О, ты мой фанат? #1
Дни, когда Иван считал, что он на пике своей популярности, пролетали как один миг, яркий и ослепительный. Со стороны это выглядело как бесконечный праздник, триумф, увенчанный криками обожания. Но в правде этих дней, известной лишь ему одному, скрывалась иная история. Айдолом быть непросто — это была не фраза из интервью, а суровая, ежедневная реальность, высеченная из гранита усталости.
Его мир сузился до размеров тренировочного зала сзеркальными стенами, где отражения множились до бесконечности, повторяя каждое движение, каждый взмах рукой до тех пор, пока оно не становилось безупречным. И затем — снова. Музыка била в виски монотонным пульсом, ноги горели огнем, а мышцы ныли глухой, привычной болью. Он забивал на свое здоровье, запивая усталость горьким кофе и глуша головную боль таблетками, лишь бы успеть, лишь бы выдать на сцене тот самый идеал, которого от него ждали.
Все физические, да и моральные трудности свалились на его плечи невидимым, но невероятно тяжелым грузом. Были дни, когда он ловил себя на том, что забывает звук собственного голоса в обычной жизни — ведь на сцене он говорил и пел чужими, заученными интонациями. Каждый день, выходя на публику, он совершал маленькое чудо трансформации. Усталость и сомнения тонули где-то глубоко внутри, а на поверхность выплывала лишь безупречная маска.
Он очаровывал всех своей мимикой — то насмешливой полуулыбкой, то пронзительным, полным мнимой грусти взглядом из-под чёлки. Он мастерски создавал вокруг себя ту самую ауру «черного» принца, холодного, недоступного, но бесконечно манящего. Это был образ, спектакль, в который он погружался с головой.
А за пределами сцены... Тишина раздевалки, густая и давящая после оглушительного гула стадиона. Пустой взгляд в потолок автобуса, везущего на следующую съемку. Одиночество в самом центре толпы. Но стоило ему вновь появиться в свете софитов, как фанаты трещали со всех сторон — море светящихся браслетов, разрывающее тишину имя, выкрикиваемое тысячами глоток.
И в этом заключался главный парадокс его пика: он парил на самой вершине, но каждый миг этого полета требовал такой жертвы, что порой он с тоской смотрел на обычных людей, твердо стоявших на земле.
Но в этой блестящей реальности айдола была одна колючая, неудобная и совершенно непредвиденная проблема. Иван был всего лишь школьником, запертым в клетке расписания и учебников. И он был настолько популярен и там, что эта слава начала просачиваться через стены школы, смешиваясь с его сценическим образом в странный, неуправляемый ураган.
Он ожидал, разумеется, внимания девчонок. Взглядов из-за угла шкафчиков, шепота на задних партах, записок на обложке тетради. С этим он бы справился играючи, это было частью роли. Но он никак не ожидал такого же, а порой и более неловкого, внимания со стороны парней. Как раз одним из них оказался тот самый парень из его параллели, который сейчас бежал за ним по коридору, словно назойливая тень.
– П-погоди… Иван, можно тебя на секунду? — послышался сдавленный, неуверенный голос позади спины, пробивающийся сквозь гул школьной перемены.
Иван повернулся, и на его лице, будто по накатанному сценическому рельсу, мгновенно отпечаталась фальшивая, но безупречно отрепетированная улыбка. Маска «черного принца» опустилась на место, холодная и вежливо-отстраненная.
Перед ним стоял парень, ростом чуть ниже него, немного сгорбившийся, будто постоянно пытавшийся стать еще незаметнее. Несколько неопрятных, выбившихся темных прядей падали на лоб, нарушая строгие школьные правила. Он неловко переминался с ноги на ногу, его пальцы то и дело тянулись поправить то галстук, то манжет пиджака, будто форма была ему на три размера велика и враждебна. В его глазах читалась смесь обожания и паники. Как его звали… В голове у Ивана, забитой текстами песен и графиками, вспыхнуло смутное воспоминание.
– Что такое? Вновь подписать альбом? — с легким, едва уловимым раздражением, которое он уже не счел нужным полностью прятать, произнес Иван. Его голос прозвучал плоским, лишенным той чарующей глубины, которую он использовал на сцене.
Тилл. Точно, так его и звали. Имя всплыло из глубин памяти, как случайный сор. Тихий, ничем не примечательный Тилл из кабинета химии.
Юноша кивнул так быстро и резко, словно боялся, что любая задержка заставит Ивана передумать. Он протянул ему потрепанный тематический альбом, куда уже была вклеена пара криво вырезанных фотографий со сцен. Иван, чувствуя тяжесть в каждой мышце после ночной репетиции, уставше вздохнул. Он почти механически взял предложенный маркер из слегка вспотевших пальцев Тилла, щелкнул колпачком и, не глядя, вывел на глянцевой странице свой сценический росчерк — размашистый и ни к чему не обязывающий.
Передав альбом обратно, он даже не встретился с Тиллом взглядом, просто развернулся и пошел вперед по коридору, растворяясь в толпе одноклассников, не оборачиваясь. За спиной осталась тишина, более громкая, чем все крики фанатов.
– Раздражает уже, — пробурчал Иван себе под нос, сунув руки в карманы и чувствуя, как фальшивая улыбка наконец сползла с его лица, оставив лишь усталое раздражение. Эти постоянные вторжения в его и без того разорванную на части жизнь, эта путаница между ним настоящим и тем, кого они все видят на экране… Это было хуже любой физической усталости. И хуже всего было то непонятное, выбивающее из колеи чувство, которое он ловил во взгляде таких, как Тилл. Это было не то обожание, которое он понимал и которым умел управлять. Это было что-то другое, незнакомое и оттого еще более назойливое.
***
Но ничто не вечно, как бы ни хотелось порой остановить мгновение или, наоборот, промотать вперёд тягостные главы. Вот уже отгремел выпускной, отзвучали фанфары последнего концерта, и контракт, наконец, истёк. Воздух, который так долго был густым от грима, пота и ладана массового обожания, вдруг стал свеж и прозрачен. Иван больше не айдол. Он стал нормальным, как все. И в этой нормальности была не горькая потеря, а сладкая, долгожданная свобода.
Он поступил на профиль, который любил всей душой, — на актерское мастерство. Не на шоу-бизнес, не на продюсирование, а именно на то искусство перевоплощения, где важна глубина, а не только безупречный имидж. Где можно играть не только «чёрных принцев», но и стариков, негодяев, романтиков — кого угодно. Он давно мечтал об этом, тихо, про себя, пока красил губы перед выходом на сцену.
И в университете, слава богу, за прошедшие несколько лет его былая популярность окончательно стихла, превратилась в смутную городскую легенду для тех, кто был младше. Его лицо больше не мелькало на всех билбордах, а значит, можно было надеяться, что вряд ли кто-то вспомнит, кто такой Иван «тогда». Сегодня был день, который он ждал с трепетом: первый курс, первая пара и первое впечатление. Нужно постараться, чтобы заслужить уважение, а не обожание, и заработать связи, верно? Всё начинается с чистого листа. И начать он решил с общежития.
Проходя по длинному, пропахшему свежей краской и дошираком коридору, он со всеми новыми соседями здоровался, был подчёркнуто вежлив и открыт. Улыбка на его лице наконец-то была не фальшивой ширмой, а искренней, немного робкой попыткой начать всё заново. И вот мимо его фигуры, увлечённо изучающей список на двери, прошла знакомая макушка — розовая, как первая весенняя петуния.
О, Мизи. Его бывшая одноклассница, та самая, которая могла закатить глаза на его айдольские пафосные высказывания и назвать его просто тем, кем он является. Хорошая знакомая в том мире, где настоящих друзей почти не осталось.
– Мизи? — окликнул её Иван, и в его голосе прозвучала неподдельная радость.
Девушка обернулась, её глаза широко распахнулись от удивления, а затем заискрились озорными искорками.
– О, это же великий Иван, снизошедший до смертных! Давно зачесался в актёры? — Мизи радостно улыбнулась, без тени былой издевки, и подошла к нему, оглядывая с ног до головы.
Да, Мизи изменилась и в то же время осталась собой. Ярко-розовые волосы, её фирменный знак, отросли и теперь спадали мягкими волнами до лопаток, слегка закручиваясь на концах. В росте она не изменилась, всё так же едва доставала ему до плеча, но во всём её облике, в уверенной осанке и спокойном взгляде чувствовалось, что она явно повзрослела. Повзрослела по-настоящему, а не наигранно, как это часто бывает.
– Ты же прекрасно знала, как я с пятого класса грезил этой сценой, — Иван усмехнулся, и улыбка его наконец достигла глаз, согревая всё лицо. — Не терзай моё хрупкое эго, только-только отдышался после всех этих «черных принцев». Здесь я просто Иван, новичок. Обещаешь не разглашать моё «темное» прошлое?
Он произнёс это шутливо, но в его словах сквозила искренняя просьба. Встретить здесь, в этом новом мире, кого-то из прошлого — неожиданная удача. Особенно если это тот, кто помнил его не только в блеске софитов, но и списывающим алгебру на перемене.
– Посмотрим на твое поведение, паинька, – Мизи скрестила руки на груди, изобразив строгую начальницу, но глаза её смеялись. – Обзавелся уже новыми жертвами… тьфу, то есть, знакомыми? Хочешь, замолвлю за тебя словечко своим соседкам? Они как раз обожают… хм… загадочных личностей.
Разговор, начавшись с лёгкого подтрунивания, незаметно растекся по всем возможным руслам, как вода после дождя. Они болтали, кажется, больше часа, устроившись на подоконнике в коридоре. Было невероятно приятно и легко говорить ни о чём и обо всём сразу: о дурацких учителях, о том, как пахнет мел в их старой школе, о сложностях общежительской кухни, где на две конфорки претендует пять этажей. Это было как вернуться в ту редкую, настоящую жизнь, что текла где-то параллельно его айдольской карьере.
Но в самый разгар обсуждения достоинств местной столовой (Мизи клялась, что котлеты там делают из геологических пород), Иван краем глаза заметил чьи-то знакомые, но неуловимо изменившиеся пепельные волосы в дальнем конце коридора. Он провёл взглядом за мелькающей фигурой, которая скрылась за углом. Стройная догадка, похожая на лёгкий укол, кольнула его в памяти.
Ага, Тилл? Серьёзно? Не может быть.
Мысль показалась такой нелепой, что он тут же отогнал её, вернувшись к спору о котлетах. Совпадение. Просто парень со схожей стрижкой. Вселенная не настолько иронична.
Попрощавшись с Мизи, договорившись созвониться на выходных, Иван в задумчивости побрёл к своей комнате. И вот он снова увидел ту самую фигуру – парень исчезал в комнате ровно напротив. В голове у Ивана щёлкнул выключатель. Так, стоп. Это уже не случайность. Это закон подлости в чистом виде.
Закончив диалог и сделав вид, что просто проверяет почту на телефоне, он подошёл к злополучной двери, которую только что заприметил. На ней висел самодельный брелок в виде черепа и табличка «Постучишь – сломаю челюсть». Иван фыркнул. Ну конечно. Стильно, мрачно, очень по-юношески. Интересно, что о таких табличках думает вахтерша?
Он постучал, убрав руки за спину в невольном жесте, до боли знакомом по прошлой жизни – жесте ожидания. Внутри послышалась возня, а затем дверь распахнулась. И перед ним явилась… необычная, чтобы не сказать сюрреалистическая, картина.
Перед ним стоял парень. Да, это был Тилл, но словно прошедший через горнило эстетической революции. Его пепельные волосы были теперь модно и небрежно уложены, несколько прядей падали на лицо, подчеркивая резкие скулы. Глаза были искусно подведены черным карандашом – не так, как это делал Иван на сцене, а с явным упором на готическую (может эмо? Иван не разбирается) эстетику. Его одежда представляла собой ассиметричный балахон чёрного цвета, местами нарочито порванный (видимо, в угоду стилю, а не бедности), а на руках красовались кожаные перчатки с отрезанными пальцами, обнажающими фаланги.
Иван, действуя на автопилоте вежливости и лёгкого смущения от этой театральной встречи, произнес с полуулыбкой:
– О, привет. Ты же… тот самый мой фана…
Дверь захлопнулась прямо перед его носом. Створка едва не задела кончик его носа, заставив отшатнуться.
Иван замер, уставившись на деревянную поверхность, на которой теперь виднелась лишь забавная наклейка с мрачным единорогом.
– Чего? – выдавил он вслух, оглядывая пустой коридор, будто ища свидетелей этого страннейшего акта мелкой, но эффектной мести. Он медленно моргнул. Неужели он так и не простил мне тот маркер? Или альбом?
В голове пронеслись самые нелепые мысли. Может, это не Тилл, а его злой близнец из параллельной вселенной, где фанаты захлопывают двери перед бывшими кумирами? Может, за дверью сейчас происходит срочный ритуал переоблачения, потому что он застал его врасплох в неидеальном, с точки зрения го́та, виде?