19. Странная Деревня
Оставив позади поле боя, дымящуюся хижину и пару тел, Артембальд двигался дальше. След крови, который он тащил за собой, становился всё длиннее, но на душе у него было спокойно. В той пастушьей хижине он будто оставил часть своего страха и сомнений.
А ещё он оставил там и содержимое желудка, о чём пожалел часа через три пути. Глянул на солнце — до темноты было около четырёх часов, решил потерпеть. Позже, когда усталость стала давать о себе знать, он слез с лошади (а точнее просто перестал подгибать ноги) и устроился на ночлег в степи. Вокруг — ни деревца, ни холма, один и тот же пейзаж во все стороны. Холмы, откуда он шёл, уже скрылись за горизонтом. Он усадил лошадь, поел и лёг рядом. Кобыла, с которой он познакомился только утром, не возражала. Всё же лучше, чем остаться у той проклятой хижины.
Ночь прошла тихо. Утром перекусил и снова направился на юг. Время он пока не терял — в этом помогала лошадь, что шла бодро и везла его. Было быстрее и легче, чем пешком. Но появилась новая проблема: вода. Один рот — терпимо, но когда рот лошадиный — расход увеличивается. К полудню жара стала ощутимой, хуже, чем в пустоши Чорблинов. Вода почти закончилась, лошадь шла всё медленнее. Артембальд пожалел животину и слез, повесив на неё только мешок. Сам пошёл рядом.
На горизонте, к их облегчению, появились строения. Подойдя на расстояние стрелы, Артембальд остановился и огляделся. Стрел в него никто не пускал, и он двинулся дальше. Но не успел он приблизиться, как лошадь вдруг оживилась, сорвалась с места и ускакала к деревне, унося с собой все его припасы, деньги и пожитки.
Артембальд попробовал побежать за ней, но споткнулся о собственные ноги, рухнул в пыль и успел только запомнить, куда она побежала. Поднялся, отряхнулся. Вид у него был неважный — весь в пыли, потный, уставший, прихрамывал. На поясе болтался кинжал. Он пошёл в деревню.
На подходе его встретили четыре полурослика в балахонах. Всё выглядело так, будто шутить здесь не любят. Вступать в конфликт — плохая идея. Тогда Артембальд решил сыграть на жалости. Прохрипел «Помогииите» на языке полуросликов, упал на колени, протянул руку и завалился лицом в землю, изображая голодный обморок.
Встречавшие Артембальда полурослики, судя по всему, ожидали совсем иного развития событий. Они готовились оборонять свою деревню от дикого великана, но всё повернулось неожиданным образом. Обнаружив, что сердце пришельца всё ещё бьётся, они перевернули его на спину, подхватили над головой и понесли в деревню.
Подобное случалось с Артембальдом и прежде, но в этот раз, к счастью, его вроде бы не собирались есть. За те усилия и мастерство, с которыми он остался в образе человека, балансирующего на грани жизни и смерти, ему следовало бы вручить Имперский Орден.
Полурослики занесли его в один из своих небольших домов, где при входе он успел удариться головой о дверной проём, едва не утратив сознание — его актёрское притворство и так висело на волоске, но, к счастью, он удержался в этом зыбком равновесии.
Лёжа на полу, он слышал, как вокруг переговариваются полурослики — язык их был чужд, но временами сквозь речь проскальзывали слова пустынного диалекта, отдалённо знакомые Артембальду ещё со времён нерадивого обучения в лицее. Жаль, что учился он тогда из рук вон плохо, — большая часть сказанного ускользала от понимания.
Внезапно дверь открылась, в комнате наступила тишина, и Артембальд почувствовал, как холодная вода ударила ему в лицо и грудь, словно обжигая его кожу, измученную под беспощадным солнцем. Он дёрнулся и раскрыл глаза, тем самым сохранив свое притворство.
Перед ним стояли двое полуросликов, тех самых, что встретили его на подступах к деревне. Девушка с ведром выглядела растерянной — видимо, именно она окатила его водой. Позади неё стояла старуха, кутавшаяся в такой же балахон и с тростью в руке пристально вглядывалась в Артембальда.
Он хотел было заговорить, но старуха опередила его, заговорив на имперском:
— Да, я подданный Империи, — ответил Артембальд, и тут же заметил, как сморщилось лицо собеседницы. Он гадал, отчего в этих краях так не любят империю — неужели во всем виновата работорговля?
— Что ты забыл в наших землях?
— Я иду в Рольнад, хочу добраться до берега и вернуться домой. Мой рыбацкий корабль потерпел крушение, и я искал воду и убежище, — солгал он, надеясь избежать вопросов о своём участии в делах "Pepino do Mar".
— Вот как... А лошадь, что увезла твои вещи — откуда она у тебя, ты украл ее?
— Нет, — пожал плечами Артембальд. — Её прежний хозяин уже не нуждался в ней. В каком-то смысле — я её спас.
Старуха махнула рукой, и все, кроме одного полурослика, покинули помещение. Тот же, оставшийся, вытащил из ножен знакомый кинжал — принадлежавший Артембальду. Видимо, ножны сняли, пока его несли. Старуха уселась на табурет и пригласила Артембальда присесть рядом.
— Тогда расскажи мне всё, что знаешь о его смерти. От твоего рассказа зависит твоя жизнь.
Оторопев, Артембальд замялся. Говорить правду не хотелось, но нутро подсказывало — молчание может стоить ему головы. Он начал рассказывать, приукрашивая детали, опуская момент, где сбежал, и представляя свою роль как можно благороднее.
Старуха слушала молча, сжав в объятьях трость. Когда он замолчал, она опустила лоб на узловатую рукоять, и долго не поднимала взгляда. На полу перед ней проступили капли — слёзы.
" Похоже она и погибший полурослик были знакомы...", — подумал Артембальд и уже хотел произнести слова сочувствия, как старуха подняла голову, в её взгляде горела тьма, от которой Артембальд едва не упал со стула.
Она бросилась на него с тростью, била изо всех сил, он пытался отбиваться ногами, но не выдержал — полурослик с кинжалом вонзил ему кулак в пах, и с последующим ударом по челюсти Артембальд провалился в небытие.
Очнулся он от солнца, что беспощадно жгло лицо, грудь и живот. Рубашки не было. Он попытался поднять руку, но та не двигалась — как и ноги. Он был привязан к столбу: руки — кверху, ноги — книзу.
Осмотревшись, он не увидел костра под ногами, и даже обрадовался, решив, что, быть может, его не собираются сжигать. Однако вскоре взгляд упал на здоровенный казан, висевший над огнём — такой же, каким пользовались имперские полевые повара.
А по правую руку от него висел ещё один пленник — полурослик, без сознания.
"Пахнет жареным", — пробормотал про себя Артембальд. Он не знал, что именно его ждёт, но явно не гостеприимство. Возможно, старуха не поверила ему, и если он прибыл в деревню с лошадью жителя деревни, вполне логично было подумать, что он его убил. Хоть и нашёл мёртвым. Только кто теперь поверит?
Он чувствовал, как кровь отступает от конечностей, как кожа покрывается волдырями. Голова раскалывалась от боли. Он судорожно искал выход, но в этот момент получил удар по колену. За ним последовал второй — в живот, выбивший воздух из лёгких.
Перед ним стояла та самая старуха. При дневном свете она казалась ужасной: черты лица искажённые врождённым уродством, глаза полные ярости, и что хуже всего — сосредоточенной, мстительной решимости.
Пока он отходил от боли, вокруг начала собираться толпа. Некоторые прятались под балахонами, другие — не стесняясь, показывали свои изуродованные лица. Все выглядели так, будто их тела скрывали ещё более страшные тайны. Наряды казались знакомыми, и тут раздался голос — кто-то выкрикивал что-то, призывая к тишине.
Видимо, начиналось некое действо, в котором он, несомненно, был центральной фигурой.
Старуха вышла перед толпой и заговорила на местном языке. Артембальд уловил обрывки: речь шла о втором пленнике, о некоем преступлении и наказании. О нём пока не упоминали. Толпа выстроилась в очередь к столбу второго пленника. Каждый поочерёдно подходил, ругался, тыкал пальцем — но не бил.
"Может, не всё так плохо", — подумал Артембальд. — "Если это их форма наказания, то, возможно, я отделаюсь лишь моральным страданием." Он даже размягчился — не всё же уродство означает зло, и, может, за этими безобразными лицами скрываются суровые, но справедливые души.
Но тут очередь дошла до конца. Последним в ней был тот полурослик, что возился у казана. В его руке был огромный нож.
Полурослик подошёл к другому пленнику и под оглушающие вопли и конвульсии вонзил нож в его ногу, отрезав кусок плоти и бросив его в кипящий котёл. Снова и снова он срезал мясо, пока бедняга не перестал шевелиться.
