Апория Цереры. Глава 6
Прекрасный солнечный день обратился в кровавый вечер. В окне повозки то и дело мелькали красные кроны деревьев. Раскидистые клены норовили залезть в экипаж и обвести лицо каждого. Одна тоненькая сетка отделяла нас от такого «счастья». Я облокотилась на выступ в повозке и уперлась головой в руку. Эта поза полюбилась мне уже как два дня. Все эти два дня были пропитаны неминуемой скукой и пустотой. В голове моей клубились мысли о том, что произошло в имении Леана. А точнее, меня беспокоило мое собственное состояние. Хотелось бы побыстрее разобраться с этим, пока мне не стало хуже. За все время, что мне удавалось практиковать магию, — едва ли я тратила так много. Если мне придется тратить и дальше так много — нет гарантии, что холод не сделает мое тело заложником моей магии.
Целых два дня думать об этом невыносимо, вот только разговорами меня не балуют. Леан все эти дни ехал с угрюмым лицом, Орест и вовсе на меня не смотрел. Его часы коротали книги и папки с бумагами. Их, кажется, он изучал тщательно и скрупулезно. С нами ехал еще один человек — вроде как его пристроили следить за мной, ибо Орест понял, что Леан с такой «тяжелой» задачей не справляется.
Я не спрашивала, сколько осталось, сам никто не говорил. Однако повозка остановилась. Подумав, что это очередной привал, я недовольно закатила глаза. Эти дурни без отхожего места и двух часов продержаться не могут. Когда в повозке осталась только я — я увидела из открытой двери, через которую только что все вышли, фиолетовый свет. Это была роща.
Дымка текла по траве, словно множество ручьев. Завороженно я ступила в коричневую траву. Она поглотила мои ступни, окутала теплом. Я побрела сквозь привычный лес цвета рассвета, чтобы оказаться тут. Толстые серые стволы тянули вверх свои руки. Молясь звездам, их шевелюра покачивалась в такт ветру. Дымка была повсюду — фиолетовый туман держал меня в крепких объятиях, через которые едва ли можно было рассмотреть очертания горящих пуговиц в сером предвечернем небе. Солнца не было, оно оставило меня наедине с моими стражами. Ни одна стрекоза не потревожила мой покой, ни одного живого существа, разве только что... Под одним из деревьев, свернувшись в клубочек, спал юноша. Его спина была покрыта чешуей такого же цвета, как и стволы моих спутников. Его грудь вздымалась от спокойного сна. Сладость этого сна манила. Шаг, снова шаг. Магнит тянет меня в зеленое покрывало. Колени уже стояли на траве. Глаза с каждой секундой видят все четче и четче, как руки свои тянут ветви, окрашенные фиолетовыми листьями. Очутившись, словно ребенок, в объятиях матери, тело слабеет, становится податливым. Потом тишина...
Наряд людей, облаченных в белые одежды, хватает меня под локти. Я прохожу пару шагов, меня одолевает гнев. Вырываясь и дергаясь всем телом, я приказываю телу сделать хоть что-то. Но ни руки, ни ноги не могут совладать с моим желанием. Все же им удается выволочь меня из проклятой рощи. Оказавшись на леденящем дыхание холоде, я начинаю мириться с происходящим. До тех пор пока меня не сажают в клетку.
— Мы знаем, что состояние ваше критическое, — почесал затылок один из той скверной компании, — но вы также и обвиняетесь в убийстве целого королевского наряда из девяти человек.
Держится человек на расстоянии. Боится, что я высуну руку и расцарапаю ему глаза?
Мое смиренное молчание, кажется, начало выводить его из себя, и он продолжил: — Вы можете подтвердить, что вы незаконно скрывались на территории Крелея и добровольно убили девять человек? — Сделав шаг вперед, его начало покидать душевное равновесие. — Тот человек, что спас вас. Он ваш сообщник? С его помощью вы убили тех людей? — Вопросы сыпались из него, словно снег с неба. Как иронично, что я даже не способна поставить его на место.
Похоже, с каждой минутой человек злился все больше. Его карие глаза покраснели, словно раскаленное железо, однако, прежде чем наложить на меня руку, — я выдала ему пощечину. Совершенно слабый удар, размазанный по его некультяпистому щекастому лицу, казалось, рассмешил его. Вот только с новой силой он готовился выдать мне что-то посерьезнее простой оплеухи.
А ведь я уже представила, как могла бы вонзать в него одно колье за другим. Как томно бы входил каждый кристалл моего льда в его разгоряченную плоть. Как раз за разом я бы затыкала его рот горсткой снега, который бы не таял.
Каждый удар был бы шипящим, откровенным. Пар живого тела покинул бы его пределы. На лице жертвы бы отразилась агония, смешанная с наслаждением, ибо лед — это проклятие и дар. Который приносит столько боли, после чего дарует покоище, способное утишить этот пожар своей леденящей прохладой.
И самое главное — в его глазах, полных немого ужаса, я бы видела не просто боль. Я бы видела извращенное благоговение.
Лицо мое окатил румянец. Я видела каждую секунду приближения его кулака, траекторию удара и даже силу, с которой он хотел отгрохать мое милое личико. И я позволила ему. Позволила притупить мое возбуждение от нахлынувших в голове образов пыток. Жар растекся по переносице, кровь ручьем хлынула из носа. Удар, что привел меня в чувства, это отродье сопровождало каркающим самодовольным смехом. Он заливался от удовольствия и веселья, что я дарила ему.
На морозе тело немело даже в теплых одеждах. Холод был лучшим другом и главным врагом. Очевидно, я была нужна им живой, иначе бы я давно сидела тут голая. Хотя, наверное, с выводами я поторопилась...
Я просидела в этой клетке еще целых три дня.
Холод подо мной заставил вскочить и сесть. Это был не живительный холод родного льда, а липкий, промозглый холод мокрой ткани, прилипшей к коже. Голова кружилась, тело было слабым. Оказалось, холодные простыни специально мочили, чтобы выдернуть сознание из самых глубин забытья. Циничный и эффективный будильник.
Вокруг ни души. Я лежала на жесткой кушетке, брошенная посреди просторного зала. Он был похож на склеп, превращенный в святилище садизма. И посреди этого хаоса — постамент. Выточенный из черного базальта мужчина сжимал за шею другого. Тело второго было мертвевшим. Не метафорически — из трещин на его коже, похожей на старый потрескавшийся мрамор, били настоящие языки пламени, лизавшие каменные пальцы мучителя.
Пламя было повсюду. Не только на изваянии. Сотни свечей, толстых, как детские руки, стояли в причудливых канделябрах, их огонь заполонил потолок копотью страданий. Но самое жуткое — это было каменное пламя. Резные языки огня вздымались по стенам, оплетали колонны, создавая ощущение, что сам замок пылает изнутри. Воздух был не просто горяч — он был пропитан пламенем. Им нельзя было дышать, только обжигать легкие с каждым вдохом. В висках стучало, и казалось, вот-вот голова взорвется.
Свет играл. Угрюмые шпалеры на стенах, сотканные не из шерсти, а из чего-то темного и блестящего, словно высушенная кожа, оживали в этом танцующем свете. На них были изображены не битвы или охоты, а изощренные публичные расправы. Тела, пронзенные кольями, изгибались в немом крике; фигуры с вывернутыми суставами, скелеты в дымящихся одеждах. Каждая тень, отброшенная свечами, повторяла эти муки, наполняя зал призраками тысяч замученных.
И тогда взгляд скользнул дальше, к самым дальним, самым темным фрескам, почти скрытым в дыму. Сюжет там был иным, оттого — еще более леденящим. Изображался конец всего. Горы трупов, обугленные руины. И посреди этого пепелища — фигура в белом, в стерильных, неземных одеждах, похожих на лабораторный халат. Богиня в белом, явившаяся в конец. Она держала на руках последних умирающих людей, склонившись над ними. Спасти уже некого. Ее приход был не спасением, а констатацией. И в этот миг я поняла, что проснулась не в комнате, а в самом сердце монумента, возведенного в честь самой смерти.
Встав, я побрела к выходу. Немые взгляды трупов на стенах следили за каждым шагом. Глаза едва ли видели, что передо мной, пока на выходе я не наткнулась на девушку.
— Извини, понимаю, это было не лучшим местом для пробуждения, — голос ее пробирался через чертоги тумана в моей голове, — это было единственное место, в котором было тепло. Ночи в Сепультуре холодные, а тебе нужно было прийти в себя.
— Что это за помещение? — глаза все также смотрели в серый кафель. Я не поднимала глаз, боясь, что и ее лицо я видела на фресках. Так много трупов. Нереально много. Словно вся Церера вымерла.
— Это капелла, отданная чести погибшим в кровавой бойне над Форериджем. Своеобразный подарок, который сделал прошлый король возродившемуся народу Форериджа. — Девушка говорила спокойно, но не нужно обладать острым слухом, чтобы услышать слабые нотки отчаяния. — На этих шпалерах изображено то, как наказывают предателей, мятежников и просто недругов. В Святилище редко кто приходит. Народ считает это место — местом насмехательства над их героизмом. Из-за ошибки их правителя они пали все. Все, без остатка.
Я слушала, и в то же время находилась там. Дома. Где точно также лишили жизни всех. Я не помню ровным счетом ничего, я была младенцем. Но даже так, я не могу поверить, что мой народ решил убить наш мир. Их мир, в котором жили они, будут жить их дети, внуки, правнуки...
Мир заискрился и распался. Былое уродство склепа не исчезло, но было преображено, словно грубый свинец, обращенный в чистейшее золото. Свечение, невыносимое и совершенное, прожгло каждый предмет, что я видела. Каждая пылинка в воздухе стала алмазной крупицей. Пламя свечей больше не коптило — оно замерло, став неподвижными языками священного сияния, застывшими в момент своего абсолютного откровения.
Я подняла глаза, и дыхание остановилось. Меня встретили зеленые глаза — но это были не просто глаза. Это были два светящихся омута, целые миры, где изумрудные леса встречались с глубиной океанов. В их глубине плясали звезды, и ее пристальный взгляд был не наблюдением, а актом творения: казалось, сама ткань реальности уплотнялась и очищалась под этим взором.
Ее щеки, румяные, как первая заря после вечной ночи, были усыпаны россыпью веснушек. Каждая из них сияла, как карта далеких созвездий, нанесенная на божественную кожу.
Волосы ее были живым сиянием. Они развивались в невесомости перед восходящими лучами, которых не было в этом зале, но которые она принесла с собой.
Она была словно богиня с фресок. Она была той самой Истиной, которую древние мастера лишь смутно угадывали и пытались запечатлеть в камне и красках. Ее присутствие было музыкой, которую можно было видеть, и светом, который можно было слышать. Оно не отрицало ужас этого места — оно поглощало его, переплавляя в нечто возвышенное и страшное в своем совершенстве. В этом сиянии не было уюта; был лишь безмерный, божественный порядок, перед которым любая смертная душа могла лишь застыть в немом благоговении.
Из-под ее ног прорастали лианы. Лозы тянулись ввысь. Добровольно они кутали мои руки и ноги. Девушка сделала пару шагов назад. Я не сводила с нее взгляда, пока меня не окатило холодной водой.
Голова прояснилась, я дёрнулась и снова взглянула на виновницу этого кошмара.
— Что это было? — могла только и спросить я.
— Дымка, дорогая. — Девушка прикрыла рот рукой и тихонько посмеялась. — Но признаюсь, то, как ты на меня смотрела — мне очень польстило.
— Я была как будто в бреду... — Рука прошлась ото лба, расчесала белесые волосы.
— А знаешь, я ведь даже сначала подумала, что ты в порядке, — улыбаясь, произнесла она, — пока глаза твои не засветились. Цвет у них на редкость потрясающий.