9 глава (POV Иван)
Тишина после того, как отгремели их слова в заброшенной проходной, звенела в ушах Ивана ещё долго. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, но странно лёгким. Он сказал самое главное. И мир не рухнул. Тилл не сбежал и не набросился с кулаками. Он просто стоял там, признаваясь в том, что строит себе склеп. Это было больше, чем Иван смел надеяться. Тилл все таки открылся.
Обратная дорога в электричке была похожа на возвращение из параллельного мира. Снаружи мелькали те же унылые пейзажи, но внутри него всё перестроилось. Он больше не был просителем, пытающимся заслужить прощение. Он стал… участником. Участником этой странной, болезненной правды, которую они наконец-то вытащили на свет, как гниющую занозу.
Мотивация была проста и сложна одновременно: не дать этому новому, хрупкому пониманию уйти в песок. Не позволить ни Тиллу, ни самому себе снова надеть маски и спрятаться за старые роли. Он видел, как Тилл в электричке, глядя в окно, сжимал и разжимал кулак, явно нервничает. Иван не стал ничего говорить. Просто существовал рядом. Потому что иногда присутствие это единственный мост, который можно предложить, когда все слова уже сказаны и повисли в воздухе тяжёлыми гирями.
Но жизнь, как известно, не терпит вакуума. И если ты перестаёшь играть одну роль, мир спешит надеть на тебя другую.
Следующая неделя прошла в интенсивной работе над проектом. Они общались коротко, по делу, но теперь в переписке не было холодных ответов. Была сдержанная, почти профессиональная вежливость, под которой тлели угли невысказанного. Они договорились встретиться в университетской студии, чтобы обсудить раскадровки и окончательно утвердить локации. Иван пришёл раньше, расставил стулья, приготовил распечатанные эскизы. Он наслаждался этой простой, технической подготовкой. Это было осязаемо. Это было реально.
Тилл вошёл, кивнул, скинул на стул чёрный рюкзак.
— Начнём? — как всегда, без прелюдий.
— Да, — Иван разложил листы. — Я продумал движение камеры в сцене у зеркала. Если мы возьмём…
Дверь студии с скрипом открылась. На пороге замерла группа студентов с операторской кафедры, человек пять. Впереди — Джувон, самоуверенный парень с дорогой камерой на шее, известный тем, что снимал «модные» клипы для местных рэперов. Его взгляд скользнул по Тиллу с лёгким презрением, а потом упал на Ивана. И остановился. В глазах Джувона что-то щёлкнуло.
— Ого, — растянул он, и в его голосе зазвенела фальшивая, сладковатая нота узнавания. — Иван, да? Мы как раз тебя искали.
Иван почувствовал, как по спине побежали мурашки. Старый, знакомый ужас. Как его личность, выстроенная годами, рушится.
— Чем могу помочь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Он почувствовал, как Тилл за его спиной замер, будто уловил опасность.
— Да так, проект у нас культурный, — Джувон вошёл в студию без приглашения, его свита потянулась за ним. — Про современную мифологию. И тут нам говорят «да у вас же в универе легенда учится! Сам Чёрный принц». Мы думаем — классно. Снимем про тебя корометражку. Ну, типа, «бывшая звезда, а ныне — простой студент». Контраст, драма. Народ схавает.
Воздух в студии стал густым и тяжёлым. Иван видел, как пальцы Тилла, лежавшие на столе рядом с раскадровкой, резко сжались в кулак. Он видел, как по лицу Тилла прошла тень холодного разочарования. Снова цирк, будто говорило это выражение.
— Я не интересен как персонаж, — твёрдо сказал Иван. — И я не даю интервью о прошлом. Я сейчас занят другим проектом.
— Да ладно, не скромничай! — Джувон фамильярно хлопнул его по плечу. Иван едва сдержал порыв отшатнуться. — Всего пару вопросов. Ну, типа, «скучаешь по сцене?», «как одногруппники реагируют?»… А, это кто? — Он наконец заметил Тилла. — Твой… партнёр по проекту? О, готик. Круто. Можно будет и тебя в кадр взять, контраст ещё тот: бывшая поп-звезда и мрачный гот. Охуенно же!
Тилл медленно поднял голову. Его глаза, холодные и плоские, как лезвия, уставились на Джувона.
— Чего? — Джувон притворно-недоуменно поднял брови.
— Я сказал убирайся. Я дополню ещё, убирайся нахуй. И забери свою паршивую камеру и своих паршивых подпевал. Вы мешаете работе.
Джувон покраснел. Его самомнение не могло стерпеть такого, да ещё перед публикой.
— А ты кто такой, чтоб указывать? Мы с Иваном по-взрослому говорим. Ему же пиар не помешает, верно, Иван? А то как-то тихо стало про тебя. Подогреть интерес…
Иван встал. Медленно. Каждое движение давалось с усилием, будто он поднимал тяжесть. Он встал между Джувоном и столом, за которым сидел Тилл.
— Джувон, — сказал он. Голос, к его собственному удивлению, звучал ровно, низко, без тени старой слащавой интонации — Ты не понял. Это не просьба. Ты уходишь. Сейчас. И забываешь дорогу в эту студию. Никаких сьемок.
— И что ты сделаешь? — фыркнул Джувон, но в его голосе уже пробивалась неуверенность. Он привык к тому, что Иван из прошлого улыбчивый, удобный, неконфликтный.
— Я сделаю так, что твой «культурный проект» не получит ни одного помещения в этом корпусе. Я сделаю так, что тебе будет проще перевестись, чем ходить по этим коридорам. Я не «бывшая звезда». Я студент, который знает расписание декана и имена всех завхозов. И который устал от таких, как ты.
Он не повышал голос. Он просто говорил. И в его словах была та самая усталая, каменная решимость, которую он когда-то тратил только на то, чтобы не сломаться под гнётом контракта. Теперь он направил её на защиту.
Джувон замялся. Его свита перешла в
неуверенное переминание с ноги на ногу.
— Ладно, ладно, не кипятись, — буркнул он, отступая к двери. — Идея была клёвая, а ты… ну ты понял. Пошли, ребят.
Они ушли, громко хлопнув дверью. В студии воцарилась оглушительная тишина. Иван стоял, всё ещё чувствуя прилив адреналина в висках. Он боялся обернуться. Боялся увидеть на лице Тилла ту самую гримасу отвращения.
— И… — раздался сзади голос Тилла. Он говорил медленно, обдумывая слова. — Этот… поток сознания про завхозов и декана. Это импровизация, или у тебя и правда есть план мести на трёх листах?
Иван обернулся. Тилл не смотрел на него с отвращением. Он смотрел с… оценкой. И с едва уловимым, спрятанным глубоко в уголках глаз, интересом.
— Импровизация, — честно признался Иван, опускаясь на стул. Руки у него слегка дрожали. — Но при необходимости я этот план составлю.
Тилл хмыкнул. Это было почти что одобрение.
— Наглые сволочи, — процедил он, глядя на дверь. — Упыри.
— Да, — Иван провёл рукой по лицу. — Прости. Я… не думал, что это так всплывёт. И прямо здесь.
— А где ты думал? — Тилл откинулся на спинку стула, взял в руки карандаш и начал вертеть его в пальцах. — Это твоё прошлое. Смотри, не запачкай других.
Это было настолько точное и лишённое осуждения наблюдение, что Ивану стало легче.
— А я… я запачкал? — спросил он, имея в виду их проект, их хрупкое перемирие.
— Нет. Ты его прогнал. Наконец, по-нормальному. — Он не стал уточнять, чем. Но Иван понял. – Господи, я иногда устаю говорить с тобой умными словечками.
— Не за что, — отрезал Тилл, но уже без прежней резкости. Он ткнул карандашом в раскадровку. — Вернёмся к работе? Этот ублюдок съел десять минут нашего времени.
И они вернулись. Но что-то изменилось в самой атмосфере обсуждения. Когда Тилл говорил:
– Здесь камера должна дрожать, как от холода.
– Можно сделать это не механически, а как… пульс самого зеркала. Неровный, сбившийся.
И Тилл, после секундного раздумья, кивал.
Это было сотрудничество. Настоящее. В котором прошлое не исчезло, но было отодвинуто в сторону, как ненужный, шумный зритель.
Перед уходом, собирая вещи, Тилл не глядя бросил.
— Этот Джувон… он может навредить. Выложить что-то в сеть. Нарыть старых фоток.
— Знаю, — вздохнул Иван. — Я подумаю, что делать.
— Не думай один, — резко сказал Тилл, застегивая рюкзак. — Если начнётся… это уже касается и проекта. И, соответственно, меня проинформируй.
— Хорошо, — согласился Иван. — Проинформирую.
Они вышли из студии в пустой вечерний коридор. Шли молча, но атмосфера поменялась.
У своего этажа Тилл остановился.
— Тот парень, ну Джувон…— Тилл смотрел куда-то в сторону огнетушителя на стене. — Он, наверное, даже не понял, что ты сегодня сделал. И зачем.
Иван почувствовал, как в груди что-то сжимается.
Тилл наконец посмотрел на него. В его тёмных глазах горел сложный огонь из воспоминаний, боли, и чего-то нового.
— Начинаю, — сказал он коротко. И, развернувшись, пошёл к своей двери.
Иван остался один в коридоре. Но одиночество это было иным. Не таким гулким и пугающим, как раньше. Потому что теперь в нём был отголосок чужого шага, чужого голоса, сказавшего «начинаю».
Он вернулся в свою комнату. На столе по-прежнему лежал незаконченный портрет Тилла. Иван взял карандаш. И начал прорисовывать тени вокруг глаз. Не чтобы сделать образ мрачнее, а чтобы показать глубину. Чтобы показать, что за этой колючестью, за этой броней из чёрного бархата и сарказма — есть объём. Есть жизнь. Сложная, травмированная, но настоящая.
И он, Иван, больше не боялся вглядываться в эту глубину. Потому что и в его собственной, наконец, появились очертания. Не плоского изображения с обложки. А сложного, многогранного человека, который может защищать то, что ему дорого. Который может сказать «нет». Который может, дрожа от адреналина, отстаивать свой маленький, хрупкий, настоящий мир.