11 глава (POV Иван).
После того субботнего дня на фабрике что-то окончательно сместилось в фундаменте мира Ивана. Он больше не балансировал на краю вины и надежды. Он твёрдо стоял на новой, пока ещё неуютной, но своей земле. А в центре этого нового ландшафта, как магнитный полюс, находился Тилл.
Мотивация Ивана теперь обрела болезненную чёткость. Она заключалась в двух взаимосвязанных вещах: во-первых, защищать и завершить их проект, который важен ему и Тиллу. Во-вторых, и это было страшнее, не спугнуть зарождающуюся между ними тишину, в которой звучало нечто большее, чем перемирие. Он начал ловить себя на мыслях, которые выходили далеко за рамки профессионального интереса. Ему было интересно, что Тилл читает, кроме сценариев. Какую музыку слушает, когда не строит мрачные миры. Смеётся ли он когда-нибудь по-настоящему, а не этим едким, саркастичным хмыканьем. Эти мысли были тихими, навязчивыми и очень личными.
Проект входил в самую сложную фазу, тоесть монтаж. Нужно было сшить воедино отснятые на фабрике кадры, записанный отдельно звук, графику. Это была ювелирная, нервная работа, где каждый кадр, каждый звук мог убить атмосферу. Они сидели в полутемной монтажной, лицом к большому экрану, заваленные чашками от кофе.
— Стоп, — резко сказал Тилл, жестом заставляя Ивана остановить воспроизведение. — Переход слишком гладкий, он очень режет глаз.
— Это стандартная съемка, — попытался возразить Иван, всматриваясь в последовательность, где «Король» приближался к зеркалу.
— Именно потому и режет! — Тилл повернулся к нему, и в его глазах горел тот самый фанатичный огонь творца, который Иван теперь умел отличать от гнева. — Здесь не должно быть плавности. Здесь должен быть... мм рывок? Как будто плёнка заедает, или сознание персонажа даёт осечку. Понял?
Иван посмотрел на кадры, затем на Тилла.
— Да, — сказал он. — Нужно больше плавности и меньше резкой амплитуды.
Тилл замер, удивлённо глядя на него.
— Именно, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало редкое, почти неприкрытое удовлетворение. — Ты… быстро схватываешь.
— Стараюсь, — Иван почувствовал, как по его щекам разливается тёплая волна от этого скупого признания. Он стал возиться с настройками, пытаясь реализовать задуманное.
Работали они молча, сконцентрированно. Плечи иногда почти соприкасались. Иван ловил запах Тилла, там пахло стиральным порошком, сигаретным дымом, а также чем то теплым. Запах, которому принадлежал только Тиллу. Этот запах сводил с ума.
— Ладно, хватит на сегодня, — наконец проворчал Тилл, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. — У меня глаза плывут.
Тилл не ответил. Он сидел с закрытыми глазами, и в тусклом свете его лицо, обычно искажённое гримасой раздражения или сосредоточенности, выглядело удивительно молодым и уставшим. Иван смотрел на него, и в груди что-то сжималось с такой силой, что стало трудно дышать. Это было больше, чем симпатия, больше, чем влечение. Это было узнавание, узнавание человека, чья хрупкость была спрятана за броней, чья рана зеркально отражала его собственную.
— Чего уставился? — не открывая глаз, пробормотал Тилл.
— Думаю, — тихо сказал Иван, не в силах отвести взгляд. — Какой ты… упорный, когда дело касается твоего дела или, точнее, мира?
Тилл медленно открыл глаза. В полутьме они казались абсолютно чёрными.
— А как иначе? — его голос звучал хрипло от усталости. — Если не лезть в это с головой, то можно так и остаться на поверхности. Делать что-то… бесполезное.
— Да... хотелось бы научиться погружаться в дело также, как ты
Тилл смотрел на него долго и пристально.
— Мм, не всегда, — честно признался Иван.
Они сидели в темноте, и тишина между ними снова стала живой, будто невысказанной.
— Иван, — внезапно, почти шёпотом, произнёс Тилл.
— Почему я вообще был тем, кем был. Жалким фанатом.
— Боялся, — ответил Иван. — Боялся, что если спрошу, ты решишь, что я пытаюсь поворошить прошлое.
— Боюсь. Но больше боюсь не спросить, если ты готов говорить.
Тилл вздохнул, снова закрыв глаза, будто собираясь с мыслями.
— В тех твоих песнях, — начал он медленно, — особенно в балладах… была фальшь. Тонны её. Но иногда, на самой высокой ноте, или в паузе перед припевом… голос ломался, и это… это было единственное, что казалось настоящим. Я цеплялся за эти секунды, потому что если в этом, самом фальшивом из миров, есть крупица чего-то настоящего, то, может, и во мне, самом жалком, есть что-то стоящее. Вот и вся мотивация, да.
Иван слушал, и ему казалось, что кто-то сжимает его горло. Он никогда не думал об этом так. Скорее, сам не задумывался.
— Я… я даже не задумывался, — прошептал он.
— А я выучил их наизусть, — горько усмехнулся Тилл.
Их взгляды встретились и замерли. В монтажной было тихо, только гул системного блока компьютера.
Он не думал, медленно, давая Тиллу время отстраниться, он протянул руку, положив ее на чужую.
Тилл посмотрел на его руку, потом на его лицо. Его собственные пальцы, лежавшие на коленях, дрогнули.
Они сидели так, не двигаясь, может, минуту, может, пять. Говорить было не нужно. Всё, что нужно было сказать, уже прозвучало.
Первым осторожно убрал руку Тилл.
— Завтра, — сказал он, вставая и отворачиваясь, чтобы скрыть лицо, которое покраснело. — Доделаем цветокоррекцию.
— Хорошо, — согласился Иван, чувствуя, как место, где лежала ладонь Тилла, всё ещё горит.
Он вышел из здания в прохладный вечер. Внутри него что-то открылось, широко открылось для возможности нового чувства. Он видел Тилла всего, с его язвительным умом и ранимой душой и он ничего не хотел менять. Он хотел просто… быть рядом, создавать что-то вместе. И, возможно, однажды снова коснуться его руки.
– Я влюблен по уши. О боже. - тихо признался себе Иван, смотря куда то вдаль.