Каким должно быть историческое исследование? Очерк теории и методологии истории
Я заметил, что много пишу об истории, но мало о теории и методологии – спешу исправить этот пробел. По рекомендации коллеги я обратился к работам белорусского историка В.Л. Носевича, чьи научные интересы охватывают историческую географию, генеалогию и демографию. Больше всего меня заинтересовала его монография «Традиционная белорусская деревня в европейской перспективе». Именно на её примере я предлагаю разобрать, как сегодня строится качественное исследование. Под качественным исследованием я понимаю такую работу, которая обеспечивает реальное приращение знания об объекте, рассматривая его во всей сложности внутренних и внешних связей.
В XX веке школа «Анналов», основанная Марком Блоком и Люсьеном Февром в 1929 году, произвела интеллектуальную революцию: фокус сместился с политических событий и «великих личностей» на «тотальную историю». Краеугольным камнем этого подхода стала междисциплинарность – синтез истории с социологией, психологией, экономикой, демографией и географией. Первым фундаментальным воплощением этой идеи стал классический труд Фернана Броделя «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II», концепции которого позже легли в основу его трёхтомника «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв.». В дальнейшем принципы «тотальной истории» трансформировались в «серийную историю» в работах Эрнеста Лабрусса и его последователей – Пьера Шоню и Эммануэля Ле Руа Ладюри. В конечном итоге наследие школы «Анналов» послужило фундаментом для формирования мир-системного анализа, исторической макросоциологии и современной глобальной истории.
Казалось бы, между грандиозными построениями Броделя, исследующего целые цивилизации, и жизнью одной белорусской деревни лежит пропасть. Здесь мы подходим к ключевому вопросу: может ли исследование одного села или региона быть по-настоящему «тотальным»? Ответ дала микроистория, которая, на мой взгляд, стала логическим продолжением подхода «Анналов». Идеальная микроистория – это фрагмент, по которому можно восстановить картину целого.
Монография Носевича служит тому ярким примером. На материале Коренщины – исторической местности в центральной Беларуси – он анализирует глубинные социально-экономические структуры, в первую очередь демографическое поведение как индикатор традиционного или модерного общества. Автор подчёркивает, что его работа основана на системном подходе и прослеживает историческую динамику. Но какие ещё существуют примеры подобных качественных исследований? Обратимся к историографии России. В зарубежной науке это, безусловно, работа С.Л. Хока «Крепостное право и социальный контроль в России: Петровское, село Тамбовской губернии». В отечественной – труд Л.В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса», трёхтомник Б.Н. Миронова «Российская империя: от традиции к модерну» и двухтомник С.А. Нефёдова «История России. Факторный анализ». Несмотря на различия в теоретических подходах (климатический детерминизм у Милова, теория модернизации у Миронова и структурно-демографическая теория у Нефёдова), все они сочетают системность с анализом долгосрочных изменений.
Таким образом, качественное историческое исследование должно сочетать номотетичность (выявление общих закономерностей) с идиографичностью (глубоким описанием уникального). Это поднимает вопрос о том, приращает ли знание постмодернистская историография с её «ползучим эмпиризмом» и релятивизмом, яркой иллюстрацией которой является «История цвета» Мишеля Пастуро. Однако, согласимся с И.Д. Ковальченко в том, что
эффективность в науке – это прежде всего фундаментальность [1, с. 455].
История, вопреки расхожему мнению, знает сослагательное наклонение, что доказал американский экономический историк и нобелевский лауреат Роберт Фогель в своём труде «Railroads and American Economic Growth: Essays in Econometric History». Используя методы контрфактического моделирования, он математически обосновал, что развитие США в XIX веке было бы возможным и без расширения сети железных дорог, тем самым превратив гипотетические предположения в инструмент научного доказательства. Выводы Фогеля о вариативности исторического развития убедительно доказывают, что история не является линейным и предопределенным процессом. Напротив, она предстаёт как поле альтернативных возможностей, где каждое событие – лишь один из множества вероятных исходов. Как справедливо отмечал великий бельгийский физиохимик и нобелевский лауреат И.Р. Пригожин:
Да, мир нестабилен. Но это не означает, что он не поддается научному изучению. Признание нестабильности не капитуляция, напротив - приглашение к новым экспериментальным и теоретическим исследованиям, принимающим в расчет специфический характер этого мира [2, с. 7].
Синтез системного видения и междисциплинарности с детальным микро- и макроанализом представляется мне наиболее продуктивным теоретико- методологическим фундаментом для качественного исследования. Целостная система так или иначе представляет собой сеть, поэтому можно провести мостик от школы «Анналов» и синергетики до акторно-сетевой теории Бруно Латура с её критикой позитивизма. Методологический мост между ними заключается в принципиальном отказе от упрощающих дуализмов (например, обытие/ структура, общество/природа) и последовательном внимании к сложным сетям взаимосвязей, конструирующим историческую реальность. По мнению Латура:
Позитивизм — в его природной или социальной, реакционной или прогрессивной форме — ошибочен не потому, что забыл о «человеческом сознании» и последовательно придер- живается «холодных данных». Он ошибочен политически. Он редуцировал дискуссионные реалии к фактам чересчур поспеш- но, без должного процесса [3, с. 351].
В истории науки закрепились две детерминистские парадигмы – марксистская теория формаций и либеральная теория модернизации, – которые привнесли в социально-гуманитарное знание элементы мифологизации. Примечательно, что даже Майкл Манн, выступая с критикой подобного детерминизма, в рамках своей модели IEMP (источников социальной власти) не избежал схожей участи: его концепция сама приобрела черты жесткой объяснительной схемы, претендующей на универсальность. Проблема заключается в том, что Манн попытался применить единую модель ко всем обществам, игнорируя их историческую и культурную уникальность.
Исторический процесс можно рассмотреть в региональном или глобальном контексте (как это делает Носевич в своей монографии), но не стоит забывать о том, что кроме эндогенных факторов, существуют и экзогенные, находящиеся вне контроля самой системы – исследуемого общества.
Итак, качественное исследование, способствующее приращению знания, в идеале должно зиждиться на системном подходе и исторической динамике. Системность позволяет изучить объект во всем многообразии эндогенных и экзогенных факторов, учитывая влияние структур и сетей. Динамический подход, в свою очередь, дает возможность рассмотреть его в долгосрочной перспективе, с учетом качественных переходов и трансформаций. Причем этот синтез характерен не только для работ по социально-экономической истории: например, методология Кембриджской школы интеллектуальной истории вполне соответствует этим критериям. Вместе с тем, этот подход сталкивается с рядом вызовов, которые определяют современные дискуссии в исторической науке.
Системный анализ в исторических исследованиях часто сталкивается с проблемой ограниченности источниковой базы, но этот вопрос, с моей точки зрения, способен решить «цифровой поворот». Технологии Big Data и ИИ уже меняют работу историка, открывая новые горизонты доступа как к источникам, так и к историографии. Если раньше в междисциплинарных исследованиях доминировали классические количественные методы, то сейчас им на смену пришел цифровой инструментарий, значительно расширивший аналитические возможности ученого. Тем не менее, пока рано говорить о глобальной интеллектуальной революции, подобной той, что произошла в исторической науке в XX веке. В связи с этим трудно не согласиться с точкой зрения члена-корреспондента РАН Л. И. Бородкина – основоположника исторической информатики и одного из ведущих специалистов по экономической истории России:
Бóльшая часть цеха профессиональных историков пока не ощутила изменений в методологии своих исследований. На второй половине этого пути доля историков, которые не ограничатся использованием цифровых ресурсов, а испытают также заметное влияние на методологические основы и принципы профессиональной работы, может достигнуть, по моей оценке, 20–25% [4, с. 28].
- И.Д. Ковальченко. Научные труды, письма, воспоминания (из личного архива академика): Сборник материалов / Составление, подготовка текста и примечания Т.В. Ковальченко, Т.А. Кругловой, А.Е. Шикло. М., 2004.
- Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. № 6. С. 46-52.
- Латур Б. Пересобирая социальное: введение в акторно-сетевую теорию / Пер. с англ. С. Д. Гавриленко. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.
- Бородкин Л.И. Историк и мир (больших) данных: вызовы цифрового поворота // Историческая информатика. 2019. № 3. С. 14-30.