Незавершённая эмансипация: эссе на историко-социологические темы

Неизвестный художник. «Аллегория тиранического правления Ивана Грозного». 1725 г.

Большие нарративы преследуют социально-гуманитарные науки, начиная с их зарождения в эпоху Просвещения, когда философы назвали «абсолютный дух» — движение к свободе — двигателем исторического процесса. Телеологичными были и марксисты, и позитивисты. Несмотря на отход от телеологии в сторону контекстуализма, большие нарративы никуда не исчезли. Наоборот, в условиях кризиса истории как научного знания и, шире, всей палитры гуманитаристики, возникла необходимость в более глобальных построениях, которые, тем не менее, должны стремиться к системному взгляду и отказу от детерминизма.

Данное эссе вдохновлено работами Д.Я. Травина, вновь актуализировавшего дискуссию о характере российской модернизации. Автор приносит ему искреннюю благодарность за интеллектуальный импульс. В работе использованы разные концепции и теории — от макросоциологии Чарльза Тилли до неовеберианства и институциональной школы, от модернизационной концепции Б.Н. Миронова, Д.Я. Травина и А.Г. Вишневского до идей Александра Гершенкрона и Шмуэля Эйзенштадта. Однако это сделано не для эклектического смешения, а для того, чтобы рассмотреть проблему через разные призмы и акценты, высветить её с разных сторон.

В данном эссе я попытаюсь создать свой большой нарратив российской истории, который, с моей точки зрения, становится всё более актуальным в связи с событиями последних лет. Читатель, увидевший заголовок, скорее всего, подумает: что автор имеет в виду под термином «эмансипация». В связи с этим мне бы хотелось внести ясность в данный вопрос.

Как отмечает немецкий историк Райнхарт Козеллек, «эмансипация» историко-семантически возникает как римско-правовой terminus technicus: переход из-под отцовской власти в гражданскую самостоятельность. Через рефлексивное употребление глагола её значение смещается от правового наделения к самоосвобождению, а само понятие становится антисословным, требуя отмены групповых правовых различий. В период Французской революции и особенно к 1830–1840-м гг. оно политизируется и темпорализуется: точечный правовой акт превращается в процесс освобождения от правовых, социальных, политических и экономических зависимостей. Как «Bewegungs- und Zielbegriff» и «Erfüllungsbegriff», эмансипация совмещает значение правового акта и исторического процесса, а её утопический заряд делает её принципиально незавершённой — она должна продолжаться, пока существуют зависимости, от которых следует освободиться.

Здесь важно сделать одно уточнение. Эмансипация — понятие многомерное, и в данном эссе я буду различать несколько её измерений. Правовая эмансипация — это освобождение от формальных правовых ограничений: от крепостной зависимости, сословного неравенства, ограничений на передвижение и собственность. Политическая эмансипация — это обретение политической субъектности: участие в представительстве, возможность влиять на решения власти, наличие гарантий от произвола. Экономическая эмансипация — это хозяйственная самостоятельность: свобода предпринимательства, доступ к рынку, независимость от патерналистской опеки. Наконец, культурная эмансипация — это обретение способности к самостоятельному суждению, выход из состояния «несовершеннолетия», о котором писал Кант. Все эти измерения связаны, но не сводятся друг к другу. В российской истории каждое из них имело свою траекторию, и именно это делает вопрос о «незавершённости» эмансипации столь сложным.

Итак, эмансипация в нашем конкретном случае — это процесс освобождения, обретения независимости субъектом, возникновение агентности. Встаёт вопрос: кто от кого или чего освобождается? Большинство населения освобождается от деспотической власти. Какова была природа российской власти? Для этого нужно обратиться к постмонгольской эпохе. Древняя Русь как относительно единое пространство была уничтожена. Городская экономика разрушена. Ситуацию усугублял тот факт, что значительные пространства Северной Евразии — это зона рискованного земледелия, что ставило не только крестьян, но и землевладельцев в тяжёлое положение (здесь важно вспомнить теорию климатического стресса советского и российского историка Л.В. Милова). В связи с угрозой со стороны кочевников Иван III в конце XV века создаёт поместную систему — классический пример военно-мобилизационной модели. В этот период выстраивается вертикаль власти, где вся земля является царской вотчиной, бояре и помещики (элита) зависят от царя и несут службу, крестьяне же, в свою очередь, становятся в зависимость от них, являясь главной ресурсной базой. Этот тип власти-собственности был назван великим немецким социологом Максом Вебером «патримониализмом». Он так характеризует его в своём фундаментальном труде «Хозяйство и общество»: «Этот особый вид патриархальной структуры господства — домашнюю власть, децентрализованную путем раздачи наделов, а часто и инвентаря сыновьям дома или другим зависимым домочадцам, — мы называем патримониальным господством».

Почему этот пример классический? Обратимся к исторической макросоциологии. Чарльз Тилли выделил два типа траекторий развития в раннее Новое время: интенсивное принуждение (coercion-intensive) и интенсивный капитал (capital-intensive). К первому типу относились Россия, Бранденбург-Пруссия, Швеция и Польша, а ко второму — Венеция, Генуэзская республика и Голландская республика (Нидерланды). К третьему (гибридному) пути Тилли относил две страны — Англию и Францию, как наиболее мощные и конкурентоспособные государства. В условиях модели принуждения консолидация ресурсов идёт через силу, сверху, со стороны власти — во многом именно этим объясняется тот факт, что крепостное право в Центральной и Восточной Европе сохранялось значительно дольше, чем в Западной. Поначалу эта система была необходимостью, но в долгосрочной перспективе приводила к, выражаясь языком институциональной теории, закреплению экстрактивных институтов. Страна попала в ловушку, эффект колеи. Институты, особенно в долгосрочном периоде, обладают высокой инертностью, влияя в том числе на культуру, ментальные модели населения. Отсутствие социальной мобильности приводило к стагнации и медленному развитию городской экономики — критически необходимой для развития сельского хозяйства, рыночной интеграции и торгово-купеческой прослойки населения.

Анализируя московский период, «государственная школа» в историографии второй половины XIX века, представленная С.М. Соловьёвым, его учеником В.О. Ключевским и правоведом Б.Н. Чичериным, создала концепцию «всеобщего закрепощения сословий». Как отмечалось выше, в рамках этой системы личной свободы не было ни у кого: крестьяне были привязаны к земле, горожане — к посаду, а дворяне — к обязательной пожизненной военной или гражданской службе. На этом фоне усиливающейся деспотической самодержавной власти в контексте интеллектуальной истории наибольшую популярность приобрели мессианские идеи, представления о незыблемости власти, почерпнутые из библейских представлений о царе как пастухе, следящем за своим стадом — подданными. Власть ограничивалась тем, что в то время называлось «стариной» — следованием традиции, признанием церковного авторитета и коллективным принятием решений. Тем не менее формальных ограничений, которые были в Западной Европе, например в Англии с Великой хартией вольностей, не существовало.

Я предлагаю посмотреть на московский период с точки зрения институтов и «правил игры». Я придерживаюсь той точки зрения, что государство — порождение насилия. Американский экономист Мансур Олсон ввёл концепцию «оседлого (стационарного) бандита» — режима, при котором бандит закрепляется на территории, монополизирует насилие и собирает налоги в обмен на защиту, стабильность и гарантию безопасности. Западная модель ограниченного государства сформировалась в условиях конкуренции разных «оседлых бандитов»: королевской власти, феодальной аристократии, а позже — буржуазии. Королевская власть гарантировала права собственности элите, которая в обмен давала деньги в долг. За последнее время вышли две ключевые работы об истории ограниченного правительства в Западной Европе – «Kings as Judges: Power, Justice, and the Origins ofParliaments» Деборы Букояннис и «Sacred Foundations: The Religious and Medieval Roots of the European State» Анны Гржималы. Казна пополнялась, шла фискальная консолидация, траты на прочие государственные блага. Возникает опасность, когда отсутствует какая-либо конкуренция и государство становится деспотическим или слишком слабым (движется к олигархии, что и произошло с итальянской пентархией и Нидерландами). Именно об этой специфике писали американские экономисты-нобелианты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон в «Почему одни страны богатые, а другие бедные» и «Узком коридоре». Естественно, что в отсутствие формализованного права и инклюзивных институтов транзакционные издержки растут, снижаются стимулы вести торговлю. Когда система ещё более централизована (как в Московии), возникает ситуация, что активный оборот капитала отсутствует как таковой.

Итак, закрепившаяся в московский период модель власти-собственности была вызвана объективными внешними факторами. Однако она пустила корни во всё государство. Конечно, было бы ошибкой полагать, что Россия никак не развивалась, а западные идеи не проникали в неё. Нет, контакт с Европой не прекращался никогда. Наоборот, Московия в XVI–XVII веках активно модернизировалась и европеизировалась. Начиная от армии, заканчивая немецкой слободой и поведением, культурой царского двора. Ряд историков, такие как М.М. Кром, вообще считают, что принципиальных различий не было. Модерное государство развивалось и в России. С позицией Михаила Марковича можно согласиться не во всём, ибо вестернизации не происходило. Ключевой пункт в виде системы власти-собственности никуда не делся и даже усилился. Конечно, было бы наивностью полагать, что только лишь Россия попала в институциональную ловушку. Яркий пример некогда великой империи, оказавшейся в похожей ситуации, — это Испания при Филиппе II. Король имел постоянную ренту в виде монополии на торговлю колониальными товарами — двор богател, огромные деньги тратились на войну и на экспансию. В то же время Филипп II вёл бездумную агрессивную внешнюю политику и отказывался платить долги кредиторам, полагая, что рента покроет их. Но он ошибся: Филипп II объявил четыре государственных дефолта (в 1557, 1575, 1593 и 1596 годах). Эта политика привела к разорению страны и отсутствию реального экономического развития. Почему это произошло? К XVI веку власть и активность испанских парламентов существенно ослабла. Не было ограничителя, который мог остановить бесконтрольные действия монарха. О последствиях этой политики написано много, могу назвать как минимум две ключевые работы – «Lending to the Borrower from Hell: Debt, Taxes, and Default in the Age of Philip II» Маурисио Дрелихмана и Ханса-Йоахима Вота, «Philip II of Spain and the Power of Money: Between Parliament and Bankers» Карлоса Альвареса Ногаля и Кристофа Чамли.

Военно-мобилизационная модель только усилилась при Петре I. Буквально все реформы императора были направлены на усиление мощи государства, его эффективности. Это вывело Россию на новый уровень, но в то же время стоило огромных демографических ресурсов и ещё большего закрепощения — паспортная система, введение рекрутской повинности и подушной подати, а также прикрепление крестьян к мануфактурному производству тому пример. Справедливости ради, именно при Петре I сформировался тот абсолютистский и деспотический режим, характерный для описания самодержавной власти. Ситуация начала меняться после кончины Петра I с усилением влияния фаворитов, а также трендом на идеи Просвещения и просвещённого абсолютизма — камералистского государства. Ключевым событием стал манифест о вольности дворянской, подписанный Петром III в 1762 году. Это первый масштабный акт эмансипации. Марксистская и негативистская историография трактует это событие как антинародные действия со стороны самодержавия. Проблема в том, что сторонники этой точки зрения не понимают принципиальную узость прав и свобод, характерную для большинства дворянства до этого периода. Ещё при Петре I дворянство сложно назвать субъектным игроком, хотя весь XVIII век отмечен трендом на усиление позиций дворянства. Примерно в это же время, при Екатерине II, предметом дискуссий становится крестьянский вопрос — Уложенная комиссия (1767–1768 гг.). В этот же период в России возникают зачатки общественности, образованной прослойки населения, заинтересованной в европеизации и реформах.

XIX же век по справедливости можно назвать ключевым для российской модернизации. И при Александре I, и при Николае I продолжается активная разработка крестьянского вопроса. Он окончательно проникает в публичную сферу, становясь одним из краеугольных камней в дискуссиях власти и общества. Планомерно, шаг за шагом Россия двигалась к правовому государству. Царь вынужден идти на уступки бюрократии, которая в тот период стала реальным игроком политики. Одним из маркеров модерности, конечно, служит расцвет неформальных объединений, культуры клубов, салонов, кружков. Российские публицисты и мыслители пытаются объяснить ход истории России. В то же время ещё существуют издержки в виде крепостного права, тормозящего экономический рост. Возникает то, что историк А.М. Эткинд назвал «внутренней колонизацией» — процесс, в ходе которого Российская империя осваивала, подчиняла и эксплуатировала не только чужие земли, но и собственный народ — в первую очередь крестьянство. Конечно, это породило пропасть между верхами и низами. Не только экономическую, но и социально-политическую. Несмотря на это, в 1861 году происходит второе важнейшее событие эмансипации — отмена крепостного права. Ставшая реакцией на поражение в Крымской войне, она, тем не менее, отразила глубокий запрос российского общества на перемены. Перемены, которые должны касаться не только меньшинства, но и большинства. Впервые в истории России массово в подготовке и реализации реформы участвует не только власть, но и общество. Все от мала до велика участвуют в изменениях. Реформа, однако, не избавила деревню от патернализма — место помещика заменила община, порой ещё более насильственная и внеправовая. Тем не менее реформа, как подчёркивали многие историки, стала фактором, на который наслоились другие преобразования. Реформа однозначно способствовала ускорению экономического роста, товарности сельского хозяйства.

Несмотря на смерть Александра II и конфликт между либеральными бюрократами и Александром III, модернизация продолжилась. Она приобрела более консервативные черты, но экономика развивалась. В то же время встал вопрос о политическом представительстве окрепшей общественности и либерально настроенного дворянства. Консенсус между властью и обществом вновь разорвался. Отсутствие представительных институтов привело к радикализации оппозиции, популярности популистских идей. Поворотным моментом стала Первая русская революция 1905 года, которая однозначно показала, что структурных перемен хотят все. Революция затронула все слои общества: крестьян, рабочих, земства, общественность, бюрократию. Начался реальный переход России от самодержавной формы правления к конституционной, ограниченной монархии. Введение Думы, манифест 17 октября безусловно способствовали новой волне эмансипации, необходимость которой осознавала и бюрократия. Подготовка и введение основных государственных законов показали, что бюрократия сознательно проводила реформы сверху. Яркий пример — семантическое изменение: из 4-й статьи новой редакции законов было исключено слово «неограниченный» («Императору Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавная власть»). В ходе совещаний в Царском Селе высшие чиновники (например, граф Д.М. Сольский, С.Ю. Витте и др.) разъясняли Николаю II, что термин «самодержавие» теперь означает внешнюю независимость государства и исторический титул, но юридически власть императора уже ограничена. Россия ориентировалась на модели конституционного строительства Пруссии 1848–1850 годов и Японии 1889 года.

Выше я затрагивал проблему изменений в верхах и низах. Период думской монархии (1905–1917) запомнился не только этим. Наиболее важным изменениям, менявшим саму структуру социальной действительности, для всех слоёв общества стала столыпинская реформа. Негативисты воспринимали её как половинчатую уступку, к тому же неэффективную. Тем не менее более современная историография в лице В.Г. Тюкавкина, М.А. Давыдова, Дж. Пэллот, Д. Муна и С. Уильямса однозначно показала, что это не так: реформа была успешной как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Давыдов и вовсе считает, что именно «теорема Столыпина» разорвала русскую матрицу, патерналистскую ментальность, раскрепостила сословия. И действительно, с точки зрения массовости и кооперации реформа превзошла даже отмену крепостного права. Впервые низы, крестьянство получили реальный голос и альтернативу. Да, не везде реформа шла успешно, но нужно учитывать географический фактор и то, что она шла всего 10 лет, 3 из которых пришлись на военное время. Динамика землеустройства и прошений однозначно показывает положительный тренд. Стоит вспомнить слова Столыпина, что его задача — это сделать из русского мужика гражданина. Столыпинская реформа была ярчайшим примером не только хозяйственной перестройки сельского уклада, но и нациестроительства, эмансипации и расширения участия гражданского общества в жизни страны. Она показала, что существование реальной альтернативы обусловливает наличие выбора, что опровергает славянофильские и народнические построения о рабской, коллективистской ментальности крестьянства.

Всё изменила революция 1917 года. Она стала поворотным моментом российской истории. В данном эссе у меня нет ни времени, ни смысла рассматривать проблему неизбежности революции. Скажу одно: любое историческое событие имеет свои предпосылки, причинно-следственные связи. Тем не менее история не раз показывала, что предпосылки сами по себе не гарантируют, что реализуется сценарий X. Вполне возможно, что реализуются другие — Y, Z и так далее. Я считаю, что революция сама по себе — это процесс как хаотичный, так и организованный, на чём настаивает тот же С.В. Куликов. Мы, однако, должны понимать, что модернизирующей силой в имперский период было государство. Ключевая роль государства для изменений в государстве и обществе характерна для так называемых «догоняющих модернизаций», которые выделил американский экономист, выходец из Российской империи Александр Гершенкрон. Она имеет свои преимущества и издержки. Тем не менее история показывает, что модерности множественны. Именно к этому апеллировал израильский социолог Шмуэль Эйзенштадт, полагавший, что модернизационные процессы не универсальны и зависят от контекста, в том числе социокультурного. Через догоняющую модернизацию проходило множество стран: догоняющие модернизации «второй волны» — это Германия при Бисмарке, Италия эпохи Рисорджименто, Япония эпохи Мэйдзи и наконец Россия с её пореформенной модернизацией. В силу разных причин попытки модернизации начинались, но проваливались — это Османская империя и эпоха Танзимата, а также реформы 100 дней в Китае. Ведущая роль государства была и в странах «третьей волны», например в Южной Корее, Тайване и Сингапуре. Модернизация — это всегда тернистый путь, сопровождающийся трансформацией и ломкой традиционных архаичных структур. Однако важно понимать, что история России динамична. Это не история «вечного самодержавия». Это история процесса эмансипации, который не завершился.

Я попробовал описать особенность имперской модернизации, но что же с советским периодом? В революционный период и НЭП советская власть безусловно проводила эмансипаторскую политику. Она эмансипировала часть населения СССР, пришла с модернизационных позиций. Кого именно? Женщин — получивших избирательное право, доступ к образованию и профессиям, право на развод; рабочих — освобождённых от власти капитала; национальные окраины — получивших автономию и культурное самоопределение; крестьян — освобождённых от власти помещиков. Однако советская власть сразу установила жёсткую военно-коммунистическую диктатуру, используя насилие против любой оппозиции, уничтожив реальное пространство диалога и дискуссии. Совершив прорыв в отдельных сферах — индустриализация, ликбез, социальные и гендерные права, — советская власть совершила деградацию в других. Уже в 1930-е годы многое из этой эмансипации было свёрнуто или имитировано. Женская эмансипация обернулась возвратом к традиционной семье, криминализацией абортов в 1936 году и культом материнства. Политическая субъектность рабочих была заменена подчинением профсоюзов партийно-государственному аппарату. Национальная автономия окраин сменилась русификацией и репрессиями против национальных элит. Крестьянская независимость была уничтожена коллективизацией. Восхождение Сталина показало, что советская система отнюдь не является демократической. Это тоталитарный режим, тирания и деспотия. Лево-радикальная интеллигенция разочаровалась в итогах революции. Они не ожидали, что то, против чего они боролись (самодержавие), вернётся в ещё более радикальной форме. Коллективизация, введение колхозов перечеркнули достижения столыпинской реформы. Крестьяне вновь были прикреплены, но уже в насильственной форме. Историки-аграрники, такие как В.П. Данилов, А. Грациози, Р. Виола, не зря подчёркивают, что Сталин начал настоящую войну против крестьянства и его независимости. Военно-мобилизационная экспансионистская модель, характерная для Московии и петровской России, вновь возвращается. Сама по себе форсированная индустриализация, абсолютно неэффективная с точки зрения гражданской экономики, была продиктована необходимостью создания сильной армии и мощного ВПК. Внешняя политика Сталина однозначно показывает, что её целью была не только оборона, но и агрессия. Великодержавный, имперский дискурс, действительно характерный для российской истории, начиная с мессианских представлений о Третьем Риме и Новом Иерусалиме, возрождается, приобретая интернационалистские черты. Однако Сталин умер, но что произошло дальше с Союзом? Оттепель была безусловно благом, но в то же время в период реформ, в том числе косыгинских, не произошло перехода от командно-административной экономики к рыночным структурам. В этом не было цели. Власти всё ещё верили в свои идеи. Но двигали они не только ими, но и пониманием того, что излишняя либерализация может затронуть их власть. Постсталинский СССР не был персоналистской автократией. Но он был автократией номенклатуры, партийной элиты, которая, по справедливому замечанию Тони Клиффа и ряда других современных исследователей, превращалась в класс собственников.

Говоря о характере советской модернизации, стоит согласиться с точкой зрения американского историка Терри Мартина, полагавшего, что «модернизация является теорией советских намерений, а неотрадиционализм — теорией непредвиденных последствий». Я бы дополнил этот тезис, отметив, что принципиальной особенностью советских изменений является расхождение между экономическим развитием и социально-политическими структурами. Безусловно, в СССР наблюдался рост уровня жизни, благосостояния населения, развивалось образование и наука, была проведена индустриализация и ликбез. В то же время жизнь советского обывателя была довольно скудной и консервативной. Колхозная система, отсутствие публичной сферы, закреплённых прав и свобод приводили к съёживанию гражданского общества. Патерналистская модель в условиях отсутствия рыночной экономики значительно снизила потенциал человеческого капитала, который был реализован уже после развала СССР. Конвергенция в одних сферах шла бок о бок с дивергенцией в других. В этой связи стоит вспомнить российского историка Б.Н. Миронова, применившего к российской истории модернизационную модель. С Борисом Николаевичем можно согласиться в контексте общей модернизационной линии, через которую шла Россия, начиная с Московии. Тем не менее он подчёркивает преемственность между имперским и советским модерном. Однако здесь мне ближе позиция демографа и экономиста А.Г. Вишневского, который в своём фундаментальном труде «Серп и рубль» подчеркнул консервативный характер модернизации в СССР. По сравнению с более либеральной имперской траекторией произошёл откат, регресс в сторону более жёстких и патерналистских практик. Советская система не избавилась от характерной для истории России имперской, патрон-клиентской системы отношений. Наоборот, она стала во многом определяющей для теневой экономики и неформальных связей во власти и обществе.

В контексте нашего эссе важно затронуть ещё одну проблему, которая усугубилась в советский период, — это рентоориентированность. Сырьевая зависимость была характерна и для Российской империи, основной частью экспорта которой долгое время была пенька, сало, а потом зерно. Тем не менее имперская экономика диверсифицировалась. Диверсифицировалась и советская экономика. Однако с момента открытия нефтегазовых месторождений на Севере и после нефтяного кризиса 1973 года СССР начал активно подсаживаться на нефтяную иглу. «Голландская болезнь» стала характерной чертой позднесоветской экономики. Опасность этой болезни заключается в том, что она снижает стимулы инвестировать и развивать другие сектора. В этом нет смысла, пока есть стабильный источник ренты. На этом фоне элиты ведут борьбу за установление контроля над потоками ресурсов и капиталов. Из экстрактивного государства Россия постепенно превращается в суперэкстрактивную. Регресс в сравнении с Российской империей также связан с правовой сферой. Позднеимперская Россия была богата на великих юристов и правоведов, мощнейшей адвокатской школой и образованием. Законодательство Российской империи в ряде аспектов было даже более прогрессивным, чем на Западе. СССР отметился же ликвидацией этой сферы. Гражданское правопонимание уступило публичному праву, идеологизированному и декларированному властной административной верхушкой. Это вело к кадровому голоду. Идеологизация образования, отсутствие кадров-гуманитариев, конечно, снижали общую эффективность управления. Технократический подход на деле являлся иллюзией. Процент людей с высшим образованием в верхах был очень низок в сравнении с имперской бюрократией и, уж тем более, со странами Запада.

Суперэкстрактивная модель не выдержала снижения цен на углеводороды. Именно это привело к усугублению экономического кризиса и ещё большей дестабилизации системы, как подчёркивал Е.Т. Гайдар в своём фундаментальном труде «Гибель империи. Уроки для современной России». Современной России досталось тяжелейшее наследство от СССР. Возникло противоречие между необходимостью декоммунизации и либеральной демократизации, и стабилизации экономики. В условиях выживания население выбирало стабильность и безопасность — это естественная логика. В то же время мы должны понимать, что реформы 1990-х годов провалились. Да, Россия перешла на рыночный лад, была введена частная собственность, но структурных изменений не произошло. Противоречие реформ осознали многие экономисты, в том числе практики, например Джеффри Сакс, участвовавший в реализации шоковой терапии. В 1990-х годах российскому населению не была предоставлена реальная неэтатистская альтернатива. Реформы привели не к созданию эффективного государства (effective state), а к его ослаблению. Выше уже отмечалось, что идеальный вариант — это баланс между сильным и слабым государством (концепция «узкого коридора»). Российское государство в 1990-х потеряло монополию на насилие. В стране восторжествовала система, в которой слились воедино бывшая советская бюрократия и олигархические структуры. Движимые волей к власти и рентоориентированные, они не опирались на формальные права — основой стало насилие. Социолог В.В. Волков вводит концепцию «силового предпринимательства». Залогом для успешного ведения бизнеса и обогащения становилась не реальная конкуренция, а «крыша». В этих условиях возникло то, что экономист О.Э. Бессонова назвала раздаточной экономикой — системой, в которой ресурсы, блага и средства производства концентрируются в руках единого центра (государства), а затем распределяются («раздаются») по определённым правилам и нормативам. Со временем силовое предпринимательство ушло в легальное, законное поле, но как явление никуда не делось. В этой связи важно понимать, что во многом реформы 1990-х были благом и уж тем более в сравнении с советской системой. Но их результативность была ограниченной. Эмансипация вновь оказалась незавершённой. В среде экономистов идут дискуссии, а сформировался ли в России средний класс? Учитывая высокий уровень неравенства, отмеченный ещё французским экономистом Тома Пикетти, стоит сказать, что его наличие можно увидеть только в крупных городах, мегаполисах. Но в отличие от вестернизированных обществ он не имеет реальной субъектности и политического голоса.

Итак, советская система воспроизвела неотрадиционную, архаичную модель Московии — неопатримониализм. О патримониализме с веберовских позиций уже говорилось в начале эссе. С этой точкой зрения согласны многие современные исследователи, например российский социолог С.Г. Кордонский, полагающий, что в наши дни воспроизведена всё та же поместная система, и американский социолог, выходец из СССР Г.М. Дерлугьян, называющий её неовотчинным правлением и прямо ссылающийся на Вебера. Эта система характеризуется неформальностью обмена, иллюзорностью реального политического участия, о чём пишет, например, британский социолог А.В. Леденёва. Система патронажа ослабляется в том случае, если существует реальная политическая конкуренция — наличие рентоориентированности усложняет этот процесс. Американский экономист-нобелиант Дуглас Норт с соавторами полагал, что ключевой фактор перехода от порядка закрытого доступа (экстрактивным институтам) к порядку открытого доступа (инклюзивным институтам) — это закрепление формальных законов и ограничений, трансформация безличных отношений внутри элиты в безличные отношения для всего общества. Это безусловно долгий процесс. На Западе он происходил ещё в Средневековье, во время конкуренции королевской власти, феодалов и торговцев. В то же время у нас есть примеры, когда институциональная трансформация происходила сверху, в результате усилий государства, о чём говорилось выше. Более того, отсюда возник термин «диктатура развития», предполагающий, что посадить семена будущей либерализации и демократизации возможно даже в условиях отсутствия демократической формы правления.

Данное эссе было задумано мною как своеобразный ответ на дискуссии последних лет (которые, однако, имеют корни, уходящие к П.Я. Чаадаеву). Я не считаю свою концепцию полностью оригинальной — я основывался на работах и концепциях, прочитанных за последние годы. Тем не менее я попытался представить некую синтетическую модель, внести системность в дискуссию. Я категорически не согласен с представлениями, будто русские имеют некий ген рабства, а система власти, сложившаяся в России, была уникальной (в своей деспотичности). Эта концепция сейчас поддерживается Ю.С. Пивоваровым и А.И. Фурсовым, а также С.М. Сергеевым. Последний написал несколько лет назад интересную книгу, прямо затрагивающую тему данного эссе, — «Русское самовластие. Власть и её границы. 1462–1917 гг.». Сергеев верно замечает патерналистский тренд, но его природа связана с конкретно-историческими факторами. Когда появляется альтернатива, он медленно, но верно ломается, что показала пореформенная модернизация. В то же время я не согласен, что российский путь уникален и вообще никаких проблем нет. Эта концепция связана в первую очередь с евразийскими и неоевразийскими построениями и вульгарными интерпретациями цивилизационного подхода. Если в первом случае (Пивоваров и Сергеев) авторитаризм воспринимается с критических позиций, то во втором, наоборот, с положительных. Я не призываю к уравниванию европейского и российского исторического пути. Но на мой взгляд, России есть к чему стремиться. Есть проблемы, которые нужно решать. Опыт человечества показал, что есть более и менее эффективные институты. Главный вопрос тут — это не нужны ли они нам, а как их внедрить, адаптировать. В свете этих дискуссий возникает представление, будто российский человек абсолютно диалектичен и эту диалектику из него не вывести. Корни этой концепции ведут к Н.А. Бердяеву, а из современных сторонников — А.С. Ахиезер, в институциональном свете — А.А. Аузан. Эти авторы полагают, что есть пропасть между условно индивидуалистической и коллективистской Россией. Я думаю, что эта концепция, как отмечает тот же политолог Г.В. Голосов, упрощает действительность. В России всегда был и будет запрос на права, свободы и справедливость. Главное, чтобы была альтернатива. Советское 70-летие повлияло на ментальные модели российского общества, но опыт 1990-х и 2000-х, а особенно 2010-х показал, что более молодое поколение инициативно и готово к переменам. Историк А.Б. Каменский критикует вообще саму природу дискуссии о нормализации и отсталости России, считая, что она непродуктивна. Я не согласен с Александром Борисовичем. В России не завершился тот процесс эмансипации, который произошёл на Западе, в Израиле, в Японии, Южной Корее, Сингапуре.

Я полагаю, что молодому поколению и неравнодушному населению нужно трезво подойти к анализу российской ситуации, отказавшись от исторического радикализма. Вспоминая цитату великого Ф.И. Тютчева — «Умом Россию не понять» — нужно твёрдо и чётко сказать: нет, Россию можно понять умом, это необходимо. Демистификация России, просвещение являются важнейшим фактором реорганизации и развития гражданских институтов. Отказ от исторической предопределённости и детерминизма в сторону контингентности позволяет интеллектуально выйти из зоны комфорта, в которой Россия якобы находится в неком безвременье. Проблема России в незавершённости эмансипации, господстве института и слиянии «власти-собственности», что отмечает ещё Р.М. Нуреев и Ю.В. Латов в своей фундаментальной работе «Экономическая история России (опыт институционального анализа)». Изучение русской общественно-политической мысли позволяет понять, что спрос на республиканизм, антиэтатизм и просвещение был всегда, что подтверждают современные исследования. Сама российская история была полна различных неэтатистских альтернатив. Яркий пример — Новгородская и Псковская вечевые республики, ставшие основой для русских вариаций республиканизма. Самоорганизация и гражданские структуры, параллельные власти, возникали в период социальных потрясений: Смуты, восстания Стеньки Разина, Пугачёвщины. Последняя в свете теорий о «радикальном просвещении» была блестяще проанализирована историком и филологом К. А. Осповатом в недавно вышедшей работе «Пугачёвщина: Политическая семиотика бунта в эпоху Просвещения (Опыт демократической историографии)». Закончить своё эссе я хочу воспоминанием о великом, но ныне забытом российском историке и философе-эмигранте Г.П. Федотове, который в своей статье «Россия и свобода», вышедшей в 1945 году, подчёркивал: «Finis Russia? Конец России или новая страница её истории? Разумеется, последнее. Россия не умрёт, пока жив русский народ, пока он живёт на своей земле, говорит своим языком».

Источники:

Аджемоглу Д., Робинсон Дж. «Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты» (2012, англ.; рус. пер. 2015)
Аджемоглу Д., Робинсон Дж. «Узкий коридор: государства, общества и судьба свободы» (2019, англ.; рус. пер. 2021)
Альварес-Ногаль К., Чамли К. «Philip II of Spain and the Power of Money: Between Parliament and Bankers» (2026, англ.)
Аузан А. А. «Экономика всего. Как институты определяют нашу жизнь» (2014, рус.)
Ахиезер А. С. «Россия: критика исторического опыта (социокультурная динамика России)» (1997, рус.)
Бердяев Н. А. «Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века» (1946, рус.)
Бессонова О. Э. «Раздаточная экономика России: эволюция через трансформации» (1999, рус.)
Букояннис Д. «Kings as Judges: Power, Justice, and the Origins of Parliaments» (2021, англ.)
Вебер М. «Хозяйство и общество» (1922, нем.; рус. пер. 2016–2019)
Виола Л. «Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления» (1996, англ.; рус. пер. 2010)
Вишневский А. Г. «Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР» (1998, рус.)
Волков В. В. «Силовое предпринимательство: экономико-социологический анализ» (2002, рус.)
Гайдар Е. Т. «Гибель империи. Уроки для современной России» (2006, рус.)
Гершенкрон А. «Экономическая отсталость в исторической перспективе» (1962, англ.; рус. пер. 2015)
Голосов Г. В. [Пост о «двух Россиях» и восприятии проблем] // Telegram-канал «Григорий Голосов». 22.07.2026. URL: https://t.me/golosovgrigorii/899 (дата обращения: 13.09.2026)
Грациози А. «Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933» (1996, итал.; рус. пер. 2001)
Гржимала-Буссе А. «Sacred Foundations: The Religious and Medieval Roots of the European State» (2023, англ.)
Давыдов М. А. «Теорема Столыпина» (2022, рус.)
Давыдов М. А. «Цена утопии. История российской модернизации» (2022, рус.)
Данилов В. П. «История крестьянства России в ХХ веке. Избранные труды» (2011, рус.)
Дерлугьян Г. М. «Адепт Бурдье на Кавказе: Эскизы к биографии в миросистемной перспективе» (2005, англ.; рус. пер. 2010)
Дерлугьян Г. М. «Кризисы неовотчинного правления» // Логос. № 5 (2006, рус.)
Дрелихман М., Вот Х.-Й. «Lending to the Borrower from Hell: Debt, Taxes, and Default in the Age of Philip II» (2014, англ.)
Каменский А. Б. «К проблеме «вековой русской отсталости»» // Quaestio Rossica. Т. 6, № 1 (2018, рус.)
Кант И. «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?» (1784, нем.; рус. пер. 1966)
Клифф Т. «Государственный капитализм России» (1948, англ., рус. пер. 1991)
Ключевский В. О. «Курс русской истории» (1904, рус.)
Козеллек Р. «Эмансипация» // Geschichtliche Grundbegriffe (1975, нем.)
Кордонский С. Г. «Ресурсное государство» (2007, рус.)
Кром М. М. «Рождение государства: Московская Русь XV–XVI веков» (2018, рус.)
Куликов С. В. «Подготовка окончательной редакции новых Основных законов Российской империи» // Новейшая история России. Т. 15, № 4 (2025, рус.)
Леденёва А. В. «Russian Pendulum. Paradoxes, practices and patterns» (2026, англ.)
Мартин Т. «Modernisation or Neo-Traditionalism? Ascribed Nationality and Soviet Primordialism» // Hoffmann D., Kotsonis Y. (Eds.). «Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices» (2000, англ.)
Милов Л. В. «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса» (1998, рус.)
Миронов Б. Н. «Российская модернизация и революция» (2019, рус.)
Мун Д. «The Russian Peasantry 1600–1930: The World the Peasants Made» (1999, англ.)
Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгаст Б. «Насилие и социальные порядки» (2009, англ.; рус. пер. 2011)
Нуреев Р. М., Латов Ю. В. «Экономическая история России (опыт институционального анализа)» (2017, рус.)
Олсон М. «Власть и процветание. Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры» (2000, англ.; рус. пер. 2012)
Осповат К. А. «Пугачевщина: Политическая семиотика бунта в эпоху Просвещения (Опыт демократической историографии)» (2026, рус.)
Пивоваров Ю. С. «Русская политическая традиция: история и современность» (2006, рус.)
Пикетти Т. «Капитал в XXI веке» (2013, фр.; рус. пер. 2015)
Пэллот Дж. «Land Reform in Russia, 1906–1917: Peasant Responses to Stolypin's Project of Rural Transformation» (1999, англ.)
«Res Publica: Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века» / отв. ред. К. А. Соловьев (2021, рус.)
Сергеев С. М. «Русское самовластие. Власть и её границы. 1462–1917 гг.» (2023, рус.)
Соловьёв С. М. «История России с древнейших времён» (1851–1879, рус.)
Тилли Ч. «Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг.» (1990, англ.; рус. пер. 2009)
Травин Д. Я. «Как Россия отстала?» (2021, рус.)
Травин Д. Я. «Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти» (2024, рус.)
Тюкавкин В. Г. «Великорусское крестьянство и Столыпинская аграрная реформа» (2001, рус.)
Тютчев Ф. И. «Умом Россию не понять» (стихотворение, 1866, рус.)
Уильямс С. «Либеральная реформа при нелиберальном режиме» (2006, англ.; рус. пер. 2009)
Федотов Г. П. «Россия и свобода» // Новый журнал. № 10 (1945, рус.)
Фурсов А. И. «Колокола истории» (1996, рус.)
Хэмбург Г. «Россия: Путь к Просвещению. Т. 2: Вера, политика и разум, 1500-1801» (2016, англ., pyc. пер. 2024)
Чаадаев П. Я. «Философические письма» (1836, рус.)
Чичерин Б. Н. «Опыты по истории русского права» (1858, рус.)
Эйзенштадт Ш. «Multiple Modernities» (2002, англ.)
Эткинд А. М. «Внутренняя колонизация. Имперский опыт России» (2013, рус.)
Эткинд А. М. «Природа зла. Культурная история природных ресурсов» (2020, рус.)