12 глава (POV Тилл.)
Тилл не отдёрнул ладонь сразу.
Это было первое, что его смутило. Не сам факт касания, в их деле это было неизбежно, а продолжительность этого безмолвного разговора. Репетиционная была погружена в полумрак, слышно было лишь тихое гудение процессора и редкие шаги в коридоре за дверью. В воздухе пахло пылью, тёплым пластиком аппаратуры, остывшим кофе и той особой, вязкой усталостью, что накапливается к концу долгого периода съёмок.
Он сидел, глядя не на мерцающий монитор с замершим кадром, а на место соприкосновения их рук. Свою, лежащую сверху, и руку Ивана. В уме не было мыслей, только отчётливое, физически ощутимое, неприятно ясное осознание: если он сейчас не отойдёт, не прервёт этот контакт, что-то изменится в его существе.
Ранее он всегда уходил. Всегда находил выход, громкий или тихий, резко захлопнутый или вежливо прикрытый. Уход являлся его ведущим, заученным до автоматизма умением, его последней линией защиты. Но сейчас выход существовал лишь в теории, где-то там, за спиной. В реальности же была лишь эта ладонь, теплая, не требующая, не сжимающая, не хватающая.
И Тилл осознал, что слышит дыхание Ивана. Оно было чуть медленнее, глубже, чем обычно. Это открытие показалось ему нелепым и пугающе личным, он различал дыхание человека, которого десятилетиями обещал не допускать ближе строго очерченной рабочей дистанции.
Он всё же переместил руку прочь.
— Завтра, — проговорил он. – Доделаем цветокоррекцию.
Они вышли из репетиционной почти одновременно, но не вместе. Между ними сохранялось расстояние. Можно сказать, неловкое.
В последующие дни Тилл начал подмечать детали, которые не желал замечать. Они входили в его поле зрения неспешно, как первые струи дождя по стеклу.
Он видел, как Иван изучает сценарий, глазами человека, который вчитывается в паузы, ищет, почему персонаж лукавит, откуда берётся эта конкретная интонация обмана. Он видел, как Иван слушает, не перебивая, ни при каких обстоятельствах не перебивая, сначала дослушивает до конца, даже если его взгляд уже становится непроницаемым от несогласия. И он видел, как эта твёрдая, нерушимая правильность Ивана порой давала тончайшие трещинки: слишком точная, как скальпель, фраза; слишком знакомая, близкая усталость в уголках глаз; миг отрешённости, когда он смотрел в окно, а не в учебник режиссуры.
Это было рискованно. Рискованнее прямого противостояния.
Потому что Тилл вдруг, с отстранённым страхом, уличил себя в том, что ждёт их следующих встреч не из-за работы, не из-за обязанности. Он приходил в пустые аудитории рано, объясняя это, больше себе, что хотел подготовить сюжет к встрече, но всякий раз фиксировал: Ивана ещё нет. Или — он уже здесь, сидит у окна, и в помещении от этого делается… спокойнее. Или теснее. Или всё это заодно.
Это возвращало старый, привычный ужас, но отлитый в новую, более изощрённую форму. Прежде он смотрел на этого человека снизу вверх, с позиции бывшего фаната, пленённого местью. Теперь он смотрел сбоку, почти на одном уровне. И это пугало сильнее. Сильнее, поскольку исчезала граница, которую он сам себе начертил.
Они находились в пустой базе для репетиций. В зале пахло старым деревом пола, пылью от потрёпанных кулис. Стены были потёрты, а большие зеркала по углам заклеены лоскутами малярного скотча.
— Рана слишком аккуратная, — произнёс Тилл, не поднимая взгляда от разложенных на полу набросков грима — Она выглядит как украшение, а так не бывает.
— Бывает, — тихо, почти отстранённо ответил Иван. Его голос гудел в тишине помещения. — Если человек привык её прятать.
Тилл усмехнулся, звук вышел резким.
— Ты опять берёшь на себя роль психолога.
— Нет, — Иван замолчал, его взор был устремлён на одно из заклеенных зеркал, словно он видел там что-то кроме собственного смутного отражения.
Тилл медленно поднял голову. Иван не смотрел на него, он продолжал вглядываться в тусклое стекло, словно ведя беседу не с присутствующим человеком, а с тем фантомом в зеркале, который был и им, и не-им.
— Ты же осознаёшь, — продолжил Иван тем же ровным тоном, — что если мы сделаем её более явной, неровной… это будет не выглядеть как наша изначальная задумка. Это будет выглядеть как признание уязвимости, выставляя её напоказ.
— Или как искренность, — возразил Тилл, и его собственный голос показался ему чуждым.
— Или как мольба о сочувствии.
— Ты боишься сочувствия? — вопрос вырвался наружу прежде, чем он подумал что сказал.
Иван наконец обернулся и взглянул на него, без привычной улыбки, глаза были совершенно ясными и измученными.
— Я боюсь к ней привыкнуть, боюсь начать ждать её, а затем начать требовать.
Тилл отвёл взор первым. Он всматривался в мысок своего ботинка, оставившего на старом паркете маленькую вмятину.
— Тогда оставим ровным, — сказал он, и его голос прозвучал сипло от внезапной сухости в гортани.
— Хорошо, — просто произнёс Иван. И после долгой тишины, выдохнул: — Спасибо, Тилл.
Благодарность была за понимание, за то, что не стал препираться, не стал утешать. Тилл уловил это без единого слова.
В ту ночь он долго не мог заснуть.
Он лежал на спине, смотря в потолок, где свет фонарей с улицы отбрасывал мерцающие, расплывчатые прямоугольники. И перебирал в уме доводы, один за другим, как чётки.
– Это не влюблённость, это рабочее сближение, это естественный итог совместного, отнимающего все силы труда, это временно, завершится проект, и всё развеется, это просто реакция на хронический стресс, отыскание точки опоры, это просто человек, который впервые увидел его настоящего.
Последний довод был наиболее опасным, и правдивый.
Потому что Тилл внезапно, с ясностью осознал: он желает, чтобы Иван видел его дальше, глубже. Не только сценарий и раскадровки, а его целиком. Со всеми трещинами, со всем беспокойством, со всей этой нелепой, неудобной человеческой сущностью, и одновременно, с той же силой, ему хотелось укрыться, свернуться в клубок, раствориться в темноте, снова стать неуловимым и недосягаемым.
Любовь, если это была она, страшила его не как чувство, чувства были знакомы, с ними можно было найти общий язык. Она пугала его как факт.
А Тилл ещё не был уверен, что умеет быть рядом, не убегать и не уходить.
На следующий день, когда уже стемнело и проходы опустели, Иван задержал его у выходной двери.
— Тилл, буквально секунду! — произнёс он сразу, словно заранее снимая с себя возможное обвинение в давлении. — Но мне нужно кое что сказать, хорошо? Могу?
Тилл кивнул, не в состоянии выдавить звук.
— Я.. эм. Заметил, что… Ай неважно, в общем. Ты волен в любой момент отступить, — продолжил Иван, — В любой. Я это замечу и приму, только сообщи мне об этом, мне.. правда важен этот проект и, наверное, хаха, ты?
Тилл смотрел на него. Смотрел на знакомые черты облика, которые в полумраке вестибюля казались чужими и непривычными, на твёрдую линию сомкнутых губ, на тень от ресниц, ложившуюся на скулы, на его неровный зуб.
— Ты… идиот?, — наконец проговорил Тилл, и его голос прозвучал приглушённо, — С чего ты это взял? Что я хочу отступить?
— Ну.., — тихо, почти шёпотом ответил Иван. — Просто на всякий.
— Тогда не неси больше ерунды, — сказал он,. — И не смеши такими фразочками героя.
Иван кивнул, и в уголках его глаз, на мгновение, дрогнула лёгкая, почти невидимая улыбка.
И в этот самый миг Тилл с полной ясностью осознал две вещи. Первое, он неимоверно боится. Второе, что куда ужаснее, он уже не просто боится, он желает, чтобы эти деловые отношения оказались оправданным. Чтобы бросок в неизвестность стал падением куда-то, а не в пустоту.
И именно это последнее делало всё по-настоящему устрашающим.