7 глава. (POV Иван)
Работа с Тиллом стала для Ивана своего рода аскезой, отшельничеством, куда он сбегал от самого себя.
Первый, самый оглушительный шок — это то, что Тилл был чертовски талантлив. Не просто «интересно для любителя», а по-настоящему, глубоко, болезненно талантлив. Его сценарий не был подростковым бредом о вампирах. Это была выверенная, жестокая притча о двойственности, написанная с таким холодным, режущим взглядом изнутри, что Ивану после первого прочтения пришлось встать и выйти на балкон, чтобы просто подышать. Он понял тогда, с листками в дрожащих от возбуждения руках, что ввязался в настоящую, большую работу.
Второе открытие было еще более странным: с Тиллом-сценаристом было легко. Да, он был колючим, едким, говорил скупо и часто с раздражением. Но в этом раздражении не было театра. Не было игры на публику. Это была чистая, почти химическая реакция на неточность, на фальшь. Иван, за годы отточивший навык улавливать малейшие фальшивые ноты в голосах продюсеров, режиссеров, журналистов, ловил себя на мысли:
Тилл никогда не врет. Даже когда зол. Особенно когда зол.
И это была непривычная, головокружительная роскошь — общаться с кем-то, кто не ждал от него улыбки. Кто, кажется, даже предпочитал, чтобы он ее не включал.
Встреча в аудитории стала для него переломом. Он шел туда, как на минное поле, отключив внутри все, кроме профессионального интереса. И увидел одержимого творца. Тилл, говоря о «Тени», преображался. Его глаза, обычно прячущиеся за чёлкой или смотрящие сквозь тебя, загорались жёстким, ясным пламенем. Он щёлкал идеями, как костяшками чёток, его жесты становились резкими, уверенными.
А потом прозвучало слово от Тилла — шрам. Она идеально описывала весь сценарий, написанным Тиллом.
Иван почувствовал, как внутри что-то ёкнуло, будто замкнуло контакт в давно обесточенной схеме. Он не посмел поднять на Тилла взгляд, боясь спугнуть эту хрупкую, страшную искренность.
– Шрам. Значит, не просто ткань. Должен быть элемент… натянутой кожи, рубца. - Он говорил тихо, вживаясь в образ, уже видя его перед собой. Это было потому, что метафора оказалась идеальной, болезненной и точной. Он понял эту задумку. Потому что и сам был ею изнутри.
И когда пришла Мизи, случилось маленькое чудо. Иван представил Тилла по имени. И мир не рухнул. Никаких намёков, подмигиваний, шепота «это тот самый…». Просто коллега. Человек. В этом простом акте было больше исцеления, чем во всех его прошлых попытках извиниться.
После встречи он шёл по вечернему кампусу и ловил себя на странном ощущении. Тишине. Не внешней — вокруг гудели студенты, хлопали двери. А внутренней. Пропал тот надоедливый, фоновый гул, который преследовал его годами: гул необходимости нравиться, быть на высоте, соответствовать, улыбаться. С Тиллом он мог быть сосредоточенным. Молчаливым. Усталым. Даже неуверенным — когда не сразу находил визуальное решение и чувствовал на себе нетерпеливый, колючий взгляд. И это было… освобождением?
Он пришёл домой и сразу сел за стол. Выложил эскизы, свой рисунок-отклик, заметки. И задумался. За всем этим — холодной войной, обидой, профессиональным интересом — проглядывал теперь новый, тревожный контур. Он начал видеть в Тилле не призрак прошлого и не просто талантливого партнёра. Он начал видеть человека, чья хрупкость была спрятана за стальными шипами, чья глубина казалась бездонной. И это любопытство перерастало во что-то более личное, более опасное.
На следующее утро он получил от Тилла сухое сообщение:
Есть набросок сцены с диалогом. Проверишь на звучание? Ты ж актёр.
Иван прочитал сцену. Диалог был коротким: Тень и Король спорили о том, кто из них настоящий. Иван перечитал его несколько раз, вслух, пробуя интонации. И поймал себя на мысли, что представляет, как эти слова звучали бы в голосе Тилла — низко, с придыханием от скрытой ярости.
Он записал несколько вариантов на диктофон. Выбрал самые, на его взгляд, подходящие — сдержанные, с металлом в голосе. И отправил файлы.
Нормально. Второй вариант, где голос ломается на слове «ничтожество» — его и бери. Но делай еле заметно. Не как слезливую драму.
Иван рассмеялся. Впервые за долгое время искренне и не для камеры. Это был смех облегчения и странной, извращённой радости. «Нормально» от Тилла звучало как бурные овации. А «не как слезливую драму» было лучшей режиссёрской заметкой, которую он когда-либо получал.
Кажется, наш проект с готическим товарищем движется.
Ура! Он уже перестал хлопать дверью перед твоим носом и перешёл к конструктивной критике? Это прогресс, Иван. Только смотри…
Он подошёл к окну. На улице моросил осенний дождь. В его комнате, заваленной учебниками по Станиславскому и старыми, пыльными айдол-наградами, которые он так и не решился выбросить, пахло кофе и свежей бумагой. Пахло настоящим. Тишиной после долгого, долгого шума.
Иван взял карандаш. На чистом листе он начал рисовать портрет. Угловатые скулы, чёлка, почти закрывающая глаза, напряжённая линия рта. И эти глаза — в которых сейчас, он знал, горел сосредоточенный, колкий, живой огонь творца. Он рисовал не того мальчика из прошлого. Он рисовал Тилла. Того, кто есть сейчас.
И понимал, что забрался слишком далеко. Что обратного пути в равнодушие или простую вину уже нет. Он стоит на краю чего-то нового, глубокого и пугающего. И, как ни странно, ему было совсем не страшно. Было тихо. И в этой тишине наконец-то было слышно биение собственного сердца. Не того, что билось в такт поп-хитам под светом софитов, а того, что затихало и замирало годами в ожидании настоящего.
Тишина оказалась обманчивой. Она не была пустотой. Она была насыщена гулом тысяч мыслей, которые теперь, в отсутствии привычного шума одобрения, обрели голоса. И главным голосом стал внутренний диалог о Тилле.
Иван ловил себя на том, что мысли возвращаются к работе над проектом с навязчивой частотой. Он скрупулёзно прорабатывал эскизы, выискивал в библиотеке книги по истории костюма и психосоматике (как же иначе передать идею Тилла?), и каждый раз, находя удачную деталь, первой реакцией было желание обсудить это с ним. С Тиллом. Это стало настолько естественным, что он перестал замечать странность в себе.
Однажды вечером, завалившись на диван с грудой книг по текстилю, он получил сообщение.
В столовой на втором этаже. Нужно про локацию поговорить. 15 минут.
Сердце ёкнуло. Иван отложил книгу. Он посмотрел на себя в зеркало в прихожей: простой чёрный свитер, усталые глаза. Надеюсь, не отпугнет.
В столовой было почти пусто. Тилл сидел у окна, за стаканом чего-то тёмного, уткнувшись в ноутбук. Рядом лежала пачка сигарет и зажигалка. Он выглядел как персонаж из своего же сценария — сосредоточенный, замкнутый, немного потрёпанный вечером.
Тилл лишь кивнул, не отрываясь от экрана. Иван сел, ощущая знакомое, но уже приглушённое напряжение. Раньше оно было от страха и вины. Теперь — от чего-то иного. От ожидания той самой чистой, нефильтрованной реакции.
— Локация, — наконец проговорил Тилл, закрыв ноутбук. — Нужно старое, заброшенное зеркало. Целое. В рамке. Но чтобы в нём было видно трещины. Может, знаешь где его можно достать?
— М, знаю. Знаю одно место на заброшенной фабрике за городом. Там бывшая проходная. Зеркало висит. И оно… именно такое.
— Откуда знаешь? — Тилл впервые прямо посмотрел на него. В его взгляде было недоверие, смешанное с любопытством.
— Для одной короткометражки искали, — пожал плечами Иван. — Не подошло. Но запомнил. Там гулко. Может сработать.
Тилл молча наблюдал за ним несколько секунд. Его пальцы постукивали по пачке сигарет.
— Ладно, — наконец сказал он. — Покажешь в субботу.
Наступила пауза. Деловую часть исчерпали. По всем неписаным законам их странных отношений, Иван должен был вежливо удалиться. Но он не уходил. Просто сидел, смотря в окно на темнеющее небо. И ему было… спокойно. Не нужно было заполнять тишину пустой болтовнёй.
— Эй, Иван, — вдруг произнёс Тилл, и от этого у Ивана прошлись мурашки. Он медленно повернул голову, готовый ко всему. Но Тилл не улыбался язвительно. Он смотрел на него оценивающе, как на незнакомый экспонат. — Как ты выдерживал все раньше, когда был айдолом?
Вопрос был выстрелом в упор. Но прозвучал… будто бы Тилл интересовался им.
Иван откинулся на спинку стула, выпуская воздух.
— Кто сказал, что выдерживал?, — ответил он честно, и эти слова, сказанные вслух Тиллу, были как прыжок с обрыва. — Это, хехе, приведу в пример, как жить в комнате с кривыми зеркалами. Ты видишь только искажённые отражения себя. И ты начинаешь в них верить. Или делать вид, что веришь. А потом забываешь, где настоящее лицо.
Тилл слушал, не двигаясь. Его лицо было каменным, но глаза — живыми, внимательными.
— А теперь? — спросил он тихо.
— Ну, — Иван горько усмехнулся. — Они просто… перестали отражать. Остались пустые рамы. Иногда в них задуваешься и ждёшь, что появится отражение. А там — пустота. И это поначалу даже страшнее.
Он замолчал, боясь, что сказал слишком много. Боялся увидеть в глазах Тилла презрение к этой слабости. Но увидел что-то другое. Понимание? Нет, слишком сильно. Но что-то близкое к… признанию.
— У меня в сценарии есть строка, — произнёс Тилл, отводя взгляд к своей пачке сигарет. — «Король боится не утраты трона. Он боится, что, сойдя с него, он обнаружит, что трон был вшит ему под кожу. И он — всего лишь складка на роскошной ткани». Я её вычеркнул. Слишком… как-то странно звучит.
— Напрасно, — тихо сказал Иван. — Это… точнее некуда.
— В субботу, в десять. У ворот. Не опаздывай. — И, взяв ноутбук, пошёл к выходу, не оглядываясь.
Иван остался сидеть. Его руки слегка дрожали. Они не говорили о прошлом. Они говорили о сути. И Тилл услышал. Как… союзник по несчастью. Как человек, который тоже что-то понимает о масках и пустотах.
Вернувшись в комнату, он увидел незаконченный портрет на столе. Тилл на рисунке смотрел с колким, живым взглядом. Иван взял карандаш, но не стал ничего дорисовывать. Он просто сел напротив и смотрел. На этого странного, талантливого, ранимого парня, который когда-то собирал его фотографии, а теперь вычёркивал из сценария слишком честные строки.
«Не влюбись», — предупреждала Мизи.
Но страх теперь был другим. Он боялся не влюблённости. Он боялся разрушить эту хрупкую, новорожденную понятность, что зародилась между ними. Эта понятность была дороже любого чувства. Она была как чистый лист после бесконечных исписанных страниц с чужими текстами.
В субботу. У ворот. Он будет ждать его чтобы показать то треснувшее зеркало. И, возможно, увидеть в его отражении что-то новое. Просто Ивана. И рядом просто Тилла.
Это было страшно. Но впервые за долгие годы этот страх был смешан не с отвращением к себе, а с щемящим, мучительным интересом к другому человеку. Интересом, который не имел ничего общего с обожанием толпы.