Победа, но не над кризисом: спасла ли война американскую экономику?
Распространённое мнение, будто Вторая мировая война послужила катализатором, который вывел экономику США из Великой депрессии, глубоко укоренено не только в массовом сознании, но и в работах ряда историков и экономистов. Эта парадигма утверждает, что масштабные государственные расходы военного времени ликвидировали безработицу и запустили самоподдерживающийся рост. Однако пристальный институциональный анализ, проведённый экономическим историком Робертом Хиггсом, вскрывает ряд методологических ошибок этого подхода. В книге «Depression, War, and Cold War: Studies in Political Economy», он демонстрирует, что экономика военных лет представляла собой качественно иную, командную систему, чьи показатели несопоставимы с рыночной экономикой мирного времени. Подлинное возрождение, как показывает Хиггс, стало возможным не благодаря, а вопреки наследию войны – лишь после демонтажа системы контроля и восстановления доверия к правам собственности.
Ключ к пониманию продолжительности Великой депрессии лежит не в динамике безработицы, а в коллапсе частных инвестиций. Данные указывают на структурный кризис: валовые частные инвестиции, составлявшие 16.2% ВВП в 1929 году, рухнули до 1.9% к 1932-му.
Более показателен показатель чистых частных инвестиций, который оставался отрицательным на протяжении пяти лет подряд (1931–1935), а за всё десятилетие в сумме приблизился к нулю, сигнализируя об истощении основного капитала американской нации.
Хиггс объясняет этот затяжной инвестиционный спад концепцией «режимной неопределённости» (regime uncertainty). Начиная с 1935 года, с наступлением «Второго Нового курса», администрация Франклина Рузвельта инициировала радикальное наступление на институциональные основы рыночной экономики. Резкий рост налогов, агрессивное антимонопольное преследование, поддержка силовых методов профсоюзов и откровенно враждебная риторика президента в адрес «экономических королей» создали атмосферу, в которой будущие права собственности и прибыли оказались под вопросом. Как заключает Хиггс, анализируя этот период,
инвесторы справедливо полагали, что самый сильный барьер против правительственной машины испарился, сделав их уязвимыми для любых законодательных и исполнительных вмешательств, которые может породить политический процесс [1, p. 14].
В таких условиях долгосрочные капиталовложения становились непозволительным риском: инвесторы стали требовать аномально высокую премию за долгосрочные обязательства, что видно по взрывному росту спреда доходностей в 1935-1941 годах.
С вступлением США в войну экономика подверглась структурной трансформации в командную систему. Стандартные макроэкономические индикаторы, используемые для доказательства «процветания», теряют всякий смысл, ибо они измеряют результаты работы принципиально иного экономического механизма.
Аргумент о ликвидации безработицы (падение с 14.6% в 1940 г. до 1.2% в 1944 г.) игнорирует принудительный характер мобилизации. Более 12 миллионов человек были призваны в армию, что искусственно сократило предложение на рынке труда. Хиггс предлагает смотреть на долю «трудового резервуара» – суммы безработных, военнослужащих и работников оборонного сектора. Этот показатель, отражающий ресурсы, изъятые из гражданского производства, вырос с 17.6% в 1940 году до более чем 40% в разгар войны.
исчезновение безработицы вряд ли можно рассматривать как достоверный показатель экономического процветания [1, p. 4]
Что касается реального ВНП, то официальные данные о росте включают стоимость военной техники, бомб и снарядов, оценённых по административным, а не рыночным ценам. Хиггс вслед за Саймоном Кузнецом подчёркивает, что военная продукция является промежуточным, а не конечным благом с точки зрения общественного благосостояния. Сравнительные оценки, основанные на «мирном концепте» национального продукта, показывают стагнацию или даже спад в 1942-1944 годах.
Военные цифры, которые выглядят такими солидными и сопоставимыми, сидя в середине длинного временного ряда, по сути произвольны [1, p. 4].
Утверждения о росте личного потребления основаны на дефляторах, не учитывавших чёрный рынок, снижение качества и трансакционные издержки (например, очереди, спекуляцию). Реальные возможности потребления были жёстко ограничены карточной системой и свёртыванием гражданского производства. Фактический уровень жизни гражданского населения в период войны не рос, а снижался.
Война привела к полной «социализации инвестиций», предсказанной Дж. М. Кейнсом, но в извращённой форме. По мнению Хиггса, государство не просто стимулировало частные вложения, а полностью их подменило. Данные Национальных счетов за 1942–1945 годы показывают, что чистые частные инвестиции были отрицательными (–$6.2 млрд), в то время как чистые государственные инвестиции составили +$99.4 млрд.
Однако эти государственные инвестиции были направлены на создание узкоспециализированных активов, лишённых ценности в мирной экономике. Хиггс отмечает, что в условиях командной системы
Очевидно, что всякое предположение о равенстве между преобладающими ценами, предельными нормами замещения потребителей и предельными нормами технического замещения производителей исчезло. В отсутствие этих равенств, по крайней мере в качестве приближений, учет национального дохода теряет свои ориентиры; он неизбежно становится более или менее произвольным [1, p. 67].
Фактически капитал формировался не в ответ на экономические расчёты, а по логике военной необходимости, порождая чудовищные диспропорции.
Ключевым событием, ознаменовавшим подлинный конец депрессии, стал не 1941-й, а 1946 год – год, ознаменовавший стремительную демобилизацию и демонтаж контрольного аппарата. Вопреки оценкам ряда кейнсианских экономистов, предрекавших послевоенный спад, экономику охватил мощнейший инвестиционный и потребительский бум. Чистые частные инвестиции взлетели до беспрецедентных $18.8 млрд.
Этот взлёт был вызван кардинальным улучшением институциональной среды. Смерть Рузвельта, изменение политического курса при Трумэне и усиление консервативной коалиции в Конгрессе радикально снизили «режимную неопределённость». Инвесторы, наконец, поверили в безопасность прав собственности. Как отмечает Хиггс, анализируя опросы бизнес-лидеров конца войны,
представители бизнеса и профессиональных кругов чувствовали гораздо меньшую угрозу со стороны Трумэна, чем со стороны Рузвельта [1, p. 21].
Именно это восстановление доверия, а не военные расходы, высвободило сдерживаемые на протяжении полутора десятилетий предпринимательские силы.
Таким образом, тезис о войне, как спасителе американской экономики от Великой депрессии, представляет собой не более, чем миф. Война не разрешила системный кризис 1930-х; она заморозила его, наложив на экономику каркас централизованного управления. Я уже не раз отмечал, что необходимо учитывать не только количественные, но и качественные показатели, а также институциональную специфику. При этом не стоит недооценивать роль Франклина Рузвельта и его администрации в восстановлении экономики: в период «Нового курса» в США был огромный рост производства и благосостояния населения. Роберт Хиггс – либертарианец и представитель Австрийской экономической школы (АЭШ), чьи взгляды определяют его трактовку Великой депрессии, как следствия государственного вмешательства. Взгляды Хиггса контрастирует с мнением экономического историка Барри Эйхенгрина, утверждающего, что вмешательство было необходимо для стабилизации финансовой системы и стимулирования спроса (кейнсианский подход) в условиях последствий жёсткой привязки к золотому стандарту.
Тем не менее, Хиггс провёл очень хороший анализ экономики США военного времени, показав, что утверждение о роли войны, как катализатора выхода из кризиса, не соответствует действительности. Я рекомендую его книгу к прочтению всем интересующимся экономической историей, потому что концепция «режимной неопределённости» актуальна, как никогда.