Модернизация: почему у Японии получилось, а у России – нет?

Во второй половине XIX века две империи – Япония и Россия – вступили в эпоху глубоких структурных преобразований. Обе были аграрными, отстающими от ведущих держав, и обе избрали путь «догоняющего развития». Однако к началу XX века Япония совершила мощный рывок, превратившись в полноправную мировую державу, в то время как Российская империя погрузилась в череду нарастающих кризисов.

Безусловно, Гражданская война катастрофически прервала процесс модернизации в России. Но глубинные причины, замедлявшие устойчивую конвергенцию с Западом, были заложены гораздо раньше – в самой логике Великих реформ 1860–1870-х годов.

Экономический историк Роберт Аллен объясняет успешные рывки концепцией «большого толчка» (big push)¹, основанной на модели Солоу, где рост зависит от накопления капитала, труда и технологий. Но возникает вопрос: почему внешне схожий «толчок» –строительство железных дорог, импорт технологий, интеграция в мировой рынок – привёл к столь разным долгосрочным результатам?

На первый взгляд, макроэкономические показатели говорят об успехе обеих стран. Как видно из Таблицы 1, составленной историческим социологом Марком Коэном², с 1885 по 1913 годы Япония и Россия демонстрировали сопоставимые и впечатляющие для своего времени темпы роста.

Обе страны урбанизировались и наращивали промышленное производство. Казалось бы, рыночные реформы и государственная политика дали ожидаемый результат. Однако эта картина – лишь статистическая иллюзия, за которой скрывалась принципиально разная социальная реальность. Коэн указывает на две ключевые аномалии, которые эта иллюзия не объясняет:

1. В Японии рост резко ускорился именно после реформ Мэйдзи, хотя те же технологии (например, в рисоводстве) и внутренний рынок существовали и в феодальную эпоху. Почему крестьяне стали массово внедрять инновации только после 1870-х?
2. В России динамичный рост наблюдался лишь в отдельных регионах (Новороссия, Польша, Кавказ), тогда как историческое «сердце» империи – Центрально-Чернозёмный район и Среднее Поволжье – стагнировало, а Сибирь росла экстенсивно, без повышения производительности.

И в Японии, и в России элиты начали реформы не из любви к прогрессу, а под давлением страха и внешнего давления. Угроза повторить участь Китая, ставшего колонией, или испытать унижение, подобное Крымской войне, заставила искать пути усиления государства. Однако выбранные пути разошлись кардинально.

Япония пошла путём «революции сверху». Реформа поземельного налога (1873) стала не только фискальной мерой, но и инструментом слома старой системы. Земля была переведена в абсолютную частную собственность, а налог – в денежную форму. Государство, установив прямую связь с каждым владельцем, уничтожило автономию крестьянской общины. Землевладелец получил полную власть над своей собственностью и арендатором. Крестьянин, чтобы выплатить жёсткий денежный налог (а многие, потеряв землю, ещё и арендную плату), оказался в условиях жёсткой рыночной зависимости. Чтобы выжить, ему приходилось постоянно повышать эффективность, искать дополнительные заработки, активнее продавать урожай. Эта системная принудительная конкуренция и стала главным драйвером роста японской экономики.

Россия избрала путь «консервативной модернизации». Освобождение крестьян (1861) преследовало прежде всего цель избежать социального взрыва. Поэтому в центральных губерниях государство не разрушало общину, а, напротив, усилило её, сделав коллективным собственником земли и ответственным за налоги и выкупные платежи. Община с её периодическими переделами земли выступала как институт социальной защиты, подавлявший рыночные стимулы. Крестьянин был привязан к «миру», а не к рынку. У него не было ни достаточного стимула, ни жёсткой необходимости гнаться за ростом производительности. Его выживание зависело от общины, а не от конкуренции.

Именно поэтому «большой толчок» сработал выборочно. Там, где возникла рыночная зависимость – в Японии повсеместно, а в России лишь там, где общины не было или её сломали (Польша, Прибалтика), или где хозяйство изначально строилось на наёмном труде (Новороссия), – там и произошёл качественный скачок. Там же, где сохранился нерыночный доступ к земле (черноземье) или где земля была в избытке (Сибирь), внутреннего принуждения к развитию, составляющего суть капиталистической динамики, так и не возникло. Региональные эффекты иллюстрирует график 4: как видим, темпы роста производительности труда (%) в России очень расходились по сравнению с Японией.

Итог этого институционального расхождения наглядно суммирует Таблица 4 из исследования Коэна:

Таким образом, ответ на вопрос лежит глубже экономических моделей. Решающим оказалось качество институциональных изменений. Японское государство, само рождённое в революции, смело перестроило аграрный строй, создав дисциплинирующую силу рынка для всех. Российское государство, реформируя себя, стремилось законсервировать старые социальные институты в ядре империи.

Наша страна добилась краткосрочной стабильности, но ценой долгосрочной стагнации ключевых регионов. Это породило чудовищный разрыв между динамичной периферией и инертным центром – противоречие, которое система уже не смогла переварить. Выводы Коэна эмпирически подтвержаются в исследовании экономического историка А.М. Маркевича «A Regional Perspective on the Economic Development of the late Russian Empire»³.

Наиболее развитыми регионами были: Санкт-Петербург, Москва, Польша, Прибалтика, Новороссия и Приамурье (в последних четырёх крепостное право, как и общинное землепользование, были наиболее слабыми или вовсе отсутствовали).

«Большой толчок» не сработал, потому что в сердцевине страны не был создан социальный механизм, превращающий этот толчок в самоподдерживающийся рост. Революция 1917 года во многом стала результатом этого фундаментального противоречия, заложенного ещё в 1861 году.

Источники:

1. Аллен, Р. Глобальная экономическая история: Краткое введение. М.: Изд-во Института Гайдара, 2013. С. 191.
2. Cohen M. Reforming States, Agricultural Transformation, and Economic Development in Russia and Japan, 1853-1913 // Comparative Studies in Society and History. 2018. Vol. 60, No. 3. P. 719-751.
3. Markevich A. A Regional Perspective on the Economic Development of the late Russian Empire: working paper. - 2019. P. 35.