Можно ли дисциплинировать всё общество? Деконструкция социальной архитектуры

Французский философ и историк Мишель Фуко разработал концепцию «дисциплинарной власти» (наиболее полно она изложена в книге «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы»), согласно которой в Новое время произошла фундаментальная трансформация механизмов социального контроля. Власть приобрела скрытый и непрерывный характер, сместив акцент с публичных карательных мер на дисциплинарное нормирование поведения. Цель этого подхода – максимизация эффективности и управляемости индивида через детальную регламентацию его действий. Согласно Фуко, дисциплинарная власть выступает ключевым элементом биополитики – стратегии государственного управления, направленной на регулирование жизни населения. На практике дисциплинарная власть воплощалась в институтах тюрем, больниц, школ и т.п.

В Новое время, а если быть точнее, в Пруссии и Австрии возникла новая концепция государственного управления – камерализм (лат. camera – камера, государственная казна). В рамках этой концепции абсолютизм, примат государства и его институтов воспринимались как движущая сила прогресса и общего блага. Общество же воспринималось как механизм, который можно настроить и направить в нужную сторону. Пик развития модели камералистского государства в континентальной Европе пришёлся практически на весь XVIII век.

И всё же, несмотря на общий пафос концепции и поддержку со стороны многих европейских мыслителей, модель столкнулась с действительностью и практически полностью разрушилась в результате Великой французской революции 1789–1799 гг. Её разрушило третье сословие с зарождающимся гражданским самосознанием, выступавшее против бюрократизации при отсутствии реального политического представительства и взаимодействия «верхов» с «низами». Революционный цикл 1789–1848 гг. положил конец господствовавшему государственному устройству европейских стран и дал начало становлению национальных государств современного типа и национализирующихся империй. На смену этой системе пришла публичная сфера буржуазного типа, концепция которой была разработана в трудах немецкого философа и социолога Юргена Хабермаса.

Это была историческая справка. Мой лонгрид посвящён современности. В последние годы в России набирает популярность концепция «социальной архитектуры», развиваемая многими мыслителями, но в первую очередь Александром Харичевым – начальником Управления Президента РФ по вопросам мониторинга и анализа социальных процессов.

Широкой публике это имя может быть малоизвестно, однако он занимает важное место в идеологическом конструировании современной России. Именно Харичев инициировал конференцию «Социальная архитектура: теория и практика социальных изменений», прошедшую в Санкт-Петербурге в прошлом году. Концепцию социальной архитектуры он сформулировал в статье «Социальная архитектура: от запросов в настоящем к горизонтам будущего». Он определяет этот подход так:

Социальная архитектура — это целенаправленная деятельность по проектированию и организации общественно значимых изменений.

Стоит отметить, что Харичев отрицает какую-либо связь социальной архитектуры с социальной инженерией. Тем не менее в рамках его концепции господствует инженерный, технократический подход. Социальная инженерия, по его мнению, имеет западные корни и манипулятивна, тогда как архитектура нацелена на созидание. Более того, Харичев ссылается на заместителя главы Администрации Президента Сергея Кириенко, который считает повышение качества жизни главной целью социальной инженерии. Социальная архитектура зиждется на примате государства и на проектном подходе.

На какие реальные проекты ссылается Харичев? Он приводит в пример акцию «Бессмертный полк» (в то же время не учитывая, что это движение создавалось снизу, добровольно, силами гражданского общества, а не сверху государственными решениями). Он также называет платформу «Россия – страна возможностей», Национальный центр «Россия» и ряд других проектов. Проблема в том, что все вышеперечисленные проекты никак не касаются реальных социально-экономических проблем и запросов российского общества. Мы видим лишь перспективизацию точки зрения власти в качестве единственно верной. Какая-либо проблематизация социального проектирования вообще отсутствует: весь текст выдержан в положительном ключе, без критического осмысления.

Этот конструкт номиналистичен. То есть используются абстрактные слова – «доверие», «развитие», «созидание», – не поддающиеся проверке и доказательству. Фактически выстраивается, выражаясь словами Фуко, определённый режим истины, поглощающий пространство анализа. Отсутствие как таковой проблематизации в социальной архитектуре, представленной, по крайней мере, Харичевым, делает концепцию социальной архитектуры очень спорной. С моей точки зрения, мы имеем дело с эвфемизмом, скрывающим апологетический дискурс. Причём это не единственная работа Харичева, где заметна явная противоречивость и субъективность.

Я бы хотел сконцентрировать внимание на двух других статьях Харичева – «Цивилизация Россия» и «Кто мы?». Эти две статьи являются основой историософской идеологии Харичева. На что они опираются? Как ни трудно догадаться на цивилизационный подход. Можно выделить две цитаты из первой статьи, формирующие концептуальную рамку, в которой разворачивается дискурс:

Россия — это государство-цивилизация. В её сущности органично сочетаются политические и социокультурные начала.

Россия всегда существовала как особая цивилизация, отличная от западных и восточных стран. Эта „особость" не означает, что она лучше или хуже других.

Мы сразу видим жёсткий эссенциализм. Некий культурный, цивилизационный код воспринимается, как константа, неподвижная структура, врождённая и неизменная. Что, конечно, вкорне неверно. Культура, как модель поведения, с точки зрения институциональной истории – это устойчивая, но изменяющаяся, поддающиеся влинияю переменная. Культура человечества радикальным образом поменялась в ходе модернизации. Аппеляция к опыту предков, к истории, якобы предпопределяющему мышление современных россиян ошибочно. Есть конкретно-историческое влияние, но на поведение в большей степени играют две модели: сельская и городская, потребительские стандарты и восприятие современности. И здесь, в сравнении с нашими предками – крестьянами – произошёл существенный сдвиг, колоссальная трансформация. Что уже говорить о ценностях жителей крупных городов и мегаполисов, наиболее подвержанных влиянию глобализации, мультикультурализма. Культуру лучше всего стоит воспринимать как спектр. И спектр пластичен, обусловлен историческми, географическими, политическими рамками. Опять же, мы видим очередную практику того, что Семён Франк назвал философским деспотизмом. Ну и конечно продолжается, как и в предыдущей статье, жёсткая дихотомизация России и Запада, порой доходящая до карикатуры. Чтобы хоть как-то придать вес тексту идут ссылки на авторитетов – Бердяева, Данилевского, Тодда. Тем не менее, это никак не отменяет общую жёсткую субъективность и нарративность работы.

Перейдём к следующей статье для анализа – «Кто мы?». Она является, пожалуй, наиболее провокационной. В чём её провокационность? Именно в этой статье Харичев развивает идеи «пентобазиса» – ценностной модели российского общества, лёгшей в основу указа Владимира Путина о защите традиционных духовно-нравственных ценностей. Итак, какова эта модель? Харичев выделяет патриотизм, коллективизм, приоритет духовного над материальным, милосердие, справедливость. В то же время здесь идёт поляризация, конструирование образа врага в виде Запада, отличающегося от России во всех культурных проявлениях. Как и в предыдущей работе, мы видим цивилизационную модель как основу, матрицу. Последняя статья выделяется ярко выраженной эмоционально окрашенной лексикой: «священные понятия», «героически», «самоотверженно». Истина устанавливается посредством апелляции к традиции, к тому, что «так сложилось исторически». Наиболее жёсткий фрагмент:

Для нас жизнь стоит… гораздо меньше, чем для человека западного. Мы считаем, что есть вещи поважнее, чем просто факт жизни.

Он фактически утверждает, что жизнь для россиянина вторична по отношению а высшим целям, идеям, тому самому мессианству. Конечно, цивилизационный подход в данном случае является очень удобным инструментом, позволяющим романтизировать колллективизм, закрыв глаза на его проблемы, оправдать отсутствие формализованных прав и свобод эфемерной концепцией воли. Весь этот большой нарратив является ничем иным, как попыткой легитимации правительственного курса, власти. Создание мифического образа вокруг государства. В конце Харичев рассуждает на тему того, каким должен выглядеть человек будущего, перенося политическое в плоскость морали:

Служение как высшая форма самореализации в созидательном труде.

Концепция служения символично завершает статью. Харичев прямо пишет, что общество устроено так, что кто-то кому-то служит. Фактически вся жизнь воспринимается как некая жертва чему-то высокому, что наводит нас на вышесказанные мысли о ценности самосохранения у Харичева. В этой модели личность теряет свою субъектность. Мы видим деперсонализацию человека, скрытую под на вид позитивным дискурсом о неком культурном коде, ценностях и особом пути. Конечно, весь нарратив этот строится на авторском субъективизме. За исключением ссылок на сторонников цивилизационной самостоятельности России тут нет никаких сносок. С виду предстоящий историко-социологический анализ превращается в один сплошной памфлет. Памфлет государству.

Скорее всего, у читателя может возникнуть впечатление, что я строю свой нарратив на идеологических противоречиях (я не отрицаю факта их существования). Тем не менее мои претензии глубже. Я не против социальной политики как таковой: она существовала всю историю. Другое дело, что нарратив апеллирует к науке, но на деле является политической пропагандой. Главная же проблема социальной архитектуры, на мой взгляд, – это вера во всесильность государства. Я неспроста начал с исторического экскурса. Сейчас в мире набирает популярность новая модель – неокамерализм. Всё та же инструментализация общества через бюрократию, но уже с использованием корпоративной культуры. Система воспринимается как одна большая корпорация – такой подход, такой взгляд можно назвать «менеджерским». Подобный подход не раз становился предметом критики в социально-гуманитарных науках. Лучше всего он представлен, с моей точки зрения, у американского политолога и антрополога Джеймса Скотта в его фундаментальной работе «Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни».

Ключевая идея Джеймса Скотта такова: масштабные государственные проекты социального переустройства – «высокий модернизм» (high modernism) – неизбежно терпят крах. Почему? Потому что они стремятся насильственно упростить сложную и многообразную живую реальность ради удобства бюрократического контроля и «читаемости» общества. Авторитарное планирование сверху игнорирует уникальный местный практический опыт (mētis) и подавляет гражданскую самоорганизацию, навязывая искусственные, жёсткие схемы – будь то геометрические города, монокультурные леса или унифицированные социальные институты. Результат закономерен: живые экосистемы и человеческие сообщества превращаются в хрупкие, нежизнеспособные структуры, обречённые на системный кризис.

Возникают два ключевых вопроса: зачем всё это нужно и есть ли альтернатива социальной архитектуре? Я бы не стал слишком серьёзно воспринимать дискурс Харичева. По своей сути он эклектичен, а реальное положение дел в сфере идеологического конструирования и исторической политики ещё более эклектично, порой являясь оксюмороном. Этатистский дискурс удобен. Удобен он для административных целей, муштры элит, KPI – отчитываний перед высшими. Современная политика напоминает бодрийяровские симулякры – копии, не имеющие оригинала за собой. Всё это нагромождение нацелено на поиск самодетерминирующей социальной реальности, некоего информационного вакуума. Квинтэссенцией всего этого послужил откровенно скептический проект курса «Основы российской государственности», в создании которого Харичев принимал непосредственное участие, даже создав учебник.

Направления в русле попытки дисциплинирования общества, так напоминающие советские практики (дискурс мутирует даже в русле национальной политики), соответствуют общему тренду последних лет или даже десятилетия – дерационализации и демодернизации управления. Стоит отметить, что классический камерализм, несмотря на все свои противоречия, безусловно носил прогрессивный характер – по крайней мере, в сравнении с предшествующей феодальной моделью (Дмитрий Травин называет его «несовременной модернизацией»). Немецкий политолог Кристиан Вельцель отмечает, что социально-экономическое развитие в условиях автократии неизбежно ведёт к переменам ценностей, росту эмансипационных настроений. Модернизация сама по себе оказывается сильнее автократии, представляя для неё угрозу. В этой связи власти могут принимать меры, порой кажущиеся абсурдными – попытка остановить время, законсервировать всё, сохранить статус-кво. Логика Вельцеля соответствует и концепции «недостойного правления» российского политолога Владимира Гельмана. Строительство идеологии – это, с одной стороны, попытка создать иллюзию стабильности и бетонирования реальности, а с другой – канал, источник для извлечения ренты и личной выгоды.

В этой связи важно ответить на второй вопрос: есть ли альтернатива? Да, есть. И тут вновь нам понадобится история. Камералистская модель была распространена на европейском континенте, но были примеры другого устройства. Это Англия. В Англии, начиная с конца XVII века, активно шла модернизация. Причём не только экономическая, но и политическая: усиление роли парламента. Англия превратилась в своего рода коалиционное государство с балансом групп интересов. Наличие более гибкого обычного права (common law) не позволяло установить тот порядок, который был в Европе. После Билля о правах 1689 года можно сказать, что Англия стала первым современным государством с «достойным (хорошим) правлением». Более того, в современной политической науке и практике закрепились критерии хорошего правления (good governance):

• Подотчётность (Accountability).
• Прозрачность/Транспарентность (Transparency).
• Вовлеченность/Участие (Participation).
• Верховенство закона (Rule of Law).
• Восприимчивость/Оперативность (Responsiveness).
• Ориентация на консенсус (Consensus-Oriented).
• Равноправие и инклюзивность (Equity and Inclusiveness).
• Эффективность и результативность (Effectiveness and Efficiency).

Эти восемь критериев подразумевают баланс сил между властью и обществом. Решение проблем возможно, если развиты демократические принципы, местное самоуправление (на этом настаивал и Скотт). Последний пункт – об эффективности – наиболее важный. Рационализировав управление, та же Англия, а позже Британия, стала самым сильным государством Европы с самым мощным уровнем фискальной консолидации, позволившим форсировать экономический рост и военную модернизацию. Немалых успехов добились и Нидерланды, устройство которых по своему рационализму отличалось от камерализма. Что касается российского кейса, то недавний казус с нашествием медведей очень хорошо иллюстрирует вышеописанную проблематику и противоречивость.

Отвечая на заголовок лонгрида, я бы сказал так: нет, дисциплинировать всё общество невозможно. Дисциплинарная власть при всей своей силе (в чём с Фуко трудно не согласиться) имеет естественные ограничения. Не стоит забывать об эксцессе исполнителя, довольно характерном для многих систем, реализующих подобные практики. Масштабирование подобной политики упирается и в пределы роста, и в качество элиты и чиновничьего аппарата. Поначалу у меня были мысли вообще не писать эту статью, но анонс предстоящей второй конференции по социальной архитектуре и ряд разговоров с моими коллегами убедили меня, что написать её нужно. Многое из прочитанного ряду читателей моего блога и канала может показаться очевидным. Тем не менее я попытался максимально насытить текст полезной информацией и концептуальным срезом. Фактически он продолжает мой предыдущий лонгрид – концепцию о «незавершённой эмансипации». В то же время он развивает эти идеи, деконструируя другие нарративы.

Источники:

1. Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции. М.: Издательский дом «ПОСТУМ», 2015.
2. Гельман В. Я. Недостойное правление: Политика в современной России. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019.
3. Основы российской государственности: учебное пособие / А. Д. Харичев, А. В. Полосин, А. В. Селезнева. М.: РАНХиГС, 2024.
4. Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как провалились проекты улучшения условий человеческой жизни. М.: Университетская книга, 2005.
5. Травин Д. Я. Несовременная модернизация: «Регулярное государство» на Западе и в России / Препринт М-90/22. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2022.
6. Указ Президента РФ от 09.11.2022 № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» // Собрание законодательства РФ. 2022. № 46. Ст. 7977.
7. Франк С. Л. Философские предпосылки деспотизма // Опыт русского либерализма. Антология. М.: Канон, 1997.
8. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Касталь, 1996.
9. Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999.
10. Хабермас Ю. Структурная трансформация публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества. М.: Весь Мир, 2016.
11. Харичев А. Д. Кто мы? // Государство. 2025. Вып. 2.
12. Харичев А. Д. Социальная архитектура: от запросов в настоящем к горизонтам будущего // Блокнот гражданского просвещения. 2025. № 13.
13. Харичев А. Д. Цивилизация «Россия» // Блокнот гражданского просвещения. 2025. № 7.
14. Welzel C. [Webinar] // World Values Survey. URL: https://www.worldvaluessurvey.org/WVSNewsShow.jsp?ID=753 (дата обращения: 01.10.2026).