Глава 23. Свадебный наряд. Часть 2
Тем же вечером Дуаньму Цуй устроили в легендарной семье, славной своей гармонией и добросердечием.
Ли Няньцин расстарался к заселению дорогой гостьи — встретил её в дверях во главе всего семейства от мала до велика. Его трясущаяся почти девяностолетняя матушка, опираясь на палку, со всем радушием взяла Дуаньму Цуй за руку. Зубов у старушки совсем не осталось, слюна поблёскивала на коже, изрезанной морщинами, точно кора старого дерева, и стекала из уголков рта. Дуаньму Цуй посмотрела на неё испуганно и даже не разобрала, о чём она болтает.
Затем все собрались в одном зале, семья расселась вокруг стола. Ли Няньцин не пожалел денег на все виды мяса.
— Не стесняйтесь, барышня Дуаньму, угощайтесь, — обратился он к гостье.
Дуаньму Цуй стесняться и не думала, да только она не ела мяса, и перед полным столом мясных блюд не знала, что и взять. Пока она колебалась, второй сын Ли Няньцина, которому едва исполнилось восемь, не выдержал и схватил свиное копыто.
Ну куда годится? Гостья ещё не приступила к еде!
— Ах ты маленький засранец, мало тебя пороли! — пришла в ярость жена Ли Няньцина.
Видя, что дела плохи, мальчишка соскочил со скамьи и убежал. Жена Ли Няньцина смутилась, схватила метлу и погналась за ним. Вскоре со двора донеслись душераздирающие вопли, отчего у Дуаньму Цуй глаза на лоб полезли.
Ли Няньцин почувствовал, что теряет лицо, и принялся извиняться перед гостьей.
— Не обращайте внимания, барышня Дуаньму, у женщин ведь волос долог, да ум короток.
Пережив ужин, Ли Няньцин с женой отвели Дуаньму Цуй в спальню. Комната была небольшая, но чисто убранная. Жена Ли Няньцина с гордостью застелила кровать.
— Барышня Дуаньму, одеяло новое, свеженабитое, очень ароматное.
И она, подавая пример, глубоко вдохнула.
И тут же переменилась в лице, вдруг заскрежетав зубами.
— Расточительная невестка посмела подменить моё одеяло!
Жена Ли Няньцина, будучи из крестьянской семьи, грамоты не знала и не понимала, когда следует скрыть свои недостатки перед гостями. Вихрем она вылетела из комнаты. Когда Дуаньму Цуй с Ли Няньцином высунулись следом, они с другой женщиной уже тянули одеяло каждая на себя, дёргая с яростной силой, и переругивались. Началось всё с одеяла, потом дошло до залежавшегося проса и гнилого кунжута: ты в прошлом месяце украла мой уксус, а в позапрошлом истратила слишком много риса, а в поза-позапрошлом…
У Дуаньму Цуй голова шла кругом, она только и могла беспомощно хлопать глазами. Ей вдруг показалось, что яростные и кровопролитные сражения в пустыне не шли ни в какое сравнение с ожесточённой бранью двух невесток.
Их насилу успокоили, и жена Ли Няньцина, одержав победу, торжествующе вернула одеяло.
Сославшись на усталость, Дуаньму Цуй выпроводила супругов и, умывшись и почистив зубы, улеглась в постель, не желая больше шевелиться, с твёрдым намерением проспать до позднего утра…
Но не тут-то было — после полуночи снова поднялся шум!
Ли Няньцина всё не отпускало чувство, что встреча гостьи не удалась, его домочадцы не приложили стараний, и он уронил лицо перед барышней Дуаньму, а значит — всё равно что перед гвардейцем Чжанем и перед начальством, и теперь в будущем у него никаких перспектив. Чем дольше думал, тем сильнее его душило возмущение, и он принялся прямо в постели бранить жену.
Та поначалу ещё терпела, а потом не выдержала его гундежа и тоже разозлилась: она весь день выбивалась из сил, чтобы накрыть такой стол, была вежлива с барышней Дуаньму, продумала каждую мелочь — встретила её не хуже, чем если бы к ним приехала императрица. А ты ещё недоволен и выискиваешь косточки в курином яйце?
И разразилась война. Ли Няньцин отвесил жене пощёчину, а та разве могла стерпеть такое? Женщина откинула одеяло, вскочила с постели и, даже не обувшись, босая бросилась во двор, где немедленно обратилась к небу:
Ли Няньцин задохнулся от негодования: ладно, плохо приняла гостью, но ещё и выспаться не даёт! А ну как разбудит барышню Дуаньму своими криками?
Три дня жену не побьёшь, и вот она уже срывает черепицы с крыши. Ну, я тебе задам!
Теперь уже пришёл в ярость и Ли Няньцин. Чтобы не дать слабину, будто рохля, не способный довести дело до конца, он бросился на кухню и вскоре вышел оттуда с ножом.
Жена его сидела во дворе и с рыданиями била себя в грудь. Когда дело неожиданно приняло дурной оборот, она оценила разрыв между своими и неприятельскими силами, тут же позабыла о слезах, торопливо вскочила на ноги и побежала.
Скандал во дворе разбудил и остальных домочадцев. Женщина, совсем недавно тянувшая с женой Ли Няньцина одеяло, наблюдала за ним со злорадством. Младший брат Ли Няньцина, немного посмотрев на суету, отправился мирить супругов.
— Я буду не я, если не зарублю эту бабу! — ревел Ли Няньцин.
— Барышня Дуаньму, убивают, спасите! — голосила его жена.
Вообще-то Дуаньму Цуй уже не спала и прекрасно слышала переполох снаружи, да только ночи зимой холодные, а она пригрелась под одеялом и совершенно не желала вставать и влезать не в своё дело, но раз уж её позвали, нехорошо оставаться в стороне, и пришлось ей, дрожа от холода, торопливо одеться.
Увидев, что потревожил дорогую гостью, Ли Няньцин разволновался до боли в сердце и замахнулся кухонным ножом с силой, способной расколоть гору Хуашань.
Испугавшись, Дуаньму Цуй поспешила вклиниться между ними и растащить в разные стороны.
— Не надо драться, если что случилось — сядьте и поговорите.
При гостье Ли Няньцин не посмел размахивать оружием, и запал его значительно иссяк.
Зато его жена, обретя поддержку, воспылала боевым задором и принялась бранить мужа из-за спины Дуаньму Цуй.
— Неблагодарный ублюдок, да чтоб ты чирьями пошёл!
Только Дуаньму Цуй оглянулась, как её окатило брызгами слюны.
Ли Няньцин, будучи косноязычным, моментально покраснел от гнева и снова схватился за нож.
— Опять скандалить? — крикнула она. — Будете ссориться, прибью!
И, не дожидаясь ответа, ловко выхватила у него нож и метнула в воздух.
Пусть Дуаньму Цуй, как стала бессмертной, давно не тренировалась, но азы боевого мастерства не позабыла, и в льющемся из окон свете все ясно увидели, как кухонный нож вонзился в ствол растущей во дворе старой софоры по самую рукоять.
— А теперь отправляйтесь спать, и если я услышу ещё хоть звук, покромсаю на мелкие кусочки!
Она делала паузу после каждого слова, задерживая взгляд на комнатах, и обитатели той комнаты на дрожащих ногах удалялись к себе, будто спасаясь бегством.
Однако на следующий день ей не удалось поспать допоздна, как хотелось.
Ещё во сне она смутно слышала, как со двора доносятся приглушённые голоса, волна за волной, точно над ухом жужжит назойливая муха.
Так что она поднялась, на белое нательное бельё надела белые же юбку и платье, волосы не стала собирать, только перебросила через плечо, распахнула дверь и, скрестив руки на груди, прислонилась к косяку с каменным лицом и холодным взглядом, манерами точно главарь разбойников из цзянху, одним словом — безжалостная.
Во дворе немедленно воцарилась тишина.
К большой софоре прислонили деревянную стремянку, снизу её крепко держала женщина, с которой вчера сцепилась из-за одеяла жена Ли Няньцина, и трое его детей. Жена Ли Няньцина стояла наверху, пытаясь до чего-то дотянуться.
— Все ждут завтрака… — испуганно объяснила она. — Вот только нож…
Дуаньму Цуй помахала рукой, давая знак всем расступиться.
Женщина поспешно слезла со стремянки.
Дуаньму Цуй и держаться ни за что не требовалось, она, всё так же скрестив руки на груди, поднялась наверх, взялась за рукоять ножа и легонько дёрнула.
Вот так нож вернулся жене Ли Няньцина.
Получив его назад, женщина даже поблагодарить не осмелилась, только пошевелила губами и удалилась первой, а за ней и остальные.
На короткое время затихли все звуки.
Дуаньму Цуй так и стояла наверху, не желая шевелиться. Нежаркое утреннее солнце озаряло её сквозь редкую листву, белая юбка вяло свисала со ступени.
Через некоторое время до неё вдруг донёсся знакомый голос.
На радостях она, не подумав, резко развернулась и широко шагнула.
И в результате полетела на Чжань Чжао вместе со стремянкой.
Гвардеец вздрогнул от испуга, но, к счастью, отреагировал быстро — стремительно шагнул вперёд, поймал её за талию и метнулся в сторону, пинком вернув стремянку на место.
Она же совершенно не обратила внимания и, встав на ноги, оглядела его со всех сторон.
— Чжань Чжао, когда ты очнулся?
Он как будто немного похудел и всё ещё выглядел бледным.
Только хотел ответить ей, как вдруг наклонил голову и, прикрыв рот рукой, тихо закашлялся.
На лице Дуаньму Цуй немедленно отразилось волнение, она поспешно похлопала его по спине.
— Только проснулся, почему отдохнул ещё?
— Ты здесь уже освоилась? — усмехнувшись, невпопад спросил Чжань Чжао.
Как и следовало ожидать, он заметил тот самый, словно подмороженный баклажан.
Чжань Чжао заправил растрепавшуюся прядь волос ей за ухо.
— Скорей причешись и умойся, я отведу тебя посмотреть дом.
Надув губы, Дуаньму Цуй шагнула к комнате, но, поразмыслив, остановилась.
— Чжань Чжао, куда делась моя тростниковая хижина?
Не то чтобы она не спрашивала Гунсунь Цэ, но тот долго увиливал от ответа, а потом скинул проблему на Чжань Чжао: «Спроси гвардейца Чжаня, он знает».
И она действительно спросила. Чжань Чжао никогда не любил обсуждать людей за их спиной — пусть даже, в данном случае, не человека, а пиалу — и, запнувшись, покачал головой.
Дуаньму Цуй, естественно, не поверила и уставилась на него.
Не дожидаясь ответа, она задрала нос, фыркнула и с топотом убежала в комнату.
Чжань Чжао горько усмехнулся. Немного погодя грудь нестерпимо сдавило, в горле засвербило от сухости, и он снова закашлялся, а к щекам слегка прилила кровь.
Услышав его кашель, Дуаньму Цуй выбежала с наполовину собранными волосами, придерживая рукой узел, наспех заколотый шпилькой, которая чуть не вываливалась из него.
— Чжань Чжао, ты пил лекарство? — в тревоге спросила она.
— Ничего страшного, — улыбнулся он.
С этими словами он притянул её ближе и стал аккуратно поправлять шпильку.
Дуаньму Цуй послушно опустила голову, но всё-таки нетерпение взяло верх.
— Точно надёжно заколол? — Похоже, она не очень-то верила в способности Чжань Чжао и покачала головой вправо-влево.
Он немедленно выставил руку, чтобы остановить её, а Дуаньму Цуй замерла прямо перед его ладонью и посмотрела на него вполоборота. Аккуратно зачёсанные волосы на виске прижались к его тёплой руке, несколько пропущенных гребнем чёрных шелковистых волосков щекотали ладонь — а казалось, будто щекочут сердце.
— Будешь так трясти головой, любая причёска распустится, — улыбнулся Чжань Чжао.
— Не шевелись. — Она вдруг протянула руку и положила ладонь ему на грудь.
Чжань Чжао обомлел, уши покраснели от смущения. Он с некоторым волнением скользнул взглядом вокруг: пусть двор пустовал, но он мог поручиться, что из-за будто бы закрытых окон, заклеенных пропитанной софоровым маслом бумагой, за ними следили блестящие глаза мамок и бабок.
— Что ты делаешь? — Он стоял неподвижно, как велено, но всё же не удержался от вопроса.
— Заклятие читаю, не видишь, что ли? — даже глазом не моргнула она. — Естественно, тебя лечу.
— Разве ты не истратила всю свою волшебную силу? — скрепя сердце, спросил он чуть погодя.
— Если не попробую, как узнаю, правда ли всю истратила!
Она всего-навсего использовала его как подопытного.
Вскоре Дуаньму Цуй отдёрнула руку и хлопнула в ладоши.
Чжань Чжао задохнулся от возмущения. Не слишком ли пренебрежительно к чувствам непосредственно заинтересованного человека: я ещё ни слова не проронил, откуда тебе знать, стало ли мне лучше?
Он нарочно сделал мрачное лицо, однако Дуаньму Цуй прикинулась, будто не заметила, и радостно хихикнула.
— Ты ведь говорил, что мы пойдём смотреть дом? Чжань Чжао, так где он?
И они плечом к плечу пошли по улицам города.
В столь ранний час прохожие встречались редко, но в лавках, торгующих завтраками, уже царило оживление: стучали решётки для варки, из-под приподнятых крышек резко вырывался пар, а маньтоу внутри походили на пухлые и белые ручки младенца, мягкие и нежные — стоит надавить, как появится крохотная вмятинка, но тут же исчезнет.
У входа в лавку толпились люди, спрятав руки в рукава и вытянув шеи — одному три, другому пять, и вскоре раскупили всё подчистую.
Дуаньму Цуй задумчиво наблюдала за ними, и всё ещё оглядывалась, даже когда они ушли уже далеко от лавки с баоцзы.
Чжань Чжао подумал, что она проголодалась, а она возьми да и спроси на полном серьёзе:
— Как думаешь, стоит мне торговать баоцзы?
После того как бессмертная Дуаньму Цуй стала обычным человеком, её первая мечта только что вышла из печи, тут я преклоняюсь: поистине перспективно!
— Не стоит, — покачал головой Чжань Чжао.
Она даже не спросила, почему, потому что быстро отвлеклась на другое.
У входа в переулок стояла сковорода с кипящим, несколько мутным маслом, в котором с шипением обжаривались рисовые лепёшки. Вскоре их, золотисто-жёлтые и ароматные, достали длинными деревянными палочками.
— Эй, Чжань Чжао. — Глаза её заблестели, и она неосознанно подёргала его за рукав.
Он подумал, что Дуаньму Цуй продолжает искать себе занятие, и поспешил облить холодной водой.
— Хоть одну купи, — жалобно посмотрела на него Дуаньму Цуй.
Оказывается, она хотела есть. Наверняка собиралась попросить две, но после отказа решила довольствоваться малым.
Лоточник с полосой золы на вспотевшем лбу немедленно завернул две лепёшки в промасленную бумагу.
— Подруга его превосходительства Чжаня может просто угощаться.
Расплывшись в улыбке, Дуаньму Цуй приняла свёрток и сразу же откусила большой кусок, всем видом излучая удовлетворение.
Чжань Чжао положил несколько монет на прилавок и со смехом повернулся к Дуаньму Цуй.
— Ты ведь немало прожила в Кайфэне, и ни разу не пробовала?
— Раньше некогда было, — уверенно ответила она.
Пожалуй, так и есть — прежде она постоянно гонялась за нечистью, в мгновение ока перемещалась подземным или водным путём, и даже если когда находилось свободное время погулять по городу, вряд ли она обращала внимание на мелких лавочников и лоточников.
— Больше ничего, — тяжело вздохнула она. — Теперь я нищая, следует беречь деньги.
Чжань Чжао не находил слов: богач бережёт деньги, чтобы продолжать дело отцов, бедняк — чтобы прокормить семью, а у тебя, барышня, ни медяка нет в карманах, что ты беречь собралась…
Незаметно они добрались до пригорода и повернули на тихую улочку.
— Пришли, — указал Чжань Чжао на место назначения.
На первый взгляд дом ничем не выделялся: чёрные лакированные воротца, тёмно-синяя черепица, заросшие зелёным мхом коньки крыш. К ограде на видном месте прижимались заросли цветов — сложно сказать, что за растение, но лепестки бледно-лиловые с белым в середине, извилистые и узкие листья трепещут на ветру.
Просто и без роскоши, но как ни удивительно, поднявшись по неровным каменным ступеням, она словно вернулась домой, и чем ближе подходила, тем сильнее робела, даже голос понизила до шёпота.
С дверной перекладины свисала связка бронзовых колокольчиков в виде цветочных чашечек, металл уже пошёл зелёными пятнами, но всё равно можно было разглядеть искусную работу. Дуаньму Цуй с любопытством коснулась их рукой, и колокольчики зазвенели не совсем чисто, даже несколько глухо, но немедленно полюбились ей, и она тронула их ещё раз, а потом ещё.
— Чжань Чжао, этот дом похож на меня, — очень серьёзно заявила Дуаньму Цуй.
— Чем же? — поинтересовался он.
Вопрос как будто поставил её в тупик, и она долго не находилась с ответом.
— Просто похож, — наконец выдала она. — Чжань Чжао, вы ведь любите сравнивать девушек с цветами: эта похожа на орхидею, та — на цветок сливы. Раз можно уподобить человека цветку, то и с домом то же самое. Я — этот дом.
— Почему? — улыбнулся Чжань Чжао. — Разве тогда он не должен быть красивее?
Если требуется, вполне возможно сравнить девушку с домом. В мире полным-полно самых разнообразных строений: изящных и очаровательных беседок и павильонов, простых жилищ с внутренним двором, роскошных особняков с красными воротами, грозных и величественных крепостей…
Про себя он сравнил бы её с самым прекрасным домом.
— А почему нет? — возразила она. — Посмотри на коньки крыш, на черепицу, на колокольчики — разве не похоже на меня? Если, идя по улице, вдруг увидишь этот дом, разве не вспомнишь обо мне?
Звучит странно и непонятно, будь на его месте другой человек, наверняка решил бы, что они говорят на разных языках: ну и чем коньки крыш, черепица и колокольчики на тебя похожи?
Однако Чжань Чжао сравнение ничуть не смутило, он лишь посмеялся.
— Раз ты так говоришь, значит, похож.
Он протянул руку, отчего красный рукав собрался в складки, и, слегка согнув пальцы, постучал в двери.
Послышались частые шаги, ворота открылись, и перед ними предстала опрятная женщина лет пятидесяти. Одета в чернильно-чёрную кофту с серебристой каймой на рукавах, волосы аккуратно собраны в узел и сколоты простой деревянной шпилькой, смешливые морщинки в уголках глаз придают дружелюбия.
— Тётушка Лю, — вежливо обратился к ней Чжань Чжао.
Женщина поприветствовала его, а затем внимательно оглядела Дуаньму Цуй.
Девушка хороша собой, глаза — точно звёзды, судя по разговору — бойкая (может ли быть хилой та, что с утра пораньше залезла на стремянку вытащить нож?), поверх белого нижнего платья — изумрудно-зелёное, длинные волосы блестят, точно атлас, на висках несколько прядей выбились из причёски, придавая ей игривый облик. Стоя рядом с Чжань Чжао, она казалась ему достойной парой — словно лучик солнца проник в дом и озарил всё вокруг.
Тётушка Лю искренне обрадовалась ей и с первого взгляда прониклась симпатией.
Женщина поспешила поклониться ей, а Дуаньму Цуй, напротив, смутилась.
— Впредь, тётушка Лю, поручаю барышню Дуаньму вашим заботам, я буду часто заходить, если чего-то не хватает — сразу говорите.
Дуаньму Цуй даже не слушала, о чём он говорит — она с любопытством оглядывалась во дворе. Места совсем мало, но использовано оно с умом: справа кухня, вдоль стены расставлены горшки, доверху наполненные водой, по поверхности всё ещё бежит рябь — похоже, тётушка Лю недавно налила свежую; сквозь деревянный переплёт видно плиту, развешанные на стене черпаки и лопаточки, всевозможные тарелки и пиалы на полке.
Прежде в тростниковой хижине у неё тоже была кухня, только на ней без конца суетились и трещали духи, и теперь её охватило любопытство.
Напротив — совмещённая с гостиной спальня, слева — комната для гостей. Во дворе, выложенном тёмно-синей плиткой, выделен участок с рыхлой землёй под клумбу, только ещё не засаженный цветами.
Дом и правда крошечный, всё так теснится, что кажется, можно локтем задеть, но согревает сердечным теплом.
Дуаньму Цуй поспешила в дом, но через пару шагов заметила, что Чжань Чжао не последовал за ней, и вернулась назад.
— Осматривайся потихоньку, — улыбнулся он, — если что-то потребуется, скажи тётушке Лю, а мне нужно во дворец.
— Зачем тебе во дворец? — округлила она глаза, тут же позабыв о доме.
— Говорят, у его величества есть поручение. Его превосходительство тоже пойдёт со мной. Как только освобожусь, сразу вернусь сюда.
— Но ты ведь ещё не поправился. — Дуаньму Цуй была недовольна императором. — Пусть скажут, что ты ещё не очнулся.
— Но ведь я очнулся, — засмеялся Чжань Чжао.
— Так возвращайся и засни снова. — Ей всегда приходили в голову нелепые идеи.
— Вечером приду повидать тебя.
— Сегодня? — Её вдруг охватило необъяснимое нежелание расставаться с Чжань Чжао.
— Тогда жду тебя на ужин. — Она подняла голову, и сияние прозрачных, точно чистые воды, глаз проникло ему в самое сердце.