Апория Цереры. Глава 3
На заре времен, когда мир еще дышал в унисон светом, а реки пели на языке звезд, великие духи разделили силу Цереры на семь ординалов. Семь цветов, семь стихий, семь ключей к самой жизни.
Первый ординал — Огонь. Его пламя — алое, как кровь саламандр, что спят в сердце вулканов.
Второй — Электричество. Фиолетовые молнии вальки́рр, разрезающие небо перед битвой.
Третий — Воздух. Зеленый шепот фей, что кружат в вихрях забытых легенд.
Четвертый — Плодородие. Золотое сияние дриад, чьи корни пьют соки самой земли.
Пятый — Вода. Голубые напевы русалок, зовущие корабли в глубины.
Шестой — Лед. Серебряный вздох големов, застывших на границе между сном и явью.
Седьмой — Земля. Черная мощь всадников, что стерегут врата в подземный мрак.
Когда маг призывает свою стихию, глаза его вспыхивают цветом ординала — будто духи вглядываются в мир через его душу. Но есть те, кто переступил черту. Их называют Поглощенными. Они жаждали силы — и магия поглотила их целиком. Теперь это бродячие тени с глазами, что горят без устали. Они не помнят имен, не чувствуют боли. Только пустота да бесконечный голод стихии, что съела их разум. Сила их велика, но дорога назад заросла льдом и пеплом.
Они — древние, как скалы, мудрые, как реки. Их истинные облики скрыты, но говорят, что они принимают формы великих существ: драконов, дев с хвостами из лунного света, всадников, чьи доспехи из звездной пыли. Они стерегут Граали — сосуды, в которых бьется сердце магии всего края. Пока Грааль цел — земля жива. Реки текут вверх, деревья шагают по полям, а камни шепчут тем, кто умеет слушать.
Но магия — как мед в улье. Она привлекает то, что не должно просыпаться. Из Нави выползают твари: волки с шерстью из теней, птицы с клювами, искрящимися молниями, змеи, чьи чешуйки — осколки зеркал в прошлое.
И когда Явь вдоволь спутается с Навью — по всему миру заиграет песня гибели. Лед шестого ординала поползет по земле, не тая. Воздух третьего станет ядовитым. Огонь первого пожрет даже дождь. И тогда последние хранители закроют глаза, готовясь к концу. Или к новому началу.
Страх легкой пеленой лег на глаза, но не отстоять свою свободу было бы глупо, и Нинэлль понимала это. А ведь именно страх и владел ее магией. Ледяные полы расползались все дальше.
— От имени короны, Нинэлль, приказываю, вы должны прекратить сопротивление! — послышался голос из толпы.
Гвардейцы хоть и были безоружны, но каждый знал, что королевская прислуга обучена на высшем уровне сильным заклинаниям. Все они были как на подбор. За исключением лиц, каждый был клоном следующего. Золотистые доспехи Мейтберна были надеты на красные кафтаны с расшитыми искрящимися узорами на рукавах.
Не дав и минуты на размышления, первые гвардейцы горящими руками пытались лишить подвижности девушку. Вырываясь из новых последующих пар рук, Нина отступала все дальше. И когда отступать было некуда — холод заполонил все в радиусе десятка метров.
С чего это вдруг Нинэлль должна кого-то слушать? Она не могла отвечать за своих предков, но лично она не сделала ничего, за что ее можно было сажать в тюрьму или казнить. Эта несправедливость душила ее.
Но они ошиблись, решив, что она сломается.
— Я не отвечаю за свой род! — прошипела она сквозь стиснутые зубы.
Слеза скатилась по щеке и застыла, превратившись в алмазную крупинку.
А потом — взрыв. Холод рванул из нее волной. Воздух звенел, как разбитое стекло. Гвардейцы отшатнулись, но было поздно — их доспехи покрылись инеем, пальцы примерзли к собственным телам. Гвардейцам, что стояли подальше, повезло больше. Их затронул лишь легкий иней.
Он стоял в стороне, руки в карманах, будто все это — скучное представление. Леандр. Его глаза — золото на углях — холодно отсвечивали в полутьме.
— Довольно, — сказал он. Не громко. Но лед послушался. Нина задрожала. Не от страха. От ненависти.
Он не дал договорить. Шагнул вперед, и вдруг его пальцы сжали ее запястье.
— Если ты сейчас не сдашься, они спалят тебя на месте, — прошептал он так тихо, что только она услышала. — А мне ты нужна живой.
Нинэлль вспомнился сверток, в котором королева предлагала псевдо-свободу. Шанс хотя бы одним глазком увидеть Крелей. Если то, что сказал тот мужчина, правда, и там до сих пор кто-то живет, Нинэлль обязана увидеть это собственными глазами.
Ноги неуверенно понесли девушку вперед. Только она стала поднимать руки в знаке капитуляции, как огненная стрела пронзила живот Нинэлль. В глазах потемнело, пелена стала расползаться, а мир стал крениться. Она даже не почувствовала удара о землю.
Время утекает, а она стоит на месте. Она не чувствует ничего, хотя в ее глотку воткнут нож. Снег падает быстро, хлопья сыплются на ее мирно сложенные ладони на коленях. Еще мгновение — и цвет ее рук не будет отличаться от скалистых вершин гор, с которых прямо на нее смотрят они. Они сделали это с ней несколько часов назад и оставили здесь доживать последние часы жизни. Или, возможно, только ей кажется, что это часы? Хотя тогда, наоборот, снежинки зависли бы в воздухе, и можно было бы любоваться изяществом их узоров. Но вместо этого она отчаянно пытается уловить хоть одно очертание — только они, словно дождь, стремительно падают вниз, растворяясь в общей картине белого полотна.
Однако холст был испорчен заранее. Она приложила руку к этому.
Вернее, не она — они. Те, кто воткнул в нее нож. Кровь тонкой струйкой огибала ее нагое тело, оставляя след на снегу. Казалось, еще чуть-чуть — и она испарится, как кипяток. Хотя она понимает, что это лишь игра воображения, забывшего о физических законах. Но кровь действительно словно прожигает толстый слой снежной перины.
Ей всегда было тяжело сидеть ровно, ходить, не горбясь, но сейчас она чувствует, как ее тело обмякает, становится податливым. И вот она уже лежит на спине. Перед ней — мирный вид: ни единого облака, просто серый фон. Если бы не эта ситуация, она могла бы подумать, что это лед… или океан, гладь которого чиста, как зеркало. Вот только незадача — она не видит своего отражения. Возможно, сейчас она даже красива? Румяные щеки от мороза, ресницы, покрытые инеем, розовые губы и бледное лицо. Но почему же никто не пощадил ее за эту красоту? Почему никто не подумал использовать ее тело, но оставить в живых? Неужели она настолько умна, что им ничего не оставалось, кроме как убить ее?
Почему она до сих пор думает? Разве не должна была уже кануть в небытие?
И словно по щелчку пальцев это происходит. Может, ей не стоило задумываться — и она прожила бы еще несколько мгновений? Теперь перед ней черный фон, менее приятный, чем прежний серый.
Она уже потеряла счет времени. Сколько лежит в снегу? Час? Два? Дни? Недели? Этого она не знает даже примерно. Она смирилась, приняла то, что произошло, но почему не может перестать осознавать? Почему не может просто уйти в покой?
И вдруг — чьи-то горячие, как кипяток, руки подхватывают ее. Пока ее несут, она едва улавливает запах еловой хвои и чего-то еще — терпкого, пряного. Это последнее, что врезается в ее память, прежде чем сознание гаснет.
Но теперь ее глаза снова открыты. Рана на шее перевязана, а руки уже не такие белые, какими она их помнила. Она сидит на ковре рядом с камином, который словно хочет что-то сказать. Вот только вряд ли она когда-нибудь поймет его речь. Но его тепло — с ней, и это главное. Люди иногда тоже так делают — дают тепло и ласку, но молчат. Разве это можно назвать любовью?
— Я взял на себя смелость одеть тебя. Ты заработала неплохое обморожение, и, возможно, еще не скоро сможешь искупаться в горячей воде. Еще у меня есть для тебя довольно скверные новости… — раздается низкий шероховатый голос из соседней комнаты, почти сразу после того, как она приходит в себя.
Интересное совпадение… или, может, она просто нашумела. Пора осмотреться: обычный деревянный домик, возможно, сторожка лесника. Ведь в снежном лесу погода редко бывает милостивой к путнику.
Внутри — все, что нужно заплутавшему страннику: минимальный запас еды, вода, камин и сменная одежда, которая сейчас как раз на ней. Кровать передвинута к камину так близко, что если одно полено треснет неаккуратно, простыни вспыхнут в мгновение ока.
Но если подумать, человек, который принес ее сюда, обработал рану и одел, чтобы она не умерла от холода, вряд ли желает ей зла.
Отодвинувшись от огня, она пытается встать — но тело не слушается, и она падает на пол с грохотом.
Шум привлекает внимание спасителя. Молча, он подходит, поднимает ее и усаживает обратно на кровать, предупреждая, что она потеряла много крови и пока не должна напрягаться.
«Зачем ты принес меня сюда? Я не просила тебя спасать меня», — в голове она уже задала этот мучивший ее вопрос ему. Может, она хотела умереть? Мечтала об этом? А он взял и решил за нее.
Он опирается на дверной косяк, скрещивает руки — видимо, готовясь к долгому объяснению.
— Я не услышал твоего голоса, когда ты пыталась что-то сказать, но, судя по твоему лицу, ты разозлилась. Прости, вина на мне, — на его шее видны шрамы от цепей. Румянец на щеках обтекает бледные полосы прошлого. Она опускает взгляд на его руки — с четкими, выпуклыми венами, будто он только что пробежал марафон.
Ее поведение можно назвать эйфоричным, будто она в утопии — или под действием чего-то. Но, открыв рот, она ловит себя на мысли: «Стоило».
Она могла бы разговаривать сама с собой часами, но чем дольше это длится, тем сильнее стирается грань между абсурдом и жестокой реальностью. И теперь неясно, кто именно шепчет ей: «Кричи!»
Она обхватывает голову руками, гримасничает — будто зритель немого концерта. Она ясно слышит этот крик, переходящий в визг, который должен разбить стекла, заставить всех заткнуть уши.
Ее глаза — стеклянные, пустые, словно отражение неба во льду.
Кажется, она успокоилась, но внутри бушует метель, засыпая последние теплые уголки души. На ковер падают слезы, которых не было даже тогда, в снегу.
Она не слышит. Внутренний голос заглушает все, не давая разобрать слова этого человека.
Сжимая ворс ковра исхудавшими пальцами, мужчина просит разрешения снять повязку. Какая разница? Она бросает на него безразличный взгляд.
Расценив это как согласие, его руки осторожно разматывают бинты. Пальцы скользят по ее шее, поднимаются к скулам. Он приподнимает ее голову, заставляя встретиться с ним взглядом.
— Вряд ли ты когда-нибудь снова заговоришь. Мне жаль, — он стирает ее слезу, поднимает и усаживает за стол.
— Через пару часов приедут маги. Тебя отвезут на базу, окажут помощь, а тебе она нужна, поверь мне…
Нет, нет, нет… Она не может уехать. Не сейчас, когда была так близка к дому.
— Вряд ли мы еще увидимся, но позволь назвать свое имя. Хотя я никогда не услышу твоего.
Он словно хоронит ее этими словами. Она не удостаивает его ответом — какое ей дело до его имени?
— Меня зовут Кайрен, мне жаль, что так получилось… — наверное, ему правда жаль.
Она снова пытается встать — каждое движение отзывается болью.
Еще несколько часов она смотрит на языки пламени, пока они не превратятся в тлеющие угли.
Вместо стука — распахивается дверь, впуская вихрь снежинок.
Вместе с ними приходят они. Не спрашивая о ее состоянии, ее закутывают в теплые одежды. Они явно хотели задать пару вопросов спасителю, но его уже не было. Они уводят ее.
Но не потому, что она сдалась.
А потому что поняла: умирать она пока не хочет.
Каждый сантиметр ее тела пронзают невидимые иглы, с каждым часом они впиваются глубже. После долгой схватки и удара ножом мало кто выживает — особенно если сражался один против целого отряда.
Но она обязательно вернется. Чего бы это ни стоило.
Очнувшись от тяжелого сна, Нинэлль долго приходила в себя. Во сне была девушка, и можно поклясться, что это была она сама. Но Нина редко видела снег, да еще и такой. Обычно ей доводилось видеть пораженные территории вечным льдом, который поразил Крелей. В одном городе ветреного Тейвера Нинэлль уговорила Аезона остаться подольше. Когда Нина была ребенком, они бежали с Крелея через Ксориярд. Там тоже была небольшая снежная деревушка, но на этом все. Таких снегов, как во сне, ей видеть до сей поры не доводилось.
Размышления прервал чужой голос, вторгшийся в ее сознание, словно луч света в темную комнату.
— Спящая красавица соизволила проснуться. Спешу сообщить, мисс, мы на подъезде к королевскому имению Фервориума. — Леан сидел напротив, и его взгляд, прямой и изучающий, тонул в голубых, еще сонных глазах Нинэлль.
— Я еле упросил этих… Кхм… В общем, они планировали доставить тебя в цепях. Я посчитал это дикостью, учитывая, что ты, по сути, сдалась, а эти дурале… простите… гвардейцы не смогли усмирить свой пыл…
Повозка, в которой они ехали, вздрагивала и кренилась, словно плыла по бескрайнему морю бездорожья, и казалось, этому тряскому путешествию не будет конца.
— Что произошло? Почему я снова с тобой? — Нинэлль попыталась приподняться, но живот пронзила тупая, ноющая боль. — Что со мной случилось…? Ты меня избил, пока я спала? — Гнев, словно змея, зашевелился внутри, но в сознание медленно, болезненно возвращалось осознание произошедшего.
— Ну, один из гвардейцев… — начал Леан, запинаясь.
— Не надо мне ничего объяснять, я прекрасно помню, что он сделал! Почему ты его не остановил, раз был там? Я думала, ты на моей стороне?! — Девушка возмущенно вскинула брови и попыталась встать, но попытка снова оказалась тщетной.
— Я ни на чьей стороне. Я похож на того, кто двигается со скоростью света? Я не успел, ясно? — В лице Леана сквозило смущение, но слова, вырвавшиеся против воли, выдавали его раскаяние. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? У нас сейчас будет очень важный разговор с сэром Орестом из Династии Золотой Крови.
— Аудиенция, значит? Обсуждение моей казни? Удивлена, что меня на нее пригласили. — Взявшись за живот, Нинэлль все же смогла сесть.
Повозка остановилась. Видимо, пункт назначения достигнут.
Гвардейцы, которые, судя по всему, сопровождали Нину и Леана на протяжении всего пути, зашевелились и начали кричать, чтобы они поторапливались выходить.
Гвардейцы помогли Нинэлль выбраться из повозки. Несмотря на слабость, она старалась держаться прямо и не показывать страха.
Леандр шел рядом, его взгляд был сосредоточенным и серьезным.
— Не забывай, — тихо произнес он, — твое положение не так безнадежно, как кажется. Королева предлагает тебе шанс.
Нинэлль бросила на него короткий взгляд.
— Шанс на что? — спросила она с иронией. — Стать марионеткой в ее играх? — Еще мгновение назад она улыбалась, но рана кольнула, словно острое лезвие.
Леандр не ответил, лишь слегка пожал плечами.
Они подошли к величественному зданию королевского имения Фервориума.
Стражники у входа почтительно склонили головы, пропуская их внутрь.
В просторном зале их уже ждал сэр Орест из Династии Золотой Крови. Его взгляд был пронзительным и холодным.
— Рад видеть вас в добром здравии, госпожа Нинэлль, — произнес он, чуть заметно улыбнувшись. — Несмотря на все обстоятельства, ваше присутствие здесь — знак того, что королева верит в возможность примирения.
— Примирения? — переспросила она. — Вы называете это примирением? После всего, что произошло, вы думаете, я поверю в ваши слова?
— Поверьте, госпожа, у нас нет цели причинить вам вред. Мы понимаем, что вы стали жертвой обстоятельств, и хотим дать вам возможность искупить свою вину.
— Искупить вину? — Нинэлль усмехнулась. — За что? За то, что я родилась с этой силой?
— За то, что вы используете ее не во благо, — ответил Орест. — Но у вас есть шанс все изменить. — Взгляд Нинэлль похолодел. — Королева предлагает вам место в спецотряде «Перворожденные Пламенем». Вместе с другими магами вы будете бороться с угрозой, нависшей над Церерой.
Нинэлль молчала, обдумывая его слова. В голове крутились мысли, сомнения и страхи. Она чувствовала, что это предложение может стать ее единственным шансом на выживание, но в то же время понимала, что оно несет в себе множество опасностей и неопределенности.
— Что будет, если я откажусь? — спросила она наконец.
— Боюсь, в этом случае ваше будущее будет весьма печальным. Вы знаете, как относятся к ледяным магам в Мейтберне.
Нинэлль перевела взгляд на Леандра. В его глазах она увидела смесь сочувствия и решимости. Он словно говорил ей: «Подумай хорошенько. Это твой выбор».
С одной стороны — всегда можно бежать. Но куда бежать? Власть королевы распростерлась на всю планету. Разве что… Один Крелей до сих пор не обжит после катастрофы.
Она снова посмотрела на Ореста.
— Хорошо, — произнесла она тихо. — Я согласна.
— Мудрое решение, госпожа Нинэлль. Добро пожаловать в отряд «Перворожденные Пламенем».
С этими словами он протянул ей руку. Нинэлль колебалась, но все же пожала ее, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Она понимала, что этот момент станет поворотным в ее жизни, и неизвестно, к чему приведет ее новый путь.