Глава 24. Испытание весенней страстью. Часть 4
Гунсунь Цэ действительно привёл Яо Чжичжэну условленную отговорку. Тот, пусть и был несколько разочарован, примерно такого и ожидал, недовольства никак не выразил, оставался по-прежнему вежливым и предупредительным и любезно пригласил их переночевать.
Гунсунь Цэ немного поупирался из учтивости, но больше отказываться не стал.
Их с Дуаньму Цуй устроили в раздельных комнатах флигеля в переднем дворе, к счастью, по соседству.
Наконец встретившись с Чжань Чжао, он немного расслабился, бешеная спешка и хлопоты последних дней изнурили его, и после ужина они разошлись по спальням. Перед сном Гунсунь Цэ читал книгу. Ему постоянно казалось, что у Дуаньму Цуй что-то происходит: как будто какой-то шум, а прислушаешься — опять ни звука, и тут вдруг что-то с грохотом опрокинулось.
— Барышня Дуаньму? — подскочив от испуга, неуверенно позвал он.
Гунсунь Цэ мысленно посмеялся над своей мнительностью, вскоре у него начали слипаться глаза, и он решил переодеться. Снял накидку и верхний халат и принялся развязывать нательное бельё — одну петельку, другую…
С жутким грохотом стоящая у стены бронзовая подставка для цветов опрокинулась на пол. Вздрогнув от испуга всем телом, Гунсунь Цэ молниеносно обернулся и увидел, как Дуаньму Цуй, потирая лоб, торжествующе улыбается.
— Ха! Я же говорила, что умею проходить сквозь стены…
Сияя от удовольствия, она подняла голову. Гунсунь Цэ, застыв, как деревянный петух, одной рукой прикрывал ворот одежды, а дрожащей другой указывал на неё.
— Я практикую заклинания, — сообщила Дуаньму Цуй, будто это само собой разумелось. — Господин Гунсунь, я вернусь к себе.
— Ночь на дворе, почему же барышня тут очутилась…
Дуаньму Цуй всё ещё предавалась радости, что наконец достигла успеха в искусстве проходить сквозь стены, где уж ей слушать его слова. Пройдя сквозь стену, как через тофу, она вернулась к себе.
Самообладание, спокойствие, самообладание, спокойствие. Вдох, выдох, вдох, выдох…
Убеждая себя не опускаться до её уровня, Гунсунь Цэ продолжил раздеваться и только развязал ещё один узелок, как за спиной вдруг раздался голос.
Учёный пришёл в ярость, резко обернулся и уже раскрыл рот, да только слова встали поперёк горла.
Из стены торчала только голова Дуаньму Цуй с весьма недовольным выражением лица.
— Что значит «ночь на дворе, а барышня прибежала…», а ещё, зачем вы всё за одежду держитесь?
— Благородному мужу не следует представать перед людьми одетым неподобающе, — раздражённо отозвался он.
— Вот как? — Похоже, она не поверила, однако больше ничего не сказала, фыркнула и втянула голову обратно.
Только перед этим Гунсунь Цэ услышал приглушённое бурчание:
— Разволновался-то как, будто я стану тебя домогаться…
Гунсунь Цэ едва не вырвало кровью.
Он долго ворочался с боку на бок — со злости весь сон прошёл, и лишь к середине ночи сумел задремать. Перед тем, как закрыть глаза, Гунсунь Цэ пообещал себе: после этой поездки больше никогда не расследовать дела с Дуаньму Цуй, ни за что!
На следующий день, позавтракав, они проследовали за Яо Чжичжэном к терему Яо Маньцин. Только шагнули за порог, как навстречу вышла настороженная тётушка Чжан. Она поклонилась хозяину, однако на лице её читалось затруднение.
Яо Чжичжэн несколько удивился.
— Хозяин, барышня сегодня нехорошо себя чувствует и только что прилегла отдохнуть, — почтительно ответила кормилица.
И будто бы непреднамеренно скользнула взглядом мимо Гунсунь Цэ, а затем презрительно покосилась на него, явно намекая: в состоянии барышни виноват этот ваш господин Чжань.
Гунсунь Цэ опустил веки, словно ничего не заметил, зато Дуаньму Цуй, не давая себя обойти, закатила глаза в ответ — да только на неё тётушка Чжан вообще не обратила внимания.
Поэтому вызов был брошен раз, два, но никто не принял его, и всё впустую, будто его и не было…
Яо Чжичжэн, видимо, чувствуя себя неловко, сделал ещё пару шагов в комнату и позвал:
Полог над кроватью уже был опущен, из-за него донёсся слабый голосок. В лучах утреннего солнца неясно виднелось, как хрупкая девушка за ним с трудом приподнялась и села. Тётушка Чжан поспешно подошла к кровати и слегка откинула полог. Перед ними предстало бледное, как лист бумаги, лицо Яо Маньцин.
Гунсунь Цэ нечего было сказать: раз Яо Маньцин так нехорошо, не требовать же от юной барышни, чтобы она, превозмогая болезнь, отвечала на его вопросы. Но это поражение вызвало у него недовольство, и он принялся размышлять, как бы оставить здесь Дуаньму Цуй — возможно, если она посторожит Яо Маньцин, то сумеет обнаружить зацепки. Он уже подготовил предлог: скажет, что отправляет Дуаньму Цуй помочь позаботиться о Яо Маньцин. Обе ведь юные девушки, быстро познакомятся, вот и поделятся друг с другом, что на сердце.
Кто же знал, что едва он предложит, как Яо Чжичжэн откажется.
— Эта барышня защищает вас, господин Гунсунь, как можно утруждать её заботиться о моей дочери? Слуги справятся.
Дуаньму Цуй немедленно заявила, что ей совсем не трудно и она с радостью готова помочь, Гунсунь Цэ тоже подхватил. Однако вопреки ожиданиям Яо Чжичжэн весьма учтиво, но твёрдо отказался. Наконец Гунсунь Цэ решил, что нельзя слишком уж настаивать, иначе хозяин может и заподозрить что-то — и прекратил уговоры.
На обратном пути он не удержался и спросил Дуаньму Цуй:
— Почему хозяин Яо так не хотел оставлять тебя с дочерью?
— Кто его знает, — фыркнула Дуаньму Цуй. — Впервые с таким смирением просила позаботиться о ком-то, а в итоге прижималась горячей щекой к холодной заднице. Господин Гунсунь, больше не предлагайте мне таких нелепых идей.
Гунсунь Цэ не проронил ни звука.
Он догадывался, какие мысли одолевали Яо Чжичжэна.
На самом деле истинная причина проста: Яо Чжичжэну не нравится Дуаньму Цуй, и уж тем более он презирает, что она показывается на людях и стала воительницей, тогда как его собственная дочь — изнеженная и начитанная барышня из богатой и знатной семьи, и такая грубая девица, не знающая правил приличия, только научит её дурному.
Вот только если не приблизиться к Яо Маньцин, то и в расследовании не продвинуться, а если не продвинуться в расследовании, то не выйдет пораньше очистить имя Чжань Чжао. Вернувшись в комнату, Гунсунь Цэ не находил себе места от волнения и всё подстрекал Дуаньму Цуй.
— Барышня Дуаньму, ты же умеешь проходить сквозь стены? Проберись к барышне Яо.
Дуаньму Цуй снова выразила недовольство его дурацкими идеями.
— Господин Гунсунь, день на дворе, слуги туда-сюда снуют, как я должна через стену пройти? К тому же, если я и правда пройду, эта барышня Яо больная лежит, ещё испугается до смерти, и как тогда будем вытягивать из неё признание?
— Тогда что ты предлагаешь? — Гунсунь Цэ впервые ощутил, насколько трудно вести расследование на передовой.
Но у Дуаньму Цуй уже имелся план действий.
— Не волнуйтесь, не верю я, что эта барышня Яо сможет весь день безвылазно просидеть в тереме!
Её уверенность имела под собой основания: перед уходом из терема она услышала, как Яо Чжичжэн велел тётушке Чжан: «Не годится целыми днями тосковать взаперти, после полудня выведи барышню прогуляться по саду».
Никто в доме не осмелился бы пойти против воли хозяина, поэтому после полудня Яо Маньцин, пусть и неохотно, с вялым и подавленным видом, но всё же появилась во дворе, поддерживаемая под локоть кормилицей.
Тётушка Чжан тревожно посмотрела на её руку.
— Барышня, получше ваша рана? — спросила она и нахмурилась. — Так сильно руку порезали, совсем себя не жалеете, а ведь в детстве даже уколов пальчик полдня плакали…
Кормилица умолкла. Они дошли до садового пруда и стали любоваться разомлевшими рыбками в зелёной воде.
Как там говорится? Ты стоишь на берегу пруда и смотришь на рыб, а кто-то с другой стороны смотрит на тебя…
На противоположном берегу пруда стояли Гунсунь Цэ и Дуаньму Цуй. Разумеется, они спрятались за каменной горкой, в укромном месте.
Дуаньму Цуй перебирала в горсти пару камешков, подбрасывала и ловила, подбрасывала и снова ловила. Взгляд Гунсунь Цэ следовал за камешками вверх и вниз, он не совсем понимал её намерений.
Не успел он задать вопрос, два камешка уже вылетели у неё из руки, затем тётушка Чжан охнула, и почти в тот же миг что-то плюхнулось в воду, брызги плеснули вверх, ленивые рыбёшки прыснули во все стороны. Пока Гунсунь Цэ соображал, что произошло, на той стороне кормилица уже заверещала, как резаная свинья.
— Помогите, барышня в воду упала!..
Дуаньму Цуй с довольным видом отряхнула руки. Гунсунь Цэ наконец понял её замысел: оказывается, она хочет разыграть представление, будто спасает человека, рискуя жизнью, и таким образом сблизиться с Яо Маньцин?
Вот только если хочешь кого-то спасти, следует поторопиться!
В переднем дворе поднялся шум — наверняка услышали крики тётушки Чжан, а на этом берегу Дуаньму Цуй по-прежнему стояла спокойно и незыблемо, как гора Тайшань.
— Барышня Дуаньму, как же барышня Яо… — поторопил Гунсунь Цэ.
— Что? — Дуаньму Цуй ничуть не волновало, что ситуация не терпит промедления. — Разве не лучше, чтоб подольше поплескалась в воде?
Гунсунь Цэ в горячности топнул ногой.
— Барышня Яо больна, может и не вынести таких мук, как бы ты её не погубила… — Пока он говорил, слуги с переднего двора уже с гомоном хлынули во внутренний. Рассчитав, что сейчас — самое время, Дуаньму Цуй вспорхнула в воздух.
Будучи непосредственным очевидцем происшествия, Гунсунь Цэ весьма сомневался в подходе Дуаньму Цуй к спасению утопающих. Ему довелось видеть, как это делал гвардеец Чжань: элегантным приёмом «ласточка трижды касается воды» добрался до места, где упал человек, на миг замер, наклонившись, опустил руки в воду, а вытащив пострадавшего, легко взмыл вверх и мгновение ока достиг берега. Всё произошло невероятно быстро, и словами не описать, насколько ловко и аккуратно.
Надо сказать, первую половину Дуаньму Цуй сделала как положено, вот только добравшись до места, где упала Яо Маньцин, обрушилась вниз с тяжестью тысячи цзиней, будто сошла гора Тайшань. Едва несчастная барышня Яо, барахтаясь, высунула голову, как её надёжно придавил ко дну неопознанный падающий объект, а из пруда снова полетела туча брызг. Гунсунь Цэ лишился дара речи.
Потому учёный на этом берегу и толпа слуг на том во все глаза уставились на поверхность воды. Некоторое время никто не шевелился, будто не понимая, что вообще произошло. А затем, по-видимому, для пущего чёрного юмора, на поверхность пруда всплыло несколько пузырьков, словно пущенных рыбкой.
Только когда люди возле пруда начали проявлять беспокойство, и кто-то вызвался нырнуть, Дуаньму Цуй с шумом вышла из воды, вытащив промокшую, почти бесчувственную Яо Маньцин. Как только она опустила обмякшее тело девушки на землю, слуги тут же с гомоном окружили свою барышню. Дуаньму Цуй хладнокровно отошла в сторонку, мокрая с головы до ног, и с неё быстро натекла лужа. Так или иначе, на неё сейчас никто не обращал внимания, и Гунсунь Цэ решил подойти, только хотел что-то сказать Дуаньму Цуй, как кто-то из слуг вдруг воскликнул:
Тётушка Чжан лишь досадовала на болтливость этого человека — заткнуть бы ему рот, да уже поздно, все вокруг судорожно вздохнули. Дуаньму Цуй услышала всё прекрасно, немедленно растолкала слуг, чтобы посмотреть. Мокрая одежда облепила тело Яо Маньцин, у левого локтя темнело пятно, размытое водой почти до розового, а кровь всё ещё текла из руки тонкой струйкой.
Нахмурившись, Дуаньму Цуй опустилась на одно колено, наклонилась и отдёрнула её рукав — в глаза бросился неглубокий порез. Рана открылась — похоже, повязка съехала, когда она вытаскивала девушку из воды. Тётушка Чжан торопливо поправила рукав Яо Маньцин, зыркнув на окружающих.
— Скорей отнесите барышню в дом.
И слуги суетливой шумной толпой удалились, оставив Дуаньму Цуй и Гунсунь Цэ на берегу пруда. Дуаньму Цуй задумчиво таращилась им вслед, как до ушей донеслось испуганное восклицание Гунсунь Цэ.
— Барышня Дуаньму, ты ещё и порезала её под водой?
Дуаньму Цуй раздражённо подняла на него взгляд. Учёный без конца качал головой и цокал языком, на лице его было явно написано: самое злое сердце — у женщины, а ревнивая женщина — страшна вдвойне, можно обидеть кого угодно, но нельзя вызывать неудовольствие женщины…
В комнате струился аромат успокаивающих благовоний, Яо Маньцин тихо лежала на кровати, прикрыв глаза, только неровное дыхание выдавало, что она не спит. Яо Чжичжэн, заложив руки за спину, медленно расхаживал по комнате, время от времени посматривая в её сторону. Кормилица Чжан растерянно смотрела то на барышню, то на хозяина, пока наконец не остановила взгляд на лекаре, который проверял пульс Яо Маньцин.
Лицо лекаря лет пятидесяти украшала чёрная с проседью козлиная бородка и узкие, продолговатые глаза, в прищуре ещё больше похожие на щёлочки. Говорят, глаза — зеркало души, но поверхность его «зеркала» была настолько мизерной, что как ни всматривайся, ни тени его мыслей не разглядишь.
Сейчас два его пальца, казалось, едва касались пульса Яо Маньцин. Сохраняя невозмутимое выражение лица, он не произнёс ни слова, отчего сердце тётушки Чжан затрепетало в предчувствии беды. Она была уверена, что и лежащая на кровати Яо Маньцин не может расслабиться. Плохо дело. По спине кормилицы покатились капли холодного пота. Падение в реку встревожило Яо Чжичжэна, и он пригласил лекаря со стороны — и ладно бы просто позвал, так ведь от начала до конца стоял рядом, и потому ей никак не удавалось передать лекарю тайное послание, на случай, если тот догадался, что происходит… Пока она размышляла, старик вдруг кашлянул, убрал руку и, отряхнув одежду, принялся собирать свой ящик с лекарствами. Услышав шорох, Яо Чжичжэн посмотрел в их сторону, и сердце кормилицы подскочило к горлу…
Спина у худощавого лекаря была неширокой, однако всё же загораживала обзор Яо Чжичжэну…
В этот краткий миг Яо Маньцин распахнула глаза и неожиданно вцепилась в его запястье изо всех сил, глубоко впившись ногтями. Лекарь едва не вскрикнул от боли, но, натолкнувшись на взгляд девушки, испугался так, что крик застрял в горле.
Он воистину никогда не видел столь жестокого и яростного взгляда, сквозящего кровожадной злобой, какого не ожидаешь от избалованной барышни из девичьего терема.
Через мгновение Яо Маньцин отвела взгляд, надула губы и указала глазами на край изголовья.
Из-под подушки выглядывал блестящий золотой краешек, и у лекаря ёкнуло сердце. Он притворился, будто наклоняется к ящику с лекарствами, и невозмутимо подобрал предмет с постели. В руке он ощутил кое-что тяжёлое и холодное, в форме слитка-лодочки.
Изогнув уголки рта в лёгкой улыбке, лекарь одарил Яо Маньцин понимающим взглядом. Девушка улыбнулась в ответ и снова прикрыла глаза, длинные ресницы затрепетали, дыхание сделалось неглубоким — будто как спала, так и не просыпалась.
Гунсунь Цэ поднёс чашку чая к губам, приподнял веки и сквозь приоткрытую створку двери увидел, как слуга провожает лекаря за ворота. Он задумался, а когда снова поднял голову, к нему вошла переодетая в сухое Дуаньму Цуй, платком вытирая волосы.
Гунсунь Цэ взглядом указал в сторону уходящего лекаря.
— Барышня Дуаньму, лекарь, что осматривал барышню Яо, только что ушёл.
Учёный сообразил, что она не поняла намёка.
— Поспеши за ним и расспроси его.
— О чём? — удивилась Дуаньму Цуй.
— Разузнай о состоянии барышни Яо, не нужно ли какое лекарство, когда вечером пойдёшь проведать её, неплохо бы подготовиться, чтобы не с пустыми руками идти.
— С чего бы ещё и нести что-то, — скривилась Дуаньму Цуй, — я и так ей жизнь спасла.
— Пусть и разыграла представление, дополнить его ошибкой не будет, — улыбнулся Гунсунь Цэ. — К тому же, всё равно сейчас больше нечего делать.
— И то правда. — Поразмыслив, девушка бросила платок ему на стол и в несколько шагов выскочила наружу.
Выйдя за ворота, она огляделась по сторонам: справа, уже в нескольких десятках чжанов, старик тащил ящик с лекарствами. Предположив, что это и есть лекарь, Дуаньму Цуй окликнула его:
Испуганно вздрогнув, старик быстро обернулся, но не только не остановился, а ещё и припустил быстрее.
Тот зашагал ещё быстрее — почти побежал трусцой.
«Почему этот старик похож на разбойника?» — заподозрила неладное Дуаньму Цуй.
— Эй, лекарь, постой, мне нужно кое-что спросить.
Как ни кричала, он не останавливался. Рассердившись, она приметила несколько камешков у основания стены, не раздумывая, подобрала один и бросила ему под коленку.
По незавидной участи Яо Маньцин мы можем предположить, что меткость барышни Дуаньму весьма высока — и действительно, лекарь, охнув, рухнул на землю, ящик с лекарствами открылся, содержимое высыпалось наружу. Но главное не это, главное — из его рукава вывалился и далеко укатился золотой слиток.
Дуаньму Цуй тоже прикипела взглядом к этому золотому слитку. Куда он катился, туда следовал и её взгляд. Когда лекарь, превозмогая боль, снова собрал свой ящик, Дуаньму Цуй уже подобрала слиток и с подозрением оценила жалкую одежду старика.
— Ах ты воришка! — холодно усмехнулась она.
— Эй, барышня, можно есть что угодно, но нельзя болтать что попало! — Лекарь успокоился. — Вернитесь в дом Яо и спросите там, это барышня Яо меня вознаградила.
— Барышня Яо вознаградила? — не поверила Дуаньму Цуй. За эти пару дней она заметила, что траты на еду и одежду в доме Яо совсем не как в богатых и расточительных семьях.
— Если не верите, спросите её. — Лекарь возмущённо выхватил у неё золотой слиток, с грохотом закрыл ящик с лекарствами, взвалил на плечо и зашагал прочь.
— С чего бы барышне Яо давать тебе такой большой слиток золота? — не отставала Дуаньму Цуй.
— Я осмотрел больную, она вознаградила меня.
Лекарь неожиданно вздрогнул всем телом и медленно повернул голову со странным выражением лица.
— Ничем особенным, просто перепугалась да переохладилась в воде, но несколько дней должного ухода — и поправится. — Договорив, он двинулся дальше и прошёл уже прилично, пока наконец, не забеспокоился и не оглянулся украдкой.
Со злости его едва не вырвало кровью: оказалось, Дуаньму Цуй не ушла, а неторопливо следовала за ним, и когда он обернулся, ещё и улыбнулась ему как ни в чём ни бывало.
— По-почему вы за мной идёте? — От ярости он даже запинаться начал.
— Мне кажется, ты меня обманываешь, — потеребив кончик косы, искренне ответила Дуаньму Цуй.
Сердце лекаря заколотилось, он изо всех сил притворялся спокойным.
— Пока не поняла. — Дуаньму Цуй нахмурилась. — Как соображу, спрошу тебя.
Она говорила правду: невесть отчего ответы лекаря вызывали у неё странное ощущение, только что в них неправильного, сразу и не скажешь — но просто так отпускать его ей не хотелось, поэтому она решила последовать за ним.
От преследования лекарю стало не по себе.
— Если будете идти за мной, не вините меня за неучтивость.
— Чем я тебе мешаю? — Дуаньму Цуй его поведение показалось ещё более необычным.
Ничего не поделаешь — лекарю оставалось лишь идти вперёд. Когда он снова обернулся, она всё так же следовала за ним, всё с той же улыбкой, приводящей в смятение. Он ни в малейшей степени не чувствовал себя польщённым, что за ним следует красивая и юная девушка, в его глазах она была обузой, настоящей занозой.
Пройдя ещё немного, он свернул в пустынный переулок и миновал дом с воротами, запертыми на висячий замок, возле которых стояли метла и чан с водой. Лекарь решил применить силу, схватил метлу и пару раз взмахнул ею.
— Не отстанешь, ударю, хочешь верь, хочешь нет!
Ну серьёзно: эта девица настырнее попрошаек и нищих, сама напрашивается на взбучку.
— Вот заладил, чтобы я не шла за тобой. По мне, так совесть у тебя нечиста.
Стиснув зубы, лекарь набрался смелости и ударил её метлой.
В глазах зарябило, удар пришёлся в пустоту, а когда он протёр глаза и огляделся вокруг, не увидел ни души. Пока удивлялся, кто-то ткнул его в позвоночник сзади. Обернулся — лицо девушки было холоднее самых морозных дней зимы.
— Хотела с тобой по-хорошему, но ты сам напросился.
Не успел лекарь опомниться, как горло ему сдавило — Дуаньму Цуй схватила его за воротник и потащила назад. Как ни сопротивлялся, он не мог освободиться — и откуда такая силища в руках у хрупкой с виду девушки? В недоумении он споткнулся, а в следующий миг его голову окунули в чан, и ледяная вода мгновенно хлынула в рот и уши.
— Мфф… — Он изо всех сил пытался поднять голову, дрыгая ногами во все стороны. Через некоторое время ещё и задёргал задницей, в надежде под извернуться определённым углом и ударить противницу — но безрезультатно.
Раздался плеск, и наконец он снова смог дышать. Лекарь с трудом открыл глаза и сквозь стекающую воду увидел холодную усмешку девушки.
— Отвечай, что всё-таки случилось с барышней Яо?
Буль-буль-буль… буль-буль-буль… Снова сопротивление… кашель…
Она вытащила его голову из воды.
— Что случилось с барышней Яо?
Буль-буль-буль… буль-буль-буль…
— Барышня Яо простудилась, здоровье у неё слабое, нужно беречься…
На миг она замерла, но только у него в душе затеплилась надежда, перед глазами почернело — эта девка снова окунула его.
— У неё застарелая болезнь, слабое сердцебиение, вряд ли проживёт долго…
Дуаньму Цуй пришла в ярость. Пусть у неё не было неопровержимых доказательств, что лекарь лжёт, но она чувствовала, что он не говорит правды, потому продолжала давить и окунать его в воду — всё равно ведь не утонет.
Буль-буль-буль… буль-буль-буль… буль-буль-буль…
Пробулькав невесть сколько раз, лекарь наконец принял важное решение: слиток, конечно, вещь хорошая, да только жизнь гораздо важнее, есть же поговорка: золото и серебро драгоценны, но жизнь стоит дороже?
И тогда, в следующий краткий миг, как его голову вытащили из воды, он собрал все силы и хрипло выкрикнул:
— Барышня Яо беременна, беременна она!