«Малое расхождение»: доиндустриальные корни европейского неравенства

Экономическая история не любит телеологию: мы знаем, чем закончилась европейская модернизация, но это знание постоянно искажает наше понимание того, как она начиналась. В этом смысле «Малое расхождение» – расхождение траекторий Северо-Западной и Южной Европы в XIV–XVIII веках – представляет не самый удобный объект анализа. Здесь ещё не произошёл промышленный переворот, но уже есть устойчивая дивергенция в доходах, заработках и демографической динамике.

Современные реконструкции ВВП на душу населения показывают, что Англия и Нидерланды начали отрываться от Италии и Испании задолго до промышленной революции. Как подчёркивают А. де Плейт и Я. Лёйтен ван Занден,

Под «малым расхождением» подразумевается устойчивый разрыв в доходах между Северо-Западной Европой и остальной частью континента, возникший задолго до 1800¹ (p. 2).

Они интепретирует «Малое расхождение», как устойчивый перелом в экономическом росте, а не просто отклонение от тренда.

Однако с такой интерпретацией решительно не согласен клиодинамик Джек Голдстоун. Анализируя те же новые данные о ВВП, он приходит к противоположному выводу: рост Голландии в XVI веке и Англии в конце XVII века был не началом современного экономического роста, а классической «эффлоресценцией» (efflorescence) – ярким, но временным подъёмом, характерным для доиндустриальных обществ, как в Италии эпохи Возрождения. Как только импульс роста иссякал, общество возвращалось к мальтузианской динамике.

После 1600-х годов рост ВВП на душу населения явно замедляется... К 1700 году доход на душу населения существенно ниже, чем был в 1600 году² (p. 13).

— пишет Голдстоун, подчёркивая, что последующий небольшой рост в XVIII веке был целиком обусловлен сокращением населения, то есть чисто мальтузианским эффектом. Его ключевой тезис сводится к тому, что:

Начало устойчивого роста производства на душу населения… впервые наблюдается в конце XVIII века в Великобритании. Таким образом, это позднее, великое расхождение нельзя объяснить просто как продолжение более ранних тенденций роста в северо-западной Европе² (p. 8).

С его точки зрения, данные не подтверждают существование «Малого расхождения» как стартовой площадки для современного экономического роста.

Классическое объяснение связывает успех Севера с торговлей, морской и колониальной экспансией. Однако при проверке эта версия оказывается куда менее универсальной, чем принято считать. В эконометрических моделях торговые прокси демонстрируют нестабильную и часто статистически незначимую связь с ростом ВВП на душу населения¹ (pp. 14–16). Авторы прямо отмечают:

Торговля сама по себе не может объяснить наблюдаемое расхождение в уровне жизни¹ (p. 17).

Это не означает, что торговля не имела значение, но она, скорее, выступала драйвером роста, усиливала уже существующие институциональные и социальные различия, а не создавала их с нуля.

Куда более устойчивым фактором оказывается человеческий капитал. Де Плейт и ван Занден подчёркивают, что именно накопление навыков и грамотности позволило Северо-Западной Европе раньше перейти к интенсивному росту:

Формирование человеческого капитала сыграло центральную роль в объяснении различий в темпах роста в доиндустриальный период¹ (p. 18).

Важно, что речь идёт не о формальном образовании, а о способности населения адаптироваться к меняющимся экономическим условиям. Этот процесс был тесно связан с институтами. Даже ограниченные представительные органы снижали произвол фискального государства и повышали предсказуемость правил игры. В результате, как отмечают авторы,

Институциональные механизмы на северо-западе способствовали долгосрочным инвестициям в развитие навыков и повышение производительности труда¹ (p. 19).

Южная Европа, напротив, часто сохраняла институты, эффективные для статичной экономики, но плохо приспособленные к росту.

Как отмечают Марк Кояма и соавторы в масштабном обзоре последствий «Чёрной смерти», пандемия стала критической точкой, которая изменила баланс сил:

Другие исследователи, придерживаясь, в целом, институционального подхода, утверждают, что чума изменила конфигурацию фактической экономической власти и нарушила политическое равновесие³ (p. 4).

В Северо-Западной Европе этот шок привёл к ослаблению серважа и укреплению представительных институтов, что создало основу для более прогрессивного фискального государства. Этот институциональный сдвиг стал одним из ключевых механизмов, который позволил Северу не только расти, но и распределять плоды экономического роста более равномерно, чем на Юге.

Отдельную линию дискуссии развивают М. Рота и Л. Спинези, анализируя роль гильдий и сельской мануфактуры. Их математическая модель показывает, что английское преимущество объясняется не технологическим скачком, а переносом производства в сельскую местность. Как они формулируют:

Ослабление власти гильдий позволило перенести производство в сельскую местность, где рабочая сила была дешевле и ее было больше⁴ (p. 4).

Ключевым оказывается взаимодействие институтов с аграрными условиями. В регионах с менее пригодной для интенсивного земледелия землёй крестьяне охотнее продавали рабочее время. В Южной Европе высокая доходность земли снижала стимулы к такому переходу³ (pp. 6–8). Один и тот же институт – гильдия – в разных экологических условиях давал противоположные результаты.

Особенно важный вклад в понимание «Малого расхождения» даёт анализ реальных заработных плат. М. Фочезато, исследуя реакцию зарплат на демографические шоки, показывает, что Северо-Западная Европа раньше других регионов начала выходить из классической мальтузианской ловушки:

После XV века реальная заработная плата в северо-западной Европе все больше отдалялась от демографического давления⁵ (p. 31).

В Центральной и Южной Европе подобного эффекта не наблюдается вплоть до XVIII века⁵ (pp. 34–36). Это означает, что рост населения перестал автоматически обнулять экономические достижения — минимальное условие устойчивого роста было выполнено задолго до индустриализации.

И здесь вновь звучит критический голос Голдстоуна. Он согласен, что в Англии XVII века был заметный рост ВВП на душу, но указывает на его природу: этот скачок совпал по времени с стагнацией или даже сокращением населения.

Весь экономический рост конца XVII века был направлен на увеличение доходов на душу населения² (p. 24).

, – пишет он, анализируя данные Стивена Бродберри. Таким образом, это был не выход из мальтузианской ловушки, а временный «лаг» в динамике. Когда в XVIII веке рост населения возобновился, рост доходов на душу в Англии резко замедлился, почти полностью прекратившись к 1780-м годам, прежде чем новый, уже современный рост начался после 1780 года.

Именно в контексте демографических шоков и реакции на них институтов особенно показательны исследования Гвидо Альфани. Сравнивая Италию и Нидерланды в 1500–1800 годах, он показывает, что хотя неравенство в богатстве и доходах росло повсеместно, уровень извлечения неравенства (inequality extraction ratio) радикально различался. В Тоскане к 1750 году общество извлекало практически весь возможный экономический профицит, оставляя населению лишь прожиточный минимум, тогда как в Северных Нидерландах этот показатель был значительно ниже:

Наибольший рост коэффициента извлечения наблюдался в Тоскане, а наименьший — в странах Северной Бенилюкса... Тоскана практически находилась на передовой с показателем 98% извлечения... в то время как в странах Северной Бенилюкса рост составил всего 6 процентных пунктов⁶ (p. 4).

Стоит ометить, что это различие Альфани связывает не с экономическим ростом (который как раз был выше в Нидерландах), а с политическими институтами и структурой фискального государства. Регрессивная налоговая система и слабые механизмы перераспределения в Италии усугубляли концентрацию богатства, тогда как более прогрессивное налогообложение и развитая система социального обеспечения в Нидерландах смягчали эти тенденции.

Однако было бы ошибкой трактовать Малое расхождение как историю раннего благополучия. Как и в «Долгом XIX веке», рост производительности не означал немедленного улучшения здоровья и качества жизни большинства. Экономическая система могла быть более эффективной, оставаясь биологически жёсткой. В этом смысле Север Европы не «обогнал» Юг, а лишь раньше вышел из ловушки стагнации.

Главный вывод здесь во многом тривиален: объяснение экономического роста нельзя свести только к географии или институтам. Как правило, это редкое совпадение человеческого капитала, институтов и возможностей перераспределения труда. Северо-Западная Европа оказалась в этой точке раньше других. Фактор везения – один из ключевых в историческом процессе.

Интересное теоретическое обобщение этого «редкого совпадения» предлагает российский исследователь И.О. Смирнов⁷. Он разработал трёхфакторную модель долгосрочного экономического роста, которая позволяет объяснить как Великое, так и Малое расхождение⁶. Для перехода к самоподдерживающемуся росту, по его мнению, необходимо одновременное наличие и закрепление трёх элементов:

1. Экономическая мотивация: стабильная возможность значительно обогатиться на рынке.
2. Этическая мотивация: культурное одобрение высокоинтенсивного труда и рационального накопления (что перекликается с тезисами Макса Вебера).
3. Институты, организующие коллективное действие: политические и правовые структуры, способные не только обеспечивать стабильность, но и мобилизовывать ресурсы общества для достижения общих целей (развитие производства, защита от внешних угроз).

Применяя эту модель, Смирнов показывает, почему Италия, Нидерланды и Англия оказались в разных точках траектории. В Италии эпохи Возрождения был мощный всплеск, обеспеченный всеми тремя факторами, но институты оказались нестабильными и не смогли закрепить рост, что привело к угасанию и феодальному откату. Нидерланды «Золотого века» обладали выдающейся экономической и этической мотивацией, но им не хватило институтов, способных мобилизовать ресурсы всей конфедерации для коллективного ответа на внешние вызовы и перехода к новому этапу развития. И только в Англии к XVIII веку сложился полный набор: защищённые права собственности и уверенная в своём статусе элита создали стабильность, протестантская этика и возможности атлантической торговли обеспечили мотивацию, а становление эффективного бюрократического государства позволило мобилизовать ресурсы для промышленного рывка.

Как резюмируют Альфани и Райкбош,

В ранний период Нового времени неравенству было легче расти, чем падать... В эпоху, когда политические, институциональные, социальные, демографические и экономические факторы чаще способствовали росту неравенства, а не его снижению, неравенство имело тенденцию к росту в большинстве мест, независимо от экономического роста⁶ (p. 8).

Именно поэтому «Малое расхождение» важно: оно показывает, что траектории развития формируются задолго до статистически видимых «прорывов» – и, тем более, задолго до того, как рост начинает работать на благосостояние людей. Различия в том, как общества извлекают и распределяют экономический профицит, могут оказаться более важными для долгосрочного развития, чем различия в темпах роста как такового. А спор между сторонниками «раннего» расхождения и критиками вроде Голдстоуна и «Калифорнийской школы» лишь подчёркивает, насколько сложно отличить начало новой эпохи от последнего отголоска уходящей.

Источники:

1. De Pleijt A., van Zanden J. L. Accounting for the “Little Divergence”: What drove economic growth in pre-industrial Europe, 1300–1800? // European Review of Economic History. 2016. Vol. 20. № 4. P. 387–409.
2. Goldstone J. A. The Great and Little Divergence: Where lies the True Onset of Modern Economic Growth? // Working paper, Center for Global Policy. 2015.
3. Jedwab R., Johnson N.D., Koyama M. The Economic Impact of the Black Death // George Mason University Working Paper No. 20-45. 2020.
4. Rota M., Spinesi L. Economic growth before the Industrial Revolution: Rural production and guilds in the European Little Divergence // Economic Modelling. 2024. Vol. 130. P. 106590.
5. Fochesato M. Origins of Europe's North-South Divide: Population changes, real wages and the ‘Little Divergence’ in Early Modern Europe // Explorations in Economic History. 2018. Vol. 70. P. 95–122.
6. Alfani G., Ryckbosch W. Growing apart in early modern Europe? A comparison of inequality trends in Italy and the Low Countries, 1500–1800 // Explorations in Economic History. 2016. Vol. 60. P. 1–14.
7. Смирнов И. О. Великое расхождение и Малое расхождение как результат совпадения факторов экономического развития // AlterEconomics. 2023. Т. 20. № 2. С. 291–308.