гордый, чтобы мурлыкать, — заявила она, наблюдая, как он яростно крошит печенье в чашку чая на их кухне.
— Заткнись, — бессильно буркнул Тилл.
— Он тебя прикрыл. Это тебя и бесит. Потому что теперь ты ему долже-е-ен. А ты ничего не хочешь ему быть должен.
— Я ему ничего не должен! — огрызнулся Тилл, но это была ложь, и они оба это знали. Долг был. За то, что Иван увидел в нём не только обиженного фаната, но и того, кто стоит за маской сценариста.
— Что ты будешь делать? — спросила Суа, прищурившись.
— Работать! — Тилл хлопнул ладонью по столу. — У нас проект. Сроки. Всё остальное это лишний шум.
Но лишний шум не утихал. Он материализовался в навязчивых мыслях. Когда он писал сцену, он ловил себя на том, что думает: «А как Иван это сыграет? Какой тон ему подойдёт?». Когда видел в библиотеке книгу по истории костюма, брал её, дунаясь: «Это ему может пригодиться». Это будто какой-то вирус. Вирус под названием «интерес». И иммунитета не было.
Они договорились встретиться в той же аудитории, чтобы смонтировать черновой звук и синхронизировать его с раскадровкой. Тилл пришёл, нагруженный ноутбуком, колонками и своим привычным раздражением. Иван был уже там. На столе стояли два бумажных стакана с кофе.
— Взял навскидку, — сказал Иван, слегка отодвигая один в его сторону. — Латте. Если не пьёшь, просто выкинь.
Тилл обычно ненавидел такие жесты. Слишком… заботливо. Но он был напряжён после бессонной ночи, а кофе пахло бодряще. Он кивнул, сел, не глядя потянул стакан к себе.
— Начинаем, — буркнул он, открывая ноутбук.
Работа шла, как по маслу. Слишком хорошо. Они ловили ритм друг друга, предлагали поправки, которые казались продолжением мыслей. Эта слаженность была пугающей. Она создавала иллюзию близости, которую Тилл так тщательно избегал.
— Останови, — вдруг сказал Иван, когда на экране промелькнул кадр с зеркалом. — Здесь. Звук шагов, он слишком… чистый. Слишком отчётливый. В таком пространстве должен быть гул, эхо, искажение, шаги должны звучать так, будто их делает не человек, а само пространство.
Тилл остановил запись. Он сам не мог определить, что не так, но Иван попал в точку. Реально гений.
— Мгм, — согласился он, стиснув зубы от досады, что не заметил этого сам. — Нужно перезаписать. Но где? Нужна такая же акустика.
— На той же фабрике, — предложил Иван. – В субботу? Только на этот раз возьмём портативный рекордер.
— Опять суббота? — Тилл скривился, будто это было личное оскорбление.
— У тебя есть другие планы на погружение в такую атмосферу? Может, твоя комната тогда уж? — спросил Иван, и в его голосе прозвучал едва уловимый оттенок… шутки? Глупой и тупой, но шутки.
— Ладно. Суббота, на фабрике. Но если этот ублюдок Джувон там появится со своей бандой…
— Не появится, — спокойно сказал Иван. — Я поговорил с охраной объекта. Они теперь знают, что мы это мы, а все остальные посторонние.
— Ты что, серьёзно договорился с охранниками заброшенной фабрики?!
— Я сказал, что мы студенты-режиссёры, снимаем социальный проект о памяти места. И что нам важна тишина. Они оказались сентиментальными, — Иван пожал плечами, но в его глазах мелькнула искорка чего-то похожего на самоиронию. — Видимо, я ещё не разучился доносить идеи до нужной аудитории.
Это было слишком. Слишком компетентно. Слишком… заботливо. Этот чёртов бывший айдол думал обо всём: о кофе, об акустике, об охране. И делал это не напоказ, а просто потому, что так нужно для дела. Для их дела.
— Почему? — сорвалось у Тилла прежде, чем он успел заткнуть себя.
— Почему ты всё это… — Тилл махнул рукой, охватывая и кофе, и охрану, и всё остальное. — Так погружён? В этот проект. В эти… детали.
Иван откинулся на спинку стула. Он смотрел не на Тилла, а на экран ноутбука, где замерло искажённое отражение в треснувшем зеркале.
— Потому что это первое за долгое время, что имеет значение, — сказал он на удивление просто. — Получится ли у нас передать эту… хе-хе, атмосферу? Если получится, то значит, я могу создавать что-то настоящее. Значит, я не просто пустая рама. Значит, всё это… — он жестом обвёл комнату, универ, свою прошлую жизнь, — было не просто бессмысленной клоунадой. Был путь сюда.
Тилл слушал, и каждый удар его сердца отдавался где-то в горле, тяжёло и гулко. Он понимал. Боже, как он понимал. Ведь он сам писал сценарий как последнее доказательство, что он не жалкий фанат, а творец. Что его внутренний мир имеет ценность. Что он существует.
— Не будет тебе покоя, — хрипло проговорил Тилл, глядя на свои руки. — От прошлого. Всегда будут цепляться.
— Знаю, — кивнул Иван. — Но теперь, кажется, это не только моя проблема. Это наша общая помеха. С ней можно бороться.
Слова, простые и страшные в своей простоте, вошли в Тилла, как тёплые лезвия. Он чувствовал, как его защитная оболочка, этот склеп из обиды и чёрного бархата, даёт трещину. Не из-за напора извне. А из-за тепла, которое пробивалось изнутри. Тепла, которое он сам, чёрт побери, начал генерировать.
— Не делай из этого душещипательную драму, — с трудом выдавил он, пытаясь вернуть себе контроль. — Мы просто делаем проект.
— Конечно, — согласился Иван, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он не стал давить. Не стал настаивать. Он просто принял эту отмазку, оставив правду висеть в воздухе между ними.
Они доработали ещё час. Когда собрались уходить, Тилл, чтобы что-то сказать, чтобы заглушить навязчивый гул в голове, пробормотал:
— Не за что, — Иван улыбнулся. Новой, маленькой, чуть усталой, но настоящей улыбкой. И от этой улыбки у Тилла перехватило дыхание. Потому что она была не для него. Она была просто… реакцией.
Тилл быстро вышел в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках. Он шёл к себе, и в голове, поверх хаоса, вдруг проступила ясная, неоспоримая мысль.
Он боялся не того, что Иван снова станет «Чёрным принцем». Он боялся, что Иван так и останется вот этим сосредоточенным, немного уставшим, искренним парнем, который видит его насквозь и при этом не отворачивается, который защищает общее пространство.
Он боялся, что этот человек, настоящий, а не нарисованный, ему… понравится. Не как кумир. Не как объект болезненной одержимости из прошлого. А как человек. Со всей своей сложностью, своей болью, своей чёртовой устойчивостью и своим тихим, не требующим ничего взален, вниманием.
И это было страшнее любой ненависти. Потому что ненависть можно было хранить, как трофей, в своём склепе. А это… это чувство требовало жизни. Оно требовало выйти на свет. Рисковать. И, возможно, снова получить боль. Но на этот раз не от равнодушия кумира, а от отказа человека. Или, что было ещё страшнее, от взаимности, которую он, Тилл, отвыкший от всего человеческого, мог просто не потянуть.
Он заперся в своей комнате, прислонился спиной к холодной двери и закрыл глаза. В темноте под веками горело лицо Ивана, сосредоточенное, уставшее, улыбающееся своей новой, маленькой улыбкой. Тилл сам непроизвольно улыбнулся, покрываясь легким румянцем.