Апория Цереры. Глава 4
На просторах Цереры не было места, окутанного большей славой, чем Академия Сигион.
Ее белоснежные башни возвышались в сердце межгорной долины Ксориярда — региона, окутанного водой. Долину опоясывали бесчисленные водопады: одни низвергались в бирюзовые озера, другие тут же вырывались на свободу новыми потоками, создавая вечный, переливающийся музыкой круговорот. Вода искрилась в лучах солнца, рассыпаясь миллионами сверкающих брызг, а воздух дрожал от ее свежести, смешанной с терпким ароматом древних камней.
Среди этого царства стихий, на островах, соединенных ажурными мостами, стояли здания Академии. Главный корпус, где постигали теорию магии, напоминал дворец из легенд — его стены, испещренные серебристыми рунами, отражали небо и воду, словно живое зеркало. По соседству раскинулись тренировочные поля, где земля хранила следы тысяч заклинаний, и крытые арены, в которых даже воздух звенел от накопленной энергии.
Те, кому довелось учиться в Сигионе, возвращались домой с горящими глазами и рассказами, больше похожими на сказки. Они говорили о преподавателях, чьи знания простирались глубже океанских впадин, о библиотеках, где книги сами шептали свои секреты, и о моментах, когда магия становилась не просто наукой — а частью души.
И теперь Нинэлль предстояло увидеть это своими глазами.
Сердце ее учащенно билось, а в груди теснились и робость, и нетерпение. Ведь за этими водопадами скрывался не просто учебный корпус — а место, где рождались легенды.
Фолианты, чьи страницы пожелтели от времени, лежали в тишине, словно дремлющие стражи забытых истин. Их переплеты, потрепанные веками, хранили следы бесчисленных рук, листавших их в поисках знаний. Некоторые свитки были настолько стары, что казалось — одно неловкое движение, и они рассыплются в прах, унося с собой тайны, которые, возможно, уже никто не сможет восстановить.
Теперь, когда она оказалась в отряде, у нее появился шанс. Наверняка мне покажут азы ледяной магии, — думала она. Ведь даже после запрета Шестого Ординала не все знания уничтожили — самые ценные свитки просто спрятали, запечатали, лишив доступа. Но полностью стереть их с лица Цереры было невозможно.
Однако рассчитывать на щедрость правительства не приходилось.
Нинэлль знала — если хочешь чего-то добиться, нужно брать.
Даже если она попала сюда на правах пленницы, даже если каждый ее шаг будут отслеживать — она найдет способ.
Несколько часов в библиотеке. Этого хватит.
Она будет выпрашивать, требовать, хитрить — что угодно, лишь бы получить доступ к тем самым свиткам. Потому что там, среди запретных страниц, лежали ответы.
И она была готова на все, чтобы их найти.
«Услуга за услугу. Я им свое пребывание в отряде — они мне ответы. Настоящие, а не такие, которые может наплести каждый, кто хоть раз слушал из уст королевы истории о катаклизме», — Леандр слегка толкнул локтем девушку, напоминая о том, что она до сих пор стоит в главном холле резиденции Фервориума.
Только сейчас Нинэлль обратила внимание на то, как не по-королевски обставлен королевский особняк. Стены, вытесанные из темного дуба, хранили следы былого величия — резные узоры, потускневшие от времени, гербы, чья позолота давно осыпалась. Но все остальное... выглядело не очень уютно и не особо богато. Жесткие диваны, обитые грубой тканью цвета засохшей крови. Низкие столики с потрепанными краями. Паркет «елочкой», скрипящий под шагами, словно жалуясь на небрежных хозяев. Ни бархатных драпировок, ни сверкающих люстр, ни даже намека на женское присутствие.
— Извини, что прерываю твои глубокомысленные наблюдения, — голос Леандра прозвучал резко, словно удар хлыста.
Нина не повернулась. Пальцы ее сжали рукоять древнего кинжала на стойке.
— Через два дня отправляемся в Сигион. Через Сепультуру — захоронения времен войны с Форериджем. Орест едет с нами. Ему там... кое-что нужно проверить.
— О-о-о, — медленно обернувшись, Нина оскалилась в холодной улыбке. — Неужели я теперь достойна знать ваши великие планы?
Ее голос звенел, как лезвие, брошенное на лед.
Леандр напрягся. Его пальцы непроизвольно дернулись.
— Вообще-то, — он сделал шаг вперед, и тень от высокого окна легла на его лицо резкими полосами, — никто не давал мне четких указаний, сколько и что именно тебе можно знать.
Он намеренно растягивал слова, будто вбивая их гвоздями.
— Так что я рассказываю ровно то, что считаю нужным. Нинэлль.
Ее имя прозвучало как последний гвоздь в крышку гроба.
Только скрип паркета под ее сжатыми кулаками.
— Замечательно, — наконец прошептала она. — Значит, я вправе решать, сколько из твоих слов вообще стоит слушать.
И, развернувшись, она ушла, оставив за собой лишь легкий иней на боевых стойках.
Лед на оконных стеклах трещал под напором ветра, а Нина, скрестив руки, смотрела, как за окном гвардейцы грузили провизию в повозки.
«Два дня до отбытия… Позволят ли ей вернуться в укрытие? Забрать хоть что-то?.. Нет, конечно нет. Она ведь уже не человек — а пленник, инструмент, вещь». Ее взгляд скользнул к Леандру. Он стоял у камина, перебирая какие-то бумаги — лицо бесстрастное, будто высеченное из того же дуба, что и стены этого мрачного особняка.
«У него наверняка есть дом. Родители. Может, даже братья или сестры… Что заставило его служить короне? Деньги? Власть? Или…»
«…или у него просто не было выбора?»
— Эй, огненный пес, — голос ее звучал нарочито бодро, но пальцы впились в подлокотники кресла. — Я тут подумала…
— Если уж мы такие партнеры, — она язвительно растянула слово, — может, позволите сбегать за вещами? Или у королевских псов такие правила — сначала отнять все, а потом делать вид, что это благородная миссия?
Бумаги в его руках чуть дрогнули.
— Ты не вернешься в то укрытие, — наконец произнес он ровно. — Его уже обыскали.
— Ах, вот как? — Нина вскочила, и лед тонкой паутиной пополз по полу. — Значит, доблестная гвардия еще и шарится в чужих сундуках? Или… — она вдруг резко замолчала.
Леандр наконец поднял на нее взгляд.
Тишина. Где-то заскрипела дверь, и в щель потянуло запахом дыма.
— …Мне приказали проверить, нет ли там улик о других беглых магах, — наконец сказал он, и что-то в его голосе дрогнуло.
Нина рассмеялась — коротко, беззвучно.
— Какая трогательная забота о безопасности короны. — Она сделала шаг вперед, и тень от камина легла на ее лицо. — А скажи… когда тебе приказывают прыгнуть в пропасть — ты хотя бы спрашиваешь, зачем? Или просто веришь, что у королевы для тебя есть крылья?
Его пальцы сжали бумаги так, что суставы побелели.
— Это не твое дело, — прошипел он, сжимая кулаки.
— О, простите, ваша светлость, — Нина сделала преувеличенно глубокий реверанс, язвительно сверкнув глазами. — Как же я забыла — вам ведь обязательно нужно все контролировать.
Она резко развернулась к выходу, чувствуя, как гнев горячей волной поднимается к горлу. Но тихий, неуверенный голос Леандра остановил ее:
— Я... кое-что забрал оттуда. — Он протянул ей знакомую голубую шкатулку и свернутый плащ. Его пальцы слегка дрожали. — Подумал... тебе это может быть нужно. Больше ничего ценного не нашел.
Нина замерла. В груди что-то болезненно сжалось при виде потертого голубого плаща — того самого, в который ее завернули, вынося из ледяного ада Ксориярда. А в шкатулке... она и без открывания знала, что там лежит отцовский кинжал.
Губы сами собой искривились в горькой усмешке. Как он посмел? Как посмел трогать эти вещи, в которых была заключена вся ее жизнь? И... как он угадал, что для нее это дороже любых сокровищ?
Она молча взяла вещи, чувствуя, как пальцы предательски дрожат. Признаться в благодарности — значит показать слабость. Но и бросить колкость сейчас было бы... несправедливо.
— Ты не должен был, — наконец выдохнула она, и даже сама удивилась, как тихо и по-человечески это прозвучало.
Теперь никто не запретит ей носить этот плащ на улицах Мейтберна. Пальцы Нинэлль сжали ткань — грубую, выцветшую, но такую родную. Ее ткань. Ее цвет. Больше не нужно прятать лицо под капюшоном, вздрагивать при каждом шорохе за спиной, замирать, когда гвардейцы проходят слишком близко...
Мысль звучала странно, почти чужой. Как будто кто-то другой вложил ее в ее голову — спокойную, усталую, почти покорную. И словно в насмешку над ее размышлениями, в холле появился Орест. Его шаги не звучали — он просто материализовался, как холодный ветер из ниоткуда.
— До отбытия будешь жить у Леандра, — произнес он, и это не было предложением. Голос — ровный, без интонаций. Лицо — каменное. Даже руки, сцепленные за спиной, не дрогнули. — Его семья любезно согласилась принять тебя.
«Любезно». Словно речь о приеме почетного гостя, а не пленника.
— Эти два дня — ни шагу за пределы участка.
Он даже не посмотрел на нее, поворачиваясь к выходу. Будто она уже перестала существовать — просто еще одна деталь в безупречном механизме его планов.
Повозка со скрипом остановилась на окраине Фервориума, где каменные мостовые сменялись утрамбованными земляными дорожками, а воздух пах не дымом и сталью, а теплой хлебной коркой и медовыми травами.
Леандр молчал всю дорогу. Его пальцы нервно постукивали по рукояти кинжала, а взгляд упорно избегал встречи с Ниной. Как объяснить матери? Как смотреть в глаза этой ледяной ведьме, когда она увидит его дом — этот крошечный островок тишины среди шумного Фервориума?
Но вот за поворотом показался участок.
Небольшой сад, окруженный невысокой каменной оградой, поросшей мхом. Вдоль забора цвели огненно-красные пламенницы — их лепестки, похожие на языки пламени, трепетали на ветру. Посреди ухоженного газона стоял двухэтажный дом с покатой черепичной крышей, по которой вились толстые кровавые лозы — их алые листья отливали медью в лучах заката.
На крошечном балкончике второго этажа, почти полностью скрытом под фиолетовыми ветроцветами, качались на ветру глиняные горшки с пряными травами. Открытые ставни на окнах первого этажа позволяли разглядеть внутри теплый свет масляных ламп и мелькающую фигуру в переднике.
Голос Мирты прозвучал еще до того, как она сама выбежала из дома, размахивая деревянной ложкой. Ее рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, были усыпаны мукой, а передник перепачкан чем-то темно-красным — вишневым соком, как тут же понял Леандр.
— Ты опять переставила клумбу без меня! — первым делом рявкнул он, указывая на явно свежевскопанную землю у крыльца.
Мирта только фыркнула, отряхивая руки:
— Ой, да брось ты! Какая разница, с тобой или без тебя?
— Разница в том, что у тебя спина болит, а эта каменная глыба весит как мельничный жернов!
— Ну и что? — она игриво подбоченилась. — Я же не из хрусталя, в конце концов. Хотя... — ее взгляд скользнул к Нине, и выражение лица мгновенно смягчилось, — а вот кто-то выглядит, будто его и правда сделали из льда. Заходи, милая, греться!
Теплым хлебом, корицей, чем-то мясным и дымным — ужином, который явно готовился уже несколько часов. Сквозь открытую дверь было видно, как на кухне в огромном чугунном котле булькает густой суп, а на столе уже стоит свежий каравай, от которого поднимается легкий пар.
— Мама... — Леандр попытался вставить строгую ноту, но Мирта уже взяла Нину за руку:
— Ой, да перестань хмуриться! Видишь, девушка дрожит как осиновый лист. Иди-иди, дорогая, я как раз пирог с вишней достала — он у меня с миндальной крошкой...
Ее пальцы, теплые и шершавые от работы, сжали ледяные пальцы Нины с такой естественной заботой, что та невольно подняла глаза.
— Я... — Нина попыталась что-то сказать, но Мирта уже тащила ее внутрь:
— Никаких «я»! Сначала еда, потом знакомства. А ты, — она бросила взгляд на Леандра, — не стой как столб, иди, отец хочет поговорить с тобой. Он в сарае дрова колет.
Леандр застыл на пороге, глядя, как его мать — его мать! — ведет под руку ту самую ледяную ведьму, из-за которой он не спал три ночи подряд.
— Не голодна? — Мирта обернулась, подняв бровь. — Посмотри на нее! Ходит, как тень, щеки впалые... Да я таких на улице подбирала и откармливала!
Дверь захлопнулась перед его носом.
Остаток солнца поймал в свои лучи фиолетовые ветроцветы на балконе, заставив их светиться, как драгоценные камни. Где-то в глубине дома уже звенела посуда, и пахло теперь не только едой, но и чем-то сладким — возможно, тем самым пирогом.
Но ответ он знал. Потому что для Мирты Фаэтон не существовало «чужих». Только люди, которым можно помочь.
И от этого становилось горько.
Скрип половиц под сапогами. Леандр вошел в сарай, где воздух был густ от запаха сосновой смолы и железного привкуса точильного камня. Отец стоял спиной, затачивая широкий рубящий топор. Лезвие скрежетало по камню с методичной жестокостью.
— Закрой дверь. — Голос Клеона Фаэтона звучал как удар тупым лезвием.
Леандр повиновался. В сарае стало темно, лишь узкая полоса закатного света пробивалась сквозь щель в досках, освещая лицо отца — жесткое, с глубокой морщиной между бровей, которая всегда появлялась, когда он был не просто недоволен, а разочарован.
— Ты знаешь, почему я противился твоему поступлению в Академию? — Отец не поднял глаз, продолжая водить топором по камню. — Не потому что считал тебя слабым.
Леандр сжал кулаки. — Тогда почему?
— Потому что там учат лжи. — Топор замер. — Той самой, что превратила нас всех в слепцов.
Тишина. Где-то за стеной звенел смех Мирты, но здесь, в этом пыльном полумраке, звук казался чужим, далеким.
Клеон наконец поднял взгляд. — Что тебе известно о Катаклизме?
— То, что все знают. — Леандр почувствовал, как в голосе появляется защитная резкость. — Ледяные маги нарушили баланс. Подняли восстание.
— Ха. — Отец бросил топор на верстак. — И ты веришь, что горстка изгоев могла сама вызвать катастрофу такого масштаба? Он шагнул вперед, и Леандр невольно отступил. — Ты видел Крелей? Видел эти руины? Это не следствие мятежа. Это... — он замолчал, будто поймав себя на чем-то.
— Нет. — Клеон резко поднял руку. — Сейчас твоя задача — доставить эту девчонку в Академию. Следи за ней. Но... — он внезапно схватил Леандра за плечо, — хочу попросить тебя. В стенах академии хранятся тысяча реликвий. Так вот говорят, что одна из реликвий перешла туда из рук стражей граалей. Я не знаю, как выглядит эта реликвия, но знаю точно, что корона пытается выкупить эту реликвию ни один десяток лет у академии. — Отец встал и начал кругами ходить вокруг Леана. — Ходят слухи, что эта вещичка способна на многое. — Клеон остановился и тут уже внимательно посмотрел на сына. — Я думаю, ты способен остановить катаклизм сам. Собери все реликвии.
Леандр почувствовал, как по спине побежали мурашки. В голове мелькнуло: «Он сошел с ума».
— За два десятка лет никто и крохи не придумал, — голос его дрогнул, — а ты предлагаешь мне его всецело прекратить?
Отец внезапно сжал его плечо так, что стало больно.
— Именно поэтому. Потому что все эти годы искали не там. — Его дыхание стало прерывистым. — Академия десятилетиями прячет то, что может все изменить. И если королева так хочет эту реликвию...
Он не договорил, но Леандр вдруг понял: отец боится. Впервые в жизни видел его испуг.
— Когда придет время — ты поблагодаришь меня. А теперь иди. Твоя мать зовет к ужину.
На пороге Леандр обернулся. — Почему?
Клеон замер. — Это не вопрос гордости тобой, как ты все время думаешь. — Его голос внезапно стал усталым. — Это вопрос твоей безопасности. И ее... — он кивнул в сторону дома, где звенел голос Нины, впервые за день звучавший почти... оживленно. — Тогда вообще все будут в безопасности.
Тяжелая дверь сарая захлопнулась за спиной Леандра, но мысли в его голове крутились быстрее, чем он делал шаги к дому.
Отец никогда не говорил с ним о реликвиях, о Катаклизме, о тайнах. Всю жизнь твердил одно: «Делай, что приказано, и не высовывайся». А теперь вдруг — «Собери все реликвии»?
Леандр остановился, впиваясь взглядом в освещенные окна дома. Оттуда доносился смех — Мирта что-то рассказывала Нине, а та, кажется, даже отвечала.
Отец служит в королевской гвардии. Лично. Он ближе всех к королеве, к ее тайнам. Если Каделия хотела заполучить реликвию из Академии, но не могла сделать это открыто — кому поручить такое задание? Ну конечно. Горькая усмешка исказила его лицо.
— Они хотят, чтобы я украл ее сам.
Корона десятилетиями пыталась выкупить артефакт, но Академия не сдавалась. Значит, нужен другой подход. Кто-то, кто войдет туда легально. Кто-то, кого не заподозрят.
— Сын гвардейца. Будущий маг. Идеальный инструмент.
Отец даже не просил. Он приказывал, как всегда. «Собери реликвии» — а потом, когда Леандр достанет нужную, его заставят отдать ее короне.
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В ушах стучала кровь.
Если это правда, если корона действительно манипулирует им через отца...
Не просто артефакт. Оружие. То самое, что может остановить Катаклизм. И если королева так отчаянно хочет его заполучить...
— Она боится, что кто-то другой воспользуется им первым.
Пусть думают, что он слепо выполняет приказ. Пусть отец верит, что сын послушался.
— Но если я найду эту реликвию первым...
Дом оказался теплым. Не просто нагретым очагом, а прожитым — так, будто каждая вещь здесь дышала историей. Пахло хлебом, травами и чем-то неуловимо сладким — может, вареньем, которое годами пропитывало деревянные полки.
Мирта говорила что-то оживленно, размахивая руками, но Нина не слушала.
Ее внимание притянула приоткрытая дверь в конце коридора. Стены были усеяны ожогами — будто кто-то методично стрелял сюда огненными шарами. На полках стояли флаконы с мазями, а на стене висели мечи и кинжалы, аккуратно разложенные по размеру. Можно было догадаться, что это комната Леандра.
Но больше всего Нину зацепила фотография.
Маленький Леандр, лет десяти, обнимал девушку с такими же рыжими волосами и золотистыми глазами. Она улыбалась, но в ее взгляде читалось превосходство — то самое, что бывает у старших сестер, когда они снисходительно гладят своих младших братьев по голове.
«Значит, у него есть сестра», — мелькнуло в голове.
И только сейчас Нина по-настоящему разглядела Леандра в этом доме. Не того надменного мага, каким он казался в дороге. А мальчика, который когда-то тренировался до кровавых мозолей, чтобы не отстать от кого-то.
Голос Мирты вырвал ее из раздумий. Девушка резко отвела глаза от фотографии.
Мирта улыбнулась, но в ее взгляде промелькнуло понимание.
— Не переживай, милая. Это Фотида. — Она кивнула на фото. — Его сестра. Уехала в Академию Сигион… и, кажется, забыла, что у нее есть брат.
Тон ее голос был легким, но Нина уловила горечь. И вдруг осознала:
Леандр — не просто «гвардеец короны». Он человек, у которого тоже есть раны. И, возможно… Они с Ниной не так уж отличаются.
У Нинэлль никогда не было дома. Все это ей было так чуждо. Это слово казалось таким чужим на языке Нинэлль. У нее никогда не было своего места — только убежища, подвалы, чужие углы. А здесь... Здесь пахло жизнью. Теплым хлебом, травами, которые Мирта собирала сама, сладким дымом печи.
— Кушай, милая, не стесняйся! — Мирта пододвинула к Нине тарелку с пирогом, от которого валил пар. — Ты же совсем ничего не ела в дороге, да?
Нина осторожно взяла вилку. Ее пальцы — холодные, бледные — странно контрастировали с грубой керамикой.
Мирта улыбалась, рассказывая что-то о саде, о том, как Леандр в детстве боялся пчел, о Фотиде, которая...
Но Нина не слушала. Она разглядывала узоры на скатерти, трещинку на чашке, занавески, которые колыхались от сквозняка... Такого у нее никогда не будет.
— Ой, убери с огня, будь добра! — Мирта махнула рукой в сторону плиты.
Иней. Он пополз по металлу мгновенно — тонкие, ажурные узоры, превращающиеся в толстый лед. Чай замерз внутри. Стеклянная крышка треснула. А потом... Чайник стал глыбой льда.
Мирта замерла. Ее глаза — широкие, испуганные — уставились на Нину.
— Мама, отец просит... — Леандр замолчал.
Его взгляд перебежал с замерзшего чайника на бледное лицо Нины, на испуг матери.
— Что ты наделала?! — Он рванулся вперед, буквально оттащив Мирту от Нины. — Выйди, мама. Сейчас же.
Мирта что-то пробормотала, но Леандр вывел ее за дверь, резко захлопнув ее.
— Зачем? — его голос дрожал от ярости. — Она тебе пирог испекла, а ты... Ты что, хотела заморозить ее?
Что она могла сказать? «Я не хотела»? Кто поверит убийце?
Она посмотрела на свои руки. Те самые, что превратили торговца в ледяную статую.
— Вот и все, — прошептал Леандр. — Теперь ты доказала, что они правы.
Нина медленно протянула ему чайник. Лед хрустнул в ее пальцах. Потом обошла его — молча — и вышла во двор, где холодный ветер наконец вытер предательские слезы с ее лица.
Все это место так контрастировало с ее сущностью. Жара, радость, гнев. В ней же — нет ничего. Ничего из перечисленного. Ледяная струйка закрутилась вокруг ее пальцев, играя, как ручной зверек. Потом — рванулась вперед, к земле. И двор ожил. Снег вздыбился, лед пополз по траве, выстраиваясь в грубые, скалистые очертания. Через мгновение перед ней стояло нечто вроде юрты — неровное, угловатое, но ее.
Пещера изо льда. Нина шагнула внутрь. Холод обнял ее. Здесь, в этой ледяной скорлупе, ее никто не тронет. Никто не будет кричать, бояться, смотреть на нее, как на монстра.
Лед. Он был ее худшим врагом — потому что разрушал все, к чему она прикасалась. И единственным другом — потому что никогда не предавал.
В голове возник образ наставника. Аезон. Она бросила его. Отказалась, убежала, предала единственного человека, который не боялся ее.
А теперь... Теперь она сидела в ледяной пещере во дворе чужих людей, которые уже пожалели, что впустили ее.
Шепот сорвался с ее губ, превратившись в легкое облачко инея.
Луна поднималась над горизонтом. Казалось, её свет отражается в глазах Нинэлль, но это было не так. Сияло что-то другое — её собственное.
Глаза горели и сейчас, хотя она не использовала магию. Так происходило часто. Ни у одного встреченного ею мага не было такого — все оставались обычными. Она же снова оказалась иной.
Аезон когда-то рассказывал: так светятся только глаза Поглощённых. Сначала он пытался понять, почему это происходит с его ученицей, но потом оставил попытки. Впрочем, у них свечение было постоянным, а у Нины — лишь временным. Позже он стал говорить, что её магия постепенно вытекает из тела. И это звучало логично: при сильных эмоциях за ней оставался тонкий слой инея. У других не было ничего похожего.
Сейчас в её ледяной крепости царила тишина. Лунный свет, преломляясь в толще прозрачных стен, заливал всё мягким сиянием. Холод обволакивал её, как привычное одеяло.
Но едва Нинэлль закрыла глаза — тишину разорвал крик.
Нинэлль вздрогнула. Где-то рядом взвыла Мирта — не просто от страха, а с животным ужасом, будто перед ней явилось само проклятие.
Доски вздыбились, рассыпаясь пеплом. Сквозь стены просочилось пламя — белое, ослепительное, неестественно холодное в своем жгучем сиянии. И тогда она их увидела.
Не просто огонь — искаженные подобия лошадей, вытянутые, как кошмар наяву. Их гривы плескались голубыми всполохами, копыта оставляли трещины в полу, а глаза...
Глаз не было. Только пустые впадины, в которых клубился дым. Они не горели. Они пожирали.
Его руки дрожали, но пальцы сжались в кулаки.
"Красное... Только красное..."
Огонь вспыхнул вокруг его рук — густой, кроваво-алый, как раскаленный металл.
Удар.
Пламя врезалось в тень, разбрызгивая искры.
Но огненный конь даже не дрогнул.
Белое пламя схлопнулось вокруг удара — и срослось, будто раны и не было.
Огонь — не просто стихия. Он отражает душу мага, его силу, его границы.
Оранжевое пламя. Первый, робкий шаг на пути огненного мага. Пламя неуверенное, дрожащее, с желтоватым отливом — словно языки костра, едва разгоревшегося от сырых дров. Так горят ученики, те, кто только начал чувствовать жар в жилах. Их огонь обжигает, но не испепеляет. Он капризен, как непослушный зверь: то вспыхивает ярко, то гаснет от дуновения ветра.
Красное пламя. Когда маг перестаёт бороться с огнём и начинает чувствовать его, пламя меняется. Оно становится густым, как кровь, насыщенным, как раскалённое железо в кузнице. Это уже не просто искры — это оружие. Мастера, владеющие алым пламенем, могут выжигать руны в камне, плавить сталь голыми руками, обращать в пепел целые стены. Но даже они — всего лишь ремесленники в сравнении с теми, кто способен на большее.
Цветное пламя. Сила — это не только жар. Это контроль.
Настоящие маги огня не ограничены природными оттенками пламени. Они могут заставить его пылать изумрудным, лиловым, даже чёрным — цвет зависит лишь от их воли. Но это не просто показуха. Каждый оттенок меняет свойства огня:
Зелёный — едкий, ядовитый, разъедающий плоть.
Фиолетовый — неуловимый, как дым, проникающий даже сквозь камень.
Чёрный — тяжёлый, липкий, гасящий другие огни.
Но есть одна граница, которую нельзя переступить безнаказанно.
Бело-голубое пламя. Оно не подчиняется. Оно пожирает.
Этот оттенок невозможно воссоздать искусственно. Можно добиться бледного сияния, можно ослепить неопытных зрителей голубоватыми всполохами — но истинное бело-голубое пламя видят все. Оно не просто горит — оно режет взгляд.
Такое пламя — признак силы, граничащей с безумием. Оно рождается не в руках, а внутри, вырываясь из самого нутра мага, как дыхание дракона. Им почти невозможно управлять: оно живёт своей жизнью, пожирая заклинания, топливо, даже воздух вокруг.
Те, кто достигает этого уровня, либо становятся легендами... либо исчезают.
Потому что бело-голубое пламя — это последняя ступень перед Поглощением.
Именно из этого, последнего огня, и были сотканы призрачные кони, ворвавшиеся в дом.
Они не горели — они испаряли всё вокруг. Их гривы — не просто огонь, а сгустки искажённой магии, вывернутой наизнанку. Их копыта оставляли не пепел, а пустоту, словно реальность трескалась под их тяжестью.
И самое страшное — они питались огнём.
Красное пламя Леандра? Они впитывали его, как губка. Багровые удары Клеона? Бесполезны. Даже лёд Нинэлль не мог сдержать их надолго — потому что это была не просто стихия.
Леандр не просто рванулся вперёд — он взорвался.
Красное пламя вырвалось из его кулаков, сгущаясь в раскалённые клинки. Он не просто бил — он рубил, как кузнец, рассекающий мечом наковальню. Первый удар пришёлся в шею тени, и на миг казалось, что она дрогнула — но тут же белое пламя сомкнулось над раной, будто насмехаясь.
— "Чёрт!" — его голос прорвался сквозь скрежет зубов.
Он знал, что это бессмысленно. Но отступать не собирался.
Леандр отпрыгнул назад, его пальцы сложились в знакомый жест.
Огненный вихрь взметнулся от его ладоней, сплетаясь в спираль. Это был не просто огонь — это была техника, отточенная годами. Алые языки сжимали тень, пытаясь разорвать её, как горн, плавящий сталь.
На мгновение тень замерла, её контуры поплыли...
— "Получи!"
Но затем — белое пламя вздохнуло.
И поглотило атаку, как воду в песок.
— "Какого чёрта?!" — Леандр ударил снова. И снова.
Каждый удар был идеален. Каждый выпад — смертелен для любого живого противника. Он использовал всё:
Десятки огненных шипов, вонзающихся в тень одновременно, серию ударов, где каждый точнее предыдущего и приём, который должен был испепелить даже сталь.
Но тени пожирали его пламя.
И тогда он понял.
Его руки дрожали. Лёгкие горели.
Но слишком поздно.
Одна из теней, будто уловив его миг слабости, метнулась в сторону Мирты. Женщина не успела отпрыгнуть — копыто, сотканное из белого кошмара, скользнуло по её плечу.
Кровь не хлынула. Вместо неё — ожог, мертвенно-бледный, как трупное пятно. Мирта рухнула на колени, её пальцы судорожно впились в пол.
Леандр рванулся к ней, но вторая тень преградила путь.
И тогда — "ХВАТИТ!"
Голос Нинэлль прозвучал не как крик, а как взрыв.
Лёд вырвался из-под её ног, взметаясь ввысь, как осколки разбитого зеркала. Всё вокруг застыло.
Леандр обернулся — и впервые за всё время испугался.
Не теней.
Её.
Нинэлль шла вперёд, её волосы вздымались в ледяном вихре, а глаза...
Глаза горели холодным сиянием.