Две империи и один вопрос: почему нациестроительство провалилось в России, но не в Китае?
Почему одни огромные полиэтничные государства после крушения имперского центра распадаются на десятки национальных государств, а другие – сохраняют территориальную целостность? Этот вопрос находится в центре внимания швейцарского социолога Андреаса Виммера. В своей фундаментальной работе «Nation Building: Why Some Countries Come Together While Others Fall Apart» он проводит сравнительный анализ двух классических империй – Китая и России.
Китайская империя, столкнувшись с модерностью, не породила мощных сепаратистских движений. Российская империя, напротив, взорвалась изнутри в 1917 году, а затем – уже в обличье СССР – повторила этот сценарий в 1991 году. Корень различий, по мнению Виммера, лежит не Столько в экономике или «длительности» государственной традиции, сколько в фундаментальной способности к коммуникативной интеграции.
Можно сказать, что Виммер совершает здесь поворот, схожий с тем, что школа «Анналов» когда-то совершила по отношению к политической истории: он уходит от событийной канвы («великие реформы», «революции», «личности императоров») и обращается к глубинным структурам – к тому, как люди и элиты вообще могли договариваться друг с другом.
Почему нациестроительство провалилось в России, но не в Китае? В Китае такая коммуникация была обеспечена уникальной конфигурацией. Система единой иероглифической письменности, оторванная от конкретного звучания, позволила элитам из разных языковых групп вести диалог и создавать общенациональные сети.
Поэтому псы языкового национализма никогда не лаяли [1, p. 114].
Перейдём к России. Здесь Виммер фиксирует классический случай провала нациестроительства. И причины этого провала, как мы увидим, носят не политический только, а глубоко структурный характер.
Ключевое отличие России от Китая, по Виммеру, – это не только многоязычие (полиглоссия), но и гетерография (разнообразие систем письменности). Это принципиальный момент, который часто ускользает от исследователей, привыкших к латинице или кириллице как к чему-то само собой разумеющемуся. Виммер подчёркивает:
В Российской империи, напротив, общение между представителями разных этнических групп было более затруднительным, поскольку население говорило на многих языках, использующих разные системы письма [1, p. 113-114].
Обратимся к Таблице 4.4, составленной по данным переписи населения Российской империи 1897 года
Мусульманские народы (казахи, татары, народы Кавказа) писали арабской вязью. Прибалты и поляки – латиницей. Армяне и грузины – собственными уникальными алфавитами (армянским и грузинским). Русские – кириллицей.
Это означало, что даже образованный элитный слой не мог использовать письменность как универсальный «мост» между культурами. Чиновник из Петербурга не мог прочитать памфлет, написанный на грузинском языке грузинскими буквами. Интеллигент из Казани оказывался заперт в своем арабо-тюркском мире. Коммуникативная среда распадалась на информационные пузыри. Виммер пишет:
Среднестатистический грамотный человек, говорящий на славянском русском языке и привыкший читать и писать кириллицей, не смог бы расшифровать трактат, написанный на тюркском татарском языке арабской каллиграфией [1, p. 143].
Это разорвало единое политическое поле. Пока в Китае оппозиционеры переписывались иероглифами от Гуанчжоу до Пекина, в России радикалы вынуждены были «замыкаться» на собственном языке. Что, с его точки зрения, создало структурную предпосылку для будущих сецессий.
Виммер совершает важный теоретический поворот, который сближает его с модернистами в духе Геллнера, но с одной существенной поправкой. Он утверждает, что провал нациестроительства произошел не потому, что элиты были злыми националистами. Изначально многие революционеры (вспомним марксистов) были интернационалистами. Проблема возникла на этапе «низового» рекрутинга, когда потребовалось мобилизовать массы.
Чтобы мобилизовать массы, нужен был понятный им язык. А уровень владения русским у нетитульных народов, несмотря на политику русификации, оставался катастрофически низким. Виммер, сслыаясь на австрийского историка Андреаса Каппелера, приводит жёсткую цифру:
Примерно в 1900 году лишь половина поляков, умевших читать, также владела русским языком; среди литовцев, эстонцев и грузин — менее трети; а среди латышей — менее половины [1, p. 159].
Если ты не читаешь по-русски, ты не можешь быть мобилизован в общероссийскую политическую партию. Ты будешь мобилизован теми, кто говорит с тобой на твоём языке. Показательный случай, приводимый Виммером, – это история еврейского Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России).
Изначально социал-демократы (вроде лидера меньшевиков Мартова) пытались вести пропаганду среди еврейских рабочих на русском. Результат был нулевым. Виммер цитирует самого Мартова:
В первые годы нашего движения [т. е. Бунда] мы ожидали от русского рабочего класса всего и рассматривали себя лишь как дополнение к общему русскому рабочему движению. Отодвигая еврейское рабочее движение на второй план, мы пренебрегали его реальным состоянием, о чем свидетельствует тот факт, что наша работа велась на русском языке. Желая сохранить связь с русским движением… мы забыли поддерживать контакт с еврейскими массами, которые не знали русского языка… Очевидно, было бы абсурдно еще больше ограничивать нашу деятельность теми группами еврейского населения, которые уже были затронуты русской культурой. Поставив массовое движение в центр нашей программы, нам пришлось скорректировать нашу пропаганду и агитацию масс, то есть сделать ее более еврейской [перейдя на идиш] [1, p. 158].
Прагматичный шаг (охват аудитории) привел к фатальному результату: партия оказалась заперта в этно-лингвистическом «гетто». Коммуникативная среда на идише начала сама производить национальное воображение. Через десять лет Бунд уже не только говорил на идише, но и требовал национально-культурной автономии для евреев как нации.
В чем логика Виммера? Механизм интеграции начал работать против самой империи: как только политическая борьба переходила на язык улицы, она фрагментировалась по этническим кубикам. Это и есть тот случай, когда структура (письменность, грамотность) диктует агентности (политикам) выбор, который затем закрепляется в новой структуре (национальной партии).
Виммер проверяет структуру власти. В Китае (благодаря системе экзаменов и квотам) представительство элит было полиэтничным. В России – нет. Виммер приводит детальную роспись по сословиям и религиям (см. Таблицу 4.5).
Картина получается показательная:
- Немцы (лютеране) при 2,8% населения занимали 12% мест в Госсовете и 27% генеральских должностей в 1867 году.
- Украинцы и белорусы (православные, но не великороссы) имели в 5 раз меньше шансов получить потомственное дворянство, чем этнические русские.
- Евреи и мусульмане (14% населения) были почти полностью исключены из центров принятия решений.
Русско-германский правящий дом и их дворянские союзники крепко держали государство в своих руках... Еврейская и мусульманская общины, которые вместе составляли примерно 14% населения империи, были практически полностью исключены из любого представительства в центрах власти [1, 163].
Таким образом, даже элиты окраин не были «вписаны» во власть. У них не было стимула защищать империю – у них были стимулы ее покинуть, построив «свое» национальное государство. Это классический пример того, как отсутствие «политической интеграции» (термин Виммера) ведёт к распаду.
Виммер опровергает популярный тезис, что у России просто было меньше времени на ассимиляцию, чем у Китая. Он напоминает про татар Казани, которые жили под властью Москвы 400 лет. Каков результат? Русские и татары жили параллельно, почти не зная языков друг друга (Виммер ссылается на исследование американского историка Роберта Джераси).
Российская русификация (особенно после польского восстания 1863 года) наступила слишком поздно и была слишком жёсткой. Она совпала с эпохой романтического национализма. Вместо ассимиляции она вызвала обратную реакцию – отторжение.
В итоге, когда в 1917 году центробежные силы взяли верх, страна распалась по линиям письменности, которые сложились веками ранее. А когда в 1991 году режим ослаб, история повторилась.
Нациестроительство – это базовая инфраструктура коммуникации. Провал Российской империи (и затем СССР) произошел потому, что на ее территории так и не возникло горизонтальных сетей связи между элитами разных языков. Разные алфавиты и непересекающиеся дискурсивные пространства создали «вакуум доверия».
Когда имперский центр падал, на его месте не возникало единой полиэтничной гражданской нации. Возникали десятки этнических конструктов, готовых к выходу. В этом смысле Россия стала жертвой собственной гетерографии.
Языковое и письменное многообразие России представляло собой препятствие, которое её нациестроительство не смогло преодолеть [1, 170].