15. Полет и пробуждение
Артембальд очнулся посреди озера, лежа в лодке, голова раскалывалась, а солнце уже клонилось к горизонту. Приподнявшись, он с удивлением разглядел вдалеке гору — ту самую, которую, судя по всему, каким-то чудом преодолел. Пильяса поблизости не было. Крыльев на лодке тоже. И тут его охватило знакомое чувство дежавю, только на этот раз он не был связан по рукам и ногам, что уже можно было считать прогрессом.
Вёсел, как выяснилось, Кох не положил. Пришлось отломать доску — бывшее крыло нелепой летучей телеги — и использовать её в качестве импровизированного весла. Сжав зубы, преодолевая головную боль и обострившееся нежелание существовать, Артембальд направил судёнышко к ближайшему берегу, благо тот маячил совсем недалеко.
Пока он грёб, в голове начали всплывать отрывки недавнего кошмара: как Граф Кох, сияя безумием, представил им это проклятое средство передвижения... как он, охваченный паникой, попытался выскочить их телеги, но был ловко усажен обратно старательными Полуросликами... как Пильяс достал из мешка полбутылки Осинового Самогона... и.. В этот момент всё и стало на свои места — голова болела не только от удара, но и от попытки забыться.
О полёте, впрочем, памяти не сохранилось вовсе — похоже, сознание само предпочло стереть этот фрагмент, сочтя его избыточно травматичным. Помнилось лишь, как он, обняв Пильяса сзади, сидел в телеге, как та была оттянута и зафиксирована колом... потом удар топора... ускорение... и всё.
«Позор, конечно, если я от страха вырубился… хотя кто теперь судит?» — мрачно подумал Артембальд, и его потускневший образ благородного искателя приключений сделался ещё на тень менее благородным.
«А где, кстати, Пильяс?» — внезапно осенило его. Пропажа была досадной: у Пильяса хранилась часть съестных припасов, а идти в Рольнад в одиночку, да ещё и на голодный желудок — сомнительное удовольствие. Конечно, Пильяс был славным парнем, но устраивать спасательную экспедицию — роскошь, на которую не хватало ни времени, ни энергии, ни желания.
Тем временем лодка ткнулась в берег. Артембальд выбрался на сушу, оглянулся на гору, оставшуюся позади, и, определив направление, отправился на юг — навстречу судьбе, остаткам самооценки и, возможно, какой-нибудь тёплой похлёбке.
Пробираясь сквозь кусты и деревья, обступившие озеро с юга, Артембальд вскоре ощутил всю прелесть наступившей темноты. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и в зарослях воцарилась глухая, влажная тьма. Было жутко, неуютно и крайне неприятно — особенно в одиночестве. Раньше он не оставался один, с ним хоть кто-то но был: костры, лагеря, разговоры… А теперь — только он, лес и странные звуки, доносящиеся откуда-то из зарослей. Разводить костёр или устраивать ночлег на земле казалось плохой идеей — кто знает, кто или что обитает в этих местах.
Голова по-прежнему болела, было досадно, что он так и не успел как следует выспаться пока его сознание было не с ним. И тут в свербящей от похмелья голове родилась идея.
Отыскав дерево покрупнее, Артембальд надел на плечи вещмешок, затянул его крепче и, подражая медведю (скорее всего, неосознанно), начал карабкаться вверх, вцепляясь в кору и сучья. К собственному удивлению, он довольно быстро добрался до нижних веток, а оттуда — ещё выше, туда, где ветви переплетались особенно густо и обещали относительно безопасное убежище.
Аккуратно устроившись среди них, он постарался найти положение, в котором можно было бы хоть немного расслабиться, и, прижавшись к стволу, закрыл глаза. Тело отказывалось двигаться, разум путался, а сон подкрадывался, как разбойник на мягких лапах.
В последние секунды бодрствования перед глазами Артембальда пронеслись обрывки воспоминаний: спокойные дни в Лицее, шумные пьянки на Pepino do Mar, мечты о великих приключениях… А потом — казни наложниц, смерть Хумусия, гибель капитана, утонувший боцман, пылающий корабль, бойня в деревне Чорблинов, смерть моряка от свалившегося камня, казнь двоих несчастных полуросликами... Теперь вот и Пильяс исчез. Всё это было. Всё — за его спиной. И за ним тянулся кровавый след, как тихий упрёк судьбы.
Но ведь это была не его вина.
Отгоняя тяжелые мысли, Артембальд позволил себе провалиться в сон — в зыбкое, спасительное забвение, где его изломанному разуму наконец было позволено замолчать.
