Глава 23. Свадебный наряд. Часть 1
Задний двор, где обычно суетились и хлопотали слуги, сейчас затих, будто тоже погрузился в сон, только из-за приоткрытой двери кухни струился приглушённый тёплый свет.
Гунсунь Цэ сидел у глиняной печи, держа в руке книжицу со слегка пожелтевшими страницами, в неуклюжем горшке кипело варево, стучала от пара крышка, в воздухе разливался густой аромат лекарственных трав.
Скрипнула створка, слегка качнулось пламя свечи, дрогнули тени. Гунсунь Цэ невольно повернулся к дверям, и на лице его тут же отразилось изумление.
— Ваше превосходительство, вы… — Он поспешно вскочил на ноги.
Бао Чжэн с несколько утомлённым видом добродушно улыбнулся и дал ему знак сидеть.
Гунсунь Цэ немного смутился, но всё же снова опустился на табурет у печи. Напротив стояла низкая скамья, и ему вдруг пришла в голову странная мысль: его превосходительство тоже сядет здесь?
По впечатлению учёного, его превосходительство Бао всегда сидел чинно и с достоинством — и когда вёл судебное следствие в присутственном зале, и когда просматривал документы, опираясь на столик. А низенькая скамья, на каких обычно болтали о пустяках простые земледельцы, не только не обладала и толикой благородства, но даже, напротив, выглядела грубой и безвкусной — неужели он на неё сядет?
Стоило ему так подумать, Бао Чжэн уже уселся, небрежно откинув в сторону подол повседневного платья, так естественно, будто привык к такой мебели.
Учёный посмеялся над собой: он и правда слишком много думает.
О чём же хочет поговорить его превосходительство, явившись глубокой ночью?
Гунсунь Цэ тщательно припомнил прошедший день — всё как обычно, ничего из ряда вон. Вернувшись с аудиенции, его превосходительство со спокойным выражением лица просматривал документы с делами в своём кабинете, ел и пил чай, как всегда.
Какое же дело понадобилось обсудить с ним? Да ещё и в ночной тиши, в совершенно, казалось бы, неподходящем месте?
— Да. — Гунсунь Цэ скользнул взглядом по лежащей рядом книжице. — Он сейчас нездоров, днём я пролистал лекарские трактаты, нашёл несколько рецептов укрепляющих снадобий и решил попробовать.
Бао Чжэн слегка кивнул и, помедлив, тихо сказал:
— Сегодня пришли вести из Сюаньпина.
— Из Сюаньпина? — Гунсунь Цэ на миг замер и невольно выпрямился.
Они покинули уездный город уже несколько дней назад, но тревога не утихала, и его упоминание, само собой, вызывало особые чувства.
— Его величество похвалил Пан-тайши и сказал, что справиться с заразой в Сюаньпине удалось в короткие сроки именно благодаря его умелому наступлению и отходу, умеренным действиям и строгому соблюдению законов.
Гунсунь Цэ только усмехнулся, не сказав ни слова.
— Отправленные в Сюаньпин люди вернулись с докладом, что местные жители в благодарность Пан-тайши и его величеству за милость и доброту возвели памятную стелу, днём и ночью возжигают перед ней благовония и без конца молятся, чтобы Небеса благословили Пан-тайши и его величество.
Народ простодушен в своих чувствах. Никто не знал, что после того как Сыну Неба явился во сне покойный император, он проснулся в холодном поту, всю ночь не мог сомкнуть глаз и отправил срочный приказ Пан-тайши с повелением спасти город. Они знали только, что в самый отчаянный и безнадёжный момент городские ворота широко распахнулись, словно прокладывая для них дорогу к спасению, и Пан-тайши на могучем скакуне, точно снизошедшее с небес божество, объявил высочайшую волю императора и привёл с собой двенадцать лучших врачевателей Кайфэна, чтобы справиться с бедами Сюаньпина.
А потом, будто под благословением Небес, зараза в Сюаньпине и правда перестала распространяться. Больные постепенно пошли на поправку, а те, кто явно уже умер, но ещё не был похоронен, чудесным образом вернулись к жизни.
Сюаньпин охватило всеобщее ликование, и в столь бурной радости забылось и как кошка-оборотень убивала людей, и как господин Гунсунь призывал души умерших. Гунсунь Цэ с товарищами ушли тихо и незаметно, пока хозяин Ли был занят открытием своего трактира и не мог их проводить.
Они шагали легко и неторопливо, почти не оглядываясь назад. Опускались сумерки, и в лучах заходящего солнца их тени вытянулись далеко за спиной, оставляя позади возрождённый Сюаньпин.
— Вас несправедливо обидели, господин Гунсунь…
Слова Бао Чжэна вырвали учёного из обрывков воспоминаний, и он невольно прыснул со смеху.
— Ваше превосходительство, какие обиды?
— Мне прекрасно известно, чья заслуга в спасении Сюаньпина от заразы, — вздохнул Бао Чжэн. — Мало того, что барышня Дуаньму истратила всю свою волшебную силу, даже вы с гвардейцем Чжанем едва вернулись целыми и невредимыми. Только и могу вздыхать, что ныне, когда пыль осела, розданы награды, однако те, кто по-настоящему заслуживает почёта…
Есть предел речам, но нет предела мысли, и Гунсунь Цэ понимал, что хотел сказать Бао Чжэн. Испокон веков история пишется не одной и той же тушью: злобных и порочных возносят на пьедестал, честных и преданных втаптывают в грязь, мятежников превращают в просвещённый государей, а просвещённый государей — в невежественных тиранов. Говорят, справедливость в сердцах людских, но до чего переменчиво, извращено, ослеплено бывает человеческое сердце, и даже сама справедливость становится переменчивой, искажённой, слепой.
— Мы отправились в Сюаньпин не за наградами и почестями, к чему же вздыхать теперь о них? — равнодушно отозвался учёный. — Уже поздно, ваше превосходительство, ложитесь спать.
Бао Чжэн кивнул — раз уж Гунсунь Цэ выглядит таким отрешённым от мирской суеты, то и ему нет причин вздыхать.
Проводив взглядом удаляющийся силуэт его превосходительства, Гунсунь Цэ через тряпку снял крышку с горшка, и в нос ему ударил густой лекарственный запах.
Он передвинул горшок, потушил огонь и наполнил лекарством миску.
И с осторожностью понёс её по тихой галерее, ведущей к спальне Чжань Чжао.
Гвардеец слёг, когда они почти добрались до Кайфэна.
Изначально думалось, что с заразой в Сюаньпине покончено, и Дуаньму Цуй вернётся с ними. Нечего и говорить, что для управы Кайфэна это радостное событие, Гунсунь Цэ даже планировал устроить небольшое пиршество, угостить всех парой чарок лёгкого вина и собственноручно приготовленными кушаньями, без ограничений и забот наслаждаться торжеством.
Кто мог подумать, что Чжань Чжао заболеет.
Тогда они остановились попить в скромной чайной лавочке. Чай был мутный, по поверхности плавали чаинки, и Дуаньму Цуй осторожно сдувала их к ободку чашки. Помявшись некоторое время, Гунсунь Цэ всё-таки задал беспокоивший его вопрос.
— Барышня Дуаньму, ты же пока… не уйдёшь?
Чжань Чжао вдруг замер с поднятой чашкой, совершенно неподвижно, только по поверхности чая пробежала чуть заметная рябь.
Дуаньму Цуй даже не подняла головы, продолжая сдувать чаинки.
— Как я уйду, мне теперь и за сотню лет не добраться до Инчжоу.
— Тогда… — попытался прощупать Гунсунь Цэ.
— Для начала вернусь в Кайфэн и поживу там.
Чжань Чжао тихонько выдохнул, и его губы изогнулись в бледной улыбке. Он поднялся из-за стола и позвал хлопотавшего за прилавком полового.
— Будьте добры, посчитайте, сколько с нас.
И вслед за тем Гунсунь Цэ показалось, будто на него упала тень, звякнула опрокинутая чашка, а когда он вскинул голову, увидел, как Дуаньму Цуй встревоженно подхватывает Чжань Чжао…
А дальше они, нигде не останавливаясь, поспешили в Кайфэн, прямиком к управе. Возвращение Дуаньму Цуй и болезнь Чжань Чжао переварить было не так-то просто — Чжан Лун, Чжао Ху, Ван Чжао и Ма Хань даже не знали, с каким настроением их встречать.
— Что случилось с Чжань-дагэ? Вы в порядке, Дуаньму-цзе? Вот и славно. Чжань-дагэ ранен? Проходите скорее… Как ваши дела, Дуаньму-цзе?
Говорили они сбивчиво и невпопад, не понимая, радоваться или печалиться. Чрезмерное огорчение показалось бы пренебрежением к возвращению Дуаньму Цуй, а чрезмерная радость — безразличием к состоянию его превосходительства Чжаня.
Вдобавок ко всему, в управе Кайфэна и так случилось несчастье.
Поспешно устроив Чжань Чжао, Чжан Лун взволнованно увлёк Дуаньму Цуй в спальню Хунлуань.
В тесной комнатке со слегка приоткрытым окном Хунлуань тихо лежала на кровати и, казалось, спала.
— Дуаньму-цзе, взгляните, не так давно она была вполне здорова, а два дня назад вдруг… — И с этими словами он откинул с девушки одеяло.
Учитывая различия между мужчиной и женщиной, действия Чжан Луна выглядели неуместными, и Дуаньму Цуй невольно нахмурилась, но вскоре поняла, в чём дело.
Верхняя часть тела Хунлуань, одетой в бледно-розовое платье, оставалась девичьей, тогда как нижняя ужасала — сплошь переплетённые извилистые корни да обшарпанная древесная кора с комьями глинозёма, потрескавшегося от сухости.
Иначе говоря, верхняя половина у неё была от человека, а нижняя — от хлопкового дерева.
Дуаньму Цуй тихонько вздохнула.
Изменения начались два дня назад, по подсчётам — в момент смерти Вэньгу Вэйюя.
По-видимому, Вэньгу Вэйюй держал в подчинении духов чудовищным и отвратительным методом. Он был хозяином, а духи — растущими из него побегами, и если отрезать побег, мощному дереву ничего не будет, но уничтожь ствол — и все побеги погибнут.
Дуаньму Цуй осторожно накрыла Хунлуань одеялом и, повернувшись к Чжан Луну, покачала головой.
— Её не спасти? — Его глаза тут же покраснели.
Хунлуань шевельнулась, слегка приподняла бледные веки и на расстоянии увидела застывший силуэт Чжан Луна.
— Чжан-дагэ… — со слабым стоном позвала она.
С трудом проглотив ком в горле, Чжан Лун сдавленно отозвался и поспешил к ней.
Дуаньму Цуй, кусая губы, бесшумно удалилась и тихонько закрыла за собой дверь, но ушла не сразу.
Кажется, становилось теплее, от изумрудного пруда за галереей веяло дыханием весны.
Пережитое ими в Сюаньпине, безусловно, заслуживало быть описанным в приключенческой истории, но в то же время здесь, в управе Кайфэна люди проживали свою собственную историю — может и заурядная, для них она представляла собой целый мир.
Ей не хотелось выяснять, был ли Чжан Лун заинтересован в Хунлуань — участь девушки уже предрешена, и история за закрытой дверью сейчас медленно умирает.
Возможно, в ближайшие дни можно будет увидеть, как Чжан Лун в одиночестве заливает горе вином, странно себя ведёт и ни на кого не обращает внимания.
Решив покончить с Вэньгу Вэйюем, она не ожидала, что пострадает и Хунлуань, и снова сожалела: не я убил Божэня, но Божэнь умер из-за меня.
Над галереей слуги суетились заметнее, чем обычно, одни таскали тазы с горячей водой, другие спешили на кухню готовить лекарство, а когда пересекались, нередко слышался взволнованный шёпот: «Как там гвардеец Чжань?»
Вообще-то она уже говорила Гунсунь Цэ:
— Чжань Чжао не пострадал серьёзно, просто подвергся воздействию вредоносной энергии Подземного мира, и временно произошёл сбой ци, затронувший сердце.
— Разве одежда с письменами Цан Цзе не должна была защитить от напастей? — заволновался Гунсунь Цэ.
— Всё-таки в Подземном мире побывал.
Учёного это не особенно успокоило, он принялся проверять пульс, ставить иглы, отправлять на кухню рецепты, чтобы немедленно готовили лекарственные отвары, и раздавать слугам столько поручений, что те сбивались с ног.
В такой суете Дуаньму Цуй почувствовала себя лишней.
— Тогда я вернусь в тростниковую хижину, а завтра приду проведать Чжань Чжао. — Управа Кайфэна не была её местом назначения, здесь постоянно сновали люди, по большей части незнакомые ей — расслабиться не получалось, но и помочь она ничем не могла, поэтому захотела вернуться к себе и отдохнуть.
Как-никак обратный путь был долгим.
Гунсунь Цэ тогда с головой ушёл в хлопоты, только хмыкнул, не раздумывая — он уже был достаточно знаком с Дуаньму Цуй, чтобы не придерживаться простого этикета.
Учёный суетился, пока не начали зажигать огни, потом вернулся в управу его превосходительство, и не обошлось без расспросов, наконец, освободившись, он умылся, почистил зубы и в изнеможении улёгся спать.
А ночью резко проснулся, как будто чем-то обеспокоенный, и долго ворочался, пока вдруг не вспомнил.
Разве тростниковая хижина Дуаньму не сгорела?
Испуганно вытаращив глаза, он вздрогнул всем телом, соскочил с кровати и в одной туфле побежал стучать в двери Чжан Луна, Чжао Ху, Ван Чжао и Ма Ханя. Чжань Чжао всё ещё пребывал в забытьи, и он не решился его тревожить.
Как только он объяснил, в чём дело, все пришли в смятение. Теперь, не то что прежде, она — юная девушка, которой некуда пойти, а ну как что случится — и как тогда быть?
И тогда они взяли походные фонари и отправились обыскивать улицы. Наконец, обойдя почти все переулки, подольстились к солдатам на городской стене, вышли из города и направились в западное предместье, где прежде стояла тростниковая хижина Дуаньму.
Приблизившись к деревянному мостику, остроглазый Чжао Ху заметил, что под ним как будто кто-то сидит.
Гунсунь Цэ поднял фонарь повыше и узнал Дуаньму Цуй. Тревога наконец отступила, но вдруг защипало в носу.
Он велел Чжао Ху и остальным оставаться на месте, а сам, освещая дорогу фонарём и осторожно приподняв полы одежды, потихонечку спустился по наклонному, но не слишком крутому берегу реки.
Дуаньму Цуй, обняв колени, сидела здесь уже неизвестно сколько времени, бездумно глядя на тёмную поверхность воды, и в глазах её отражались бликующая рябь.
Когда свет фонаря озарил клочок влажной земли рядом с ней, она вдруг прошептала:
— Господин Гунсунь, почему вы не сказали, что моей тростниковой хижины больше нет?
Учёный не мог вымолвить ни слова от угрызений совести и неожиданного осознания, что думал он только о себе: почему по возвращению в Кайфэн бросил все силы на управу и здоровье гвардейца Чжаня, а о Дуаньму Цуй совсем забыл?
Она теперь без волшебных сил, не способна изгонять нечисть, у неё нет ни друзей, кроме них, ни пристанища, ни единой монетки в кармане.
Когда была бессмертной, она ни в чём из этого не нуждалась, но теперь она — простой человек, и перед ней вдруг со всей свирепостью столпились потребности в дровах, рисе, масле, соли, соусе, уксусе и чае.
Об этом ли она размышляла, пока сидела здесь так долго? Или же думала о том, что была генералом и бессмертной, казалось, слава её не знала границ, но и что с того — едва стала смертной, не в состоянии даже прокормить себя.
Неудивительно, что она не вернулась в управу Кайфэна — с её-то строптивым нравом, раз уж упёрлась в тупик, так и до рассвета просидеть может.
На Гунсунь Цэ вдруг накатило раздражение, что Чжань Чжао слёг так некстати.
Будь он в добром здравии, как человек внимательный, непременно позаботился бы обо всём для Дуаньму Цуй заранее: голодна ли она, что будет есть, где будет жить, нужна ли ей прислуга, не скучно ли ей, какую диковинку ей хочется купить, какие требуются наряды, пудра и румяна, шпильки и броши… от самого важного до любых мелочей.
Не то что он сам — совершенно упустил всё из виду, отправил её одну-одинёшеньку справляться с неожиданным падением и только за полночь вспомнил о ней…
При виде того, как её хрупкая фигурка, одетая в лёгкое платье, дрожит на холодном ночном ветру, сердце Гунсунь Цэ переполнилось отеческой нежностью.
— Барышня Дуаньму, возвращайся со мной в управу.
Такого ответа и следовало ожидать.
— Тогда что… ты планируешь делать… — вздохнул Гунсунь Цэ.
Ну разве не нарочно упрямится?
Гунсунь Цэ вздохнул, и после долгих уговоров придумал решение: сначала устроить её на постоялом дворе в пределах города.
Когда глубокой ночью приказные принялись стучать в ворота, едва не напугали хозяина постоялого двора до сердечного приступа. Выяснив причину неожиданного визита, лениться он не посмел и немедленно отвёл гостью в комнату.
Выйдя на улицу, Ван Чжао высказал личное мнение:
— Господин Гунсунь, не годится Дуаньму-цзе жить на постоялом дворе. Там ведь постоянно ходят люди, то собираются вместе, то расстаются, а ну как наша Дуаньму-цзе слишком погрузится в думы — только ещё больше расстроится.
Гунсунь Цэ не проронил ни звука.
Его мучил другой вопрос: если эта девчонка останется на постоялом дворе одна, без присмотра, не придёт ли ей в голову мысль тайком улизнуть?
Проблема стоила внимания — Чжань Чжао пока не пришёл в себя, и если она сбежит, как он будет объясняться с гвардейцем Чжанем?
Так не пойдёт, следует устроить её в безопасном месте, с учётом предположения Ван Чжао, лучше всего — в доме большой, счастливой и радушной семьи, где все живут в мире и согласии, чтобы она почувствовала человеческое тепло.
Когда он изложил эту мысль Чжан Луну, Чжао Ху и остальным, все поддержали его.
А затем, после тщательного отбора всплыла и такая семья.
Человек был не чужой — один из приказных под началом Чжан Луна по имени Ли Няньцин. Лет сорока, простодушный и честный, по отзывам сослуживцев за долгие годы ни с кем никогда не ссорился — словом, настоящий добряк, что и мухи не обидит.
Семейное положение его тоже было весьма удовлетворительным: они с женой жили четырьмя поколениями под одной крышей и нажили уже троих детей. В доме всегда царило оживление, семья, как образец нравственности и добродетели, вызывала зависть у всех окружающих. Наверняка барышне Дуаньму потом и покидать их не захочется.
Гунсунь Цэ всё больше нравилась эта мысль.
На следующий день Чжан Лун отыскал Ли Няньцина и сказал только, что нужно на несколько дней приютить подругу гвардейца Чжаня. Разве мог Ли Няньцин отказать? Он закивал, точно курица, клюющая зёрна, и наотрез отказался от всученного Чжан Луном серебра.
Единственная досада: та, кого оно непосредственно касалось, не проявила горячего интереса. Когда Гунсунь Цэ высказал предложение Дуаньму Цуй, она как раз сидела у постели Чжань Чжао, согнувшись и подпирая щёки руками, и что-то шептала ему. Выслушав, она лишь хмыкнула и ответила:
Гунсунь Цэ, как человек высоких моральных качеств, проявил снисходительность к недостаткам простых людей и только подумал про себя: потом ещё оценишь наши старания.
Он уже собрался было уходить, но, поразмыслив, снова забеспокоился за Чжань Чжао.
— Барышня Дуаньму, когда же гвардеец Чжань очнётся?
Судя по пульсу, Чжань Чжао поправился настолько, что невозможно стать ещё здоровее, почему же он не просыпается? Если он пострадал от воздействия вредоносной энергии Подземного мира, то отчего так странно?
— Через несколько дней поправится. — Дуаньму Цуй подоткнула Чжань Чжао одеяло. — Как проснётся, давайте ему побольше питательной еды, и, ручаюсь, он будет в порядке.
— Если так, почему он до сих пор не очнулся? — Господин Гунсунь запутался в вопросе, что было раньше: курица или яйцо.
— Утомился, — закатила глаза Дуаньму Цуй, а потом наклонилась к Чжань Чжао и прошептала: — Ленивый кот.
И тут же, прямо перед Гунсунь Цэ, согнула указательный палец и легонько стукнула Чжань Чжао по носу.
Оказывается, она и в заботе о больном находит веселье?
В прошлом в управе Кайфэна побывало немало юных девиц, заботившихся о его превосходительстве Чжане — и будь то героини или родственницы убитых, главное, заботились они как положено.
Всякий раз, как гвардеец Чжань лежал без сознания, отравленный или раненый, подобные осенним водам очи барышень вечно полнились слезами, глаза у них были постоянно покрасневшие, а тонкие пальчики теребили края одежд, и тонких шелков было испорчено без числа. Девушки то и дело роняли слёзы, и Гунсунь Цэ мог поклясться, что несколько раз слышал, как разбивались их сердца.
Несколько раз он даже видел в саду на заднем дворе, как они возжигали благовония и молились: «Если возможно благословить его превосходительство Чжаня скорейшим выздоровлением, такая-то готова отдать взамен столько-то лет жизни».
Только посмотрите на сознательность этих девушек, а затем оглянитесь на барышню Дуаньму — разница точно между облаком и грязью!
Раз она даже при нём смеет так обращаться с гвардейцем Чжанем, то что же вытворяет за его спиной? Небось, дёргает за уши и спрашивает: «Лентяй, почему не просыпаешься?»
Какая там забота — очевидно, что она пришла развлечься.
Прошлой ночью Дуаньму Цуй больше нравилась учёному. Ну почему она не осталась такой же печальной и чувствительной, почему восстанавливается так быстро, будто ящерица?
Как Гунсунь Цэ ни думал, всё равно не мог понять, но в одном он был уверен: если ему вдруг будет нездоровиться, ни в коем случае не позволит барышне Дуаньму заботиться о нём, ни за что!