Нации без пупка? Геллнер, Смит и главный спор о национализме

Этот текст открывает серию публикаций, задуманную как краткий экскурс в теорию наций и национализма – своего рода путеводитель по идеям, без которых невозможно понять, как устроены современные государства, империи и идентичности. Начнём с центральной дискуссии, которая уже полвека определяет облик исследований: спор между модернистами и этносимволистами.

Почему нация – это не пробуждение древней силы.

Вторая мировая война разрушила прежний миропорядок, но вместе с тем породила принципиально новую реальность – реальность, которую с полным основанием можно назвать «золотым веком» национализма. Процессы нациестроительства охватили все континенты: от перекроенной Европы до освобождавшихся от колониальной зависимости стран Азии и Африки. Два модерных проекта — капиталистический блок во главе с США и социалистический блок во главе с СССР – вели ожесточённую борьбу не только в военной и политической сферах, но и за смыслы. Эта идеологическая конкуренция неизбежно вторгалась в науку, в первую очередь в гуманитарное знание, порождая запрос на объяснение того, почему именно нации становятся главными действующими лицами истории.

Крушение фашистских режимов в Европе вызвало глубокую интеллектуальную рефлексию о причинах этнических чисток и, как следствие, о самой природе национализма. Исследователи с новой остротой поставили вопрос: является ли нация органической данностью или продуктом целенаправленного конструирования. Именно в этой атмосфере возникла модернистская парадигма, укоренённая в стремительно развивавшейся послевоенной теории модернизации: в её рамках нации были осмыслены как сравнительно поздние образования.

Однако уже к концу ХХ века модернистский подход столкнулся с серьёзной критикой. В ответ на игнорирование им долгосрочных культурных корней и этнической преемственности оформился этносимволизм, наиболее ярко представленный работами Энтони Смита. Он поместил в центр анализа мифы, символы, коллективную память и этнические сообщества, существовавшие задолго до наступления эпохи модерна. Спор между модернистами и этносимволистами до сих пор определяет теоретический ландшафт исследований национализма.

Цель этого эссе – провести детальный анализ модернистской (на примере концепции Эрнеста Геллнера) и этносимволистской (в изложении Энтони Смита) парадигм, выделив их ключевые аргументы, эмпирические основания и основные линии расхождений. Особое внимание будет уделено не только сильным сторонам каждого подхода, но и их внутренним ограничениям.

Геллнер: нация как индустриальный проект.

Британский философ Эрнест Геллнер в самом начале своей фундаментальной монографии «Нации и национализм» даёт конкретное определение национализма:

Национализм — это прежде всего политический принцип, суть которого состоит в том, что политическая и национальная единицы должны совпадать¹.

Это хрестоматийное определение прочно вошло в историографию.

По Геллнеру, национализм служит инструментом политической мобилизации общества. Он подчёркивает, что национализм носит универсалистский характер и фактически даёт нации возможность обрести и жить под «политической крышей». Модернистский подход Геллнера коренится в том, что для существования национализма необходимо государство, само являющееся продуктом эпохи модерна. Здесь государство понимается как устойчивая структура, различные элементы которой прочно связаны между собой. Именно в модерном государстве проявляется та унификация, которая позволяет институционализировать культурную сферу жизни общества. Прослеживается веберовский дискурс о рационализации управления и закреплении правил. По Геллнеру, такое общество по своей сути стабильно.

Исторический контекст позволяет Геллнеру противопоставить аграрное и индустриальное общество в контексте процесса нациестроительства. Он в классической традиции характеризует разделение между ними, подчёркивая ключевое значение этого разделения для национализма. По своей структуре аграрное общество, как правило, состоит из двух элементов: либо это самоуправляющиеся общества, где уровень политической организации всё ещё находится на низком уровне, либо это большие полиэтничные империи. Подобно государству, национализм существует только в рамках унификации. Геллнер подчёркивает:

Нас занимает вопрос, есть ли в таком мире […] силы, способствующие тому слиянию культуры и государства, которое составляет сущность национализма. Мы должны четко ответить: НЕТ².

Нации и национализм по Геллнеру – это социокультурные явления, а значит, без культурной гегемонии (сам Геллнер не ссылается на Грамши, но логика та же: государство утверждает свою «высокую культуру» через школы и армию) невозможно мобилизовать и объединить общество вокруг конкретных идей. Появление централизованного государства ведёт к тому, что рано или поздно кристаллизуется гражданское общество в рамках публичной сферы. Появляется прослойка не только воинов или бюрократов, но и учёных. Геллнер замечает:

В век всеобщей учености и своего рода "мамлюкства" отношения культуры и государства в корне меняются. Высокая культура пронизывает все общество, определяет его и нуждается в поддержке государства. Именно в этом кроется секрет национализма³.

Секрет национализма, который выделил Геллнер, может показаться чем-то общепринятым, но в рамках академического дискурса второй половины XX века не все учёные обращали внимание на то, что для формирования нации нужен национализм, и что национализмом движут определённые акторы – как правило, исторически наиболее образованная прослойка общества, обладающая политической волей.

Кроме влияния образованной прослойки, Геллнер отмечает ключевую роль индустриализации. Если аграрное общество статично, то индустриальное — динамично. Индустриальное общество обусловливает культурную унификацию. В этом плане трудно не согласиться с Геллнером:

Идеал всеобщей грамотности и право на образование занимают одно из самых видных мест в пантеоне современных ценностей⁴.

Мы видим рождение культурной индустрии, где государство через институты создаёт определённую картину мира и модели поведения. Введение обязательного начального образования обусловило этот процесс.

Нельзя не отметить очень актуальный тезис Геллнера:

Монополия на законное образование сейчас важнее и существеннее, чем монополия на законное насилие⁵.

Именно в этом кроется конструктивистская природа наций и национализма и критика Геллнером примордиализма – представления о нациях как об исконных, извечных сообществах, уходящих корнями в глубь веков. По его мнению,

Национализм — это не пробуждение древней, скрытой, дремлющей силы, хотя он представляется именно таковым. В действительности он является следствием новой формы социальной организации, опирающейся на полностью обобществленные, централизованно воспроизводимые высокие культуры, каждая из которых защищена своим государством⁶.

Таким образом, Геллнер создаёт модернистскую парадигму, где процесс нациестроительства идёт параллельно процессу модернизации: социальной, культурной, политической и экономической. В этом дискурсе государство само по себе является конструктом, своего рода Левиафаном, преобразующим действительность под свои нужды. Понимание национализма как политического феномена здесь связано с утилитарными функциями и необходимостью для государств и элит в политической мобилизации общества.

Критики, однако, замечают, что исторический материал свидетельствует: во многих случаях национализм возникал задолго до того, как соответствующее общество вступало в индустриальную фазу. Российский историк А.А. Тесля, например, указывает на это, но его аргумент справедлив лишь отчасти: национализм как массовое явление, включающее мобилизацию больших социальных групп, действительно невозможен без поддерживающих институтов⁷. Стоит вспомнить работу американского историка Юджина Вебера «Peasants into Frenchmen: the modernization of rural France, 1870–1914»⁸, показавшего на примере французской истории, что нациестроительство невозможно без слома региональной идентичности, условием которого является создание транспортной сети – а это, как известно, одна из прерогатив централизованного государства.

Смит и «пупок Адама»: почему наследие не сфабриковать.

Одним из самых главных критиков модернистского подхода Геллнера, как ни странно, является его ученик –британский исторический социолог Энтони Смит. В своей теоретико-методологической работе «Национализм и модернизм: Критический обзор современных теорий наций и национализма» он попытался деконструировать конструктивистский дискурс.

Здесь уместно вспомнить знаменитый образ, использованный Геллнером: он уподоблял нации Адаму, у которого не было пупка – ведь первый человек, будучи сотворённым, не мог иметь шрама, соединявшего его с матерью. Для Геллнера это означало, что у наций нет подлинной генеалогии, они не рождены древностью, а созданы государством. Смит, напротив, ищет этот самый «пупок» – этническую преемственность, оставленную историей.

Критику Смита можно назвать по своей сущности «историко-генеалогической». Он отмечает, что националисты в рамках создания идеологии так или иначе опираются на материал, укоренённый в народе:

Националистическое обращение к прошлому — это не только возвеличивание народа и призывы к нему, но и повторное открытие отчужденной интеллигенцией всего этнического наследия и живой общности предполагаемого происхождения и истории⁹.

Отсюда появляется этносимволистский подход, базирующийся на двух понятиях: этнос и символ.

Смит точно замечает, что националисты не могут просто так сконструировать что-либо без обращения к традиции. По его глубокому убеждению,

Этно-история — это не кондитерская, в которой националисты могут "набирать и смешивать"; она накладывает ограничения на всякое выборочное усвоение, обеспечивая особый контекст и модель событий, персонажей и процессов¹⁰.

Важно уточнить: Смит не отрицает возможность конструирования как такового. Речь идёт скорее о том, что у каждого конструирования есть определённые рамки, заданные историей. Если оно выйдет за эти рамки, то сам националистический проект может встретить сопротивление общества и, как следствие, потерпеть крах.

Очевидно, что у большинства наций есть своя этническая история, уходящая корнями в глубь веков. Для нас, европейцев, этот водораздел — Великое переселение народов. Одним из новаторских предположений Смита стало то, что он отметил связь модернистского подхода с марксистскими идеями. Как пишет Смит,

именно в данном контексте получил известность ассоциирующийся с марксизмом "формализм", заключающийся в представлении о том, что нации обеспечивают форму и внешний вид, в то время как классовые образования со своей идеологией составляют содержание и цели, к которым стремится следующая стадия исторического развития¹¹.

И Эрнест Геллнер, и Бенедикт Андерсон, и Эрик Хобсбаум находились под сильным влиянием марксизма (а последний открыто подчёркивал приверженность учению немецкого философа).

Было бы ошибкой сводить подход Смита к примордиализму. Наоборот, он глубоко контекстуализирован исторически. Смит пытается найти своего рода золотую середину в теориях наций и национализма. Он открыто указывает:

Национализм — это не пробуждение мифических, якобы естественных и заранее заданных сообществ. Это, напротив, формирование новых сообществ, соответствующих современным условиям, хотя и использующих в качестве сырья культурное, историческое и прочее наследие донационалистического мира¹².

Глубина смитовского подхода произвела настоящую революцию в дискурсе, а сам автор стал по праву классиком, опубликовав перед смертью работу, которую можно назвать манифестом – «Этносимволизм и национализм: культурный подход» (англ. Ethno-symbolism and Nationalism: A Cultural Approach)¹³.

Как и работы любого другого автора, труды Смита подвергались критике, но не разгромной. 24 октября 1995 года для Смита настал своего рода «момент истины»: состоялись дебаты с его учителем – Эрнестом Геллнером, известные как «Уорикские дебаты» (The Warwick Debates). Смит действительно нашёл слабое место в теории Геллнера – игнорирование преемственности, – что заставило многих исследователей признать его правоту в вопросе исторических корней. Символично, что через несколько недель Геллнер скончался, и дебаты с учеником стали для него последним публичным выступлением.

Однако не только Смит критиковал конструктивизм, но и современные теоретики критически анализируют сам этносимволизм. Так, турецкий политолог Умут Озкырымлы указывает, что

«этносимволизм — это скорее попытка реанимировать национализм, чем объяснить его, и что этносимволисты — это современные романтики, страдающие от глубокого чувства ностальгии...»¹⁴.

Модернизм и этносимволизм: зачем нам оба подхода.

Таким образом, тема наций и национализма, несмотря на некоторое снижение интереса к ней в 2000-е годы, вновь актуализируется в рамках академического дискурса. Противопоставляя модернистский и этносимволистский подходы, важно учитывать, что каждая из этих теорий верна, но в определённых границах.
Геллнер прав, описывая институциональные и культурные механизмы нациестроительства в индустриальную эпоху. Смит, в свою очередь, убедительно показывает, что без учёта этнической преемственности и глубинных символических структур невозможно объяснить, почему одни культурные общности становятся нациями, а другие – нет. Яркий пример, примиряющий обе позиции, –современный Израиль. Иврит как язык повседневного общения был сознательно кодифицирован элитами и внедрён через систему всеобщего образования – это чисто геллнерианский механизм. Однако сам выбор именно иврита опирался на сакральные тексты и многовековую этническую память – тот самый этносимволический фундамент, на котором только и мог устоять национальный проект.

Любой категориальный аппарат в гуманитарном знании несёт отпечаток субъективности, и это не недостаток, а специфика дисциплины. Детерминация одной из теорий (например, абсолютизация модернизма или, напротив, этносимволизма) не несёт в себе эвристической ценности. Наоборот, такой жёсткий выбор сужает наш взгляд на проблематику и лишает исследователя инструментов для анализа сложных исторических кейсов, где переплетены и модерные институты, и донациональные этнические структуры.

В связи с этим нельзя не привести точную реплику российского историка А.И. Миллера:

набор идей, используемых в разных интерпретациях нации и национального интереса, достаточно ограничен. Собственно, интерес сегодня представляет не столько изучение этого набора идеологических модулей (они уже хорошо описаны), сколько многообразие их сочетаний и способов заимствования, а также имитации организационных форм и институтов¹⁵.

Единой теории наций и национализма не существует и, как верно заметил британский исторический социолог Джон Холл, вряд ли она возможна¹⁶. Но именно теоретический плюрализм, удерживающий напряжение между модернизмом и этносимволизмом, позволяет историку приблизиться к пониманию того, как в конкретных обществах прошлого и настоящего возникали, воспроизводились и трансформировались националистические дискурсы и практики.

Следующее эссе будет посвящено анализу концепции «воображаемых сообществ» Бенедикта Андерсона и роли печатного капитализма в становлении наций как ранних информационных обществ.

Источники:

1. Геллнер Э. Нации и национализм: Пер. с англ./Ред. И послесл. И. И. Крупника. М.: Прогресс, 1991. С. 23.
2. Там же. С. 25.
3. Там же. С. 34.
4. Там же. С. 52.
5. Там же. С. 65.
6. Там же. С.90-91.
7. Тесля А. А. «Истинно русские люди»: История русского национализма / А. А. Тесля. М.: Группа Компаний «РИПОЛ классик» / «Панглосс», 2019. С. 31.
8. См.: Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France 1870-1914. Stanford: Stanford University Press, 1976. 671 p.
9. Смит Э. Национализм и модернизм: Критический обзор современных теорий наций и национализма / Пер. с англ. А. В. Смирнова, Ю. М. Филиппова, Э. С. Загашвили и др. М.: Праксис, 2004. С. 95.
10. Там же. С. 94-95.
11. Там же. С. 38.
12. Там же. С. 63.
13. См.: Смит Э. Этносимволизм и национализм: культурный подход. М.: Тотенбург, 2025. 260 С.
14. Özkırımlı U. The nation as an artichoke? A critique of ethnosymbolist interpretations of nationalism // Nations and Nationalism. 2003. Vol. 9, № 3. P. 340.
15. Миллер А. И. Нация, или Могущество мифа. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2016. С. 128-129.
16. Hall J. A. Nationalisms: Classified and Explained // Daedalus. 1993. Vol. 122. N 3. P. 1-28.