В тени Листа: ограничения неомеркантилистской исторической аналогии

Согласно «Британской энциклопедии», меркантилизм –

это экономическая теория и практика, распространенные в Европе с XVI по XVIII век, которые способствовали государственному регулированию экономики страны с целью усиления государственной власти за счет конкурирующих национальных держав.

Однако предметом настоящей статьи является не история этой доктрины, а её современное переосмысление в духе неомеркантилизма. На примере аргументов известных экономических историков – Пола Байроха и Эрика Райнерта – мы критически проанализируем этот ревизионистский подход, привлекая новейшие данные и исследования.

Неомеркантилизм ведёт своё начало в работах Фридриха Листа – немецкого экономиста, основоложника исторической школы экономики, разработавшего национальную систему политической экономии.

Лист выступал за повышение тарифов на импортные товары и свободную торговлю отечественными товарами, что, с его точки зрения, являлось залогом успеха для развития промышленного производства.

В XX веке, на фоне новой волны глобализации, достигнувшей пика к 1990-м годам, неомеркантилизм, казалось бы, остался в прошлом. В экономической теории популярность приобрела модель международной торговли Хекшера – Олина, которая является прямым развитием и уточнением теории сравнительных преимуществ Давида Рикардо. Однако в 1993 году известный бельгийско-швейцарский экономический историк Пауль Байрох опубликовал книгу «Economics and World History: Myths and Paradoxes». С самого начала он бросает вызов ортодоксальной теории:

Под «мифом» я подразумеваю неверное представление об истории экономики, которое разделяют многие экономисты, социологи и широкая общественность [1, p. 12].

Пауль Байрох использует эмпирический метод: его аргументация строится на системном анализе долгосрочных статистических рядов. Данные свидетельствуют, что средние и высокие тарифы был исторической нормой: в 1820 и 1875 годах ставки в Европе колебались от 8-12% до 45-55% в Великобритании, а в США достигали 40-50%. Краткий либеральный интервал в континентальной Европе (1860–1879 гг.) с тарифами около 9–12% был именно исключением, сменившись уже к 1913 году повсеместным усилением защиты.

Как отмечает Байрох,

...характеристика мировой торговой политики 1815 года как «океана протекционизма, окружающего несколько либеральных островов» еще более актуальна для 1913 года. Внутри этого океана континентальная Европа в значительной степени была менее склонна к протекционизму, чем развитые страны за рубежом, и, безусловно, гораздо более либеральна, чем Соединенные Штаты [1, p. 41].

Таким образом, Байрох демонстрирует, что доминирующая в современных дискуссиях модель либеральной торговли является не традиционной, а уникальной аномалией послевоенного периода, что радикально меняет историческую перспективу.

Одновременно Байрох оспаривает тезис о безусловном вреде протекционизма для экономического роста. Данные выявляют парадоксальную, с точки зрения ортодоксальной теории, закономерность: хотя в первые десять лет после ужесточения торговой политики рост экспорта часто замедлялся, в последующее десятилетие он, как правило, ускорялся, превышая докризисные показатели, при этом темпы роста ВВП также увеличивались. Например, в Германии после тарифа 1879 года годовой прирост ВВП в следующее десятилетие составил 3.1% против 1.3% ранее.

Основываясь на данных, Байрох приводит к выводу, что

...в случае торговой политики существует множество устоявшихся представлений, которые стали почти догмой. Лишь недавно... появились достаточные макроэкономические данные, чтобы поставить под сомнение догму о том, что протекционизм обязательно оказывает негативное воздействие на экономику [1, p. 57].

Контраст с сохранявшей либерализм Великобританией, где рост был более вялым, служит для Байроха доказательством того, что стратегический протекционизм в период догоняющего развития не был препятствием для долгосрочного роста и индустриализации, а мог служить им инструментом.

Таким образом, сила критики Байроха заключается в её последовательном противопоставлении абстрактных экономических догм массиву исторических фактов. Его подход, однако, порождает и другую методологическую проблему: сосредоточенность на количественных показателях и долгосрочных трендах зачастую оставляет в тени качественные институциональные сдвиги, которые и определяют конкретный результат политики. Убедительно оспорив упрощённые причинно-следственные связи, Байрох сам порой рискует подменить их новой однозначностью, где корреляция протекционизма и роста воспринимается как его главная причина. Эту внутреннюю ограниченность его метода метко предвосхищает собственная цитата автора, открывающая книгу:

Перефразируя Льва Толстого, экономическая история — это глухой человек, отвечающий на вопросы, которые ему не задавал ни один экономист [1, p. 11].

Фраза «correlation does not imply causation» (корреляция не подразумевает причинно-следственной связи) как нельзя лучше описывает последующую задачу, которую взяли на себя экономические историки: отделить «зерно от плевел» в статистических построениях неомеркантилистов.

Именно эту задачу и выполняют современные исследования с помощью более строгих эконометрических методов. Работы Дугласа Ирвина и Антонио Тена-Хунгито демонстрируют, что при расширении выборки и учете структурных факторов мнимая причинно-следственная связь между протекционизмом и ростом рассыпается.

Дуглас Ирвин в статье «Interpreting the Tariff-Growth Correlation of the Late 19th Century» (2002) сделал это с помощью выборочного метода. Анализ показывает положительную корреляцию между средними тарифами и ростом ВВП на душу населения для 17 развитых стран в 1870–1913 гг. Однако Ирвин утверждает, что эта корреляция в значительной степени обусловлена несколькими странами-выбросами (Аргентина, Канада, США), которые сочетали высокие тарифы с быстрым ростом благодаря экспортоориентированному развитию, а не импортозамещению. Без этих стран корреляция практически исчезает, что ставит под сомнение причинно-следственную связь между протекционизмом и ростом.

Как подчёркивает Ирвин,

Во-первых, корреляция обусловлена ​​несколькими ключевыми выбросами: Аргентина, Канада и Соединенные Штаты выделяются как страны с высокими таможенными пошлинами и высокими темпами экономического роста. Без учета этих трех стран корреляция падает до 0,08 [2, p. 166].

Положительная связь «тарифы-рост» для группы развитых стран является статистической аномалией, обусловленной особыми случаями стран, чей рост был связан с экспортом сырьевых товаров, а не с протекционистской политикой.

При добавлении к выборке 11 бедных периферийных стран (таких как Португалия и Бразилия) положительная корреляция между тарифами и ростом резко ослабевает. Это свидетельствует о том, что выводы Байроха и последующих исследований, основанные на ограниченной выборке богатых стран, не являются репрезентативными для глобальной картины. Включение стран с высокими тарифами, но низкими темпами роста снижает общую корреляцию.

Включение в анализ таких стран, как Португалия и Бразилия, которые имели высокие тарифы, но низкие темпы роста, снижает корреляцию между тарифами и ростом с 0,68 до 0,20… [2, p. 166].

, – добавляет Ирвин.

Расширение выборки за пределы «клуба богатых стран» демонстрирует, что положительная связь между тарифами и ростом не является универсальной и сильно зависит от состава стран в выборке.

Антонио Тена-Хунгито в статье «Bairoch revisited: tariff structure and growth in the late nineteenth century» (2010) применил как корреляционный, так и регрессионный анализ. На глобальной выборке из 38 стран (включая богатые, бедные, зависимые и независимые) не наблюдается ни положительной, ни отрицательной систематической связи между средним тарифом и экономическим ростом. Этот график напрямую опровергает обобщающий тезис Байроха о положительной связи протекционизма и роста, демонстрируя, что такая связь не подтверждается при более репрезентативном охвате.

Тена-Хунгито утверждает:

Однако, как показано на рисунке 4, при рассмотрении всей выборки из 38 стран мира не выявляется ни положительной, ни отрицательной связи между тарифами и ростом [3, p. 117].

На глобальном уровне не существует однозначной связи между уровнем тарифов и долгосрочным экономическим ростом, что подрывает универсальность гипотезы Байроха.

Результаты регрессионного анализа показывают, что не средний тариф сам по себе, а структура тарифной защиты (skill-bias) является значимым фактором роста. Страны, которые защищали более квалифицированные и технологичные отрасли, имели лучшие показатели роста. При этом контрольные переменные, такие как изначальный уровень ВВП и институты, также значимы. Это указывает на то, что не размеров тарифов, а их распределение по секторам и качество институтов определяют влияние торговой политики на рост.

Эффективность структуры защиты в данной работе означает более высокие тарифы в наиболее квалифицированных производственных секторах… Коэффициент корреляции между тарифами на продукцию обрабатывающей промышленности (75UNTMAN) и смещением тарифа в сторону квалифицированных работников (75Diff Skill) очень высок и отрицателен (–0,91)… что подтверждает идею о том, что более высокие тарифы на продукцию обрабатывающей промышленности были связаны с наиболее неэффективной структурой защиты обрабатывающей промышленности [3, p. 127].

, – заключает Тена-Хунгито.

Таким образом, ключевым для экономического роста является эффективная структура тарифов, благоприятствующая секторам с положительными экстерналиями (высококвалифицированным отраслям). Высокие тарифы же в целом часто связаны с неэффективной структурой защиты, ведущей к замедлению роста.

Однако опровержение статистических построений неомеркантилистов – это лишь первый шаг. Второй, не менее важный, заключается в понимании того, почему в отдельных случаях (как в США или Германии) высокие тарифы совпадали с ростом. Здесь анализ должен сместиться с макроуровня на микроуровень конкретных отраслей, технологий и – что особенно важно – реакции на глобальные вызовы. Этот взгляд не только углубляет критику Байроха, но и напрямую затрагивает более масштабную историческую аналогию, выстроенную Эриком Райнертом. Если Байрох доказывал, что протекционизм был нормой для богатых стран, то Райнерт утверждает, что он был ключевым инструментом обогащения.

В 2007 году вышла книга норвежского экономиста Эрика Райнерта «How Rich Countries Got Rich and Why Poor Countries Stay Poor», в которой он, как и Байрох, выступил с критикой ортодоксальной теории, утверждая, что современные развитые страны разбогатели за счёт государственного вмешательства и протекционизма, а не свободной торговли.

Как отмечает Райнерт,

Традиционно существование богатства и бедности объяснялось тем, что разные виды экономической деятельности качественно различаются, как источники богатства. Доминирующая сегодня теория утратила эту точку зрения, хотя экономическое устройство бедных стран гораздо больше соответствует тому, что написано в стандартных учебниках по экономике, чем экономическое устройство богатых стран [4, p. 36].

Райнерт приводит в пример протекционистскую политику Великобритании XVI-XVIII веков и США конца XIX-начала XX веков, когда они активно зищищала своё промышленное производство, вводя ограничения на импорт сырья из других стран, что, с его точки зрения, и привело к экономическому росту. Однако этот тезис нуждается в верификации на основе эмпирических данных.

Экономический историк Николас Крафтс проанализировал аспекты экономического роста в период британской индустриализации в своей статье «Forging Ahead and Falling Behind: The Rise and Relative Decline of the First Industrial Nation» (1998). Он подчёркивает, что рост ВВП на душу и TFP во время промышленной революции был весьма умеренным по современным меркам. Если бы решающую роль играл агрессивный протекционизм, мобилизующий ресурсы, мы бы увидели скачок в инвестициях. Но доля инвестиций в ВВП оставалась низкой (6-9%). Революционным был не уровень вложений, а качество и характер технологических изменений, позволивших вырваться из мальтузианской ловушки.

Название «революция» вполне оправдано в двух важных смыслах. Во-первых, технологические изменения беспрецедентным образом позволили экономике вырваться из мальтузианской ловушки… Во-вторых, британская экономика претерпела значительные и быстрые структурные изменения в сфере занятости… [5, p. 195].

, – замечает Крафтс.

Крафтс сравнивает Британию 1820 г. и США 1920 г., показывая, что в начале XX века сравнительные преимущества Британии и США были разными. Британия была всё ещё сильна в старых отраслях первой промышленной революции (текстиль, судостроение, железо), а США – в новых (оборудование, автомобили, электротехника, ресурсоёмкие производства). Это говорит о том, что успех США был связан с переходом к новому технологическому укладу, а не с протекционистской политикой. По его мнению, британские предприниматели действовали рационально в своих условиях (например, сохраняя старые технологии, которые были рентабельны при местной дешёвой рабочей силе). Британия не могла и не должна была копировать американский путь, потому что у неё не было американских факторов (огромный однородный рынок, дешёвые ресурсы). Её «отставание» было неизбежным следствием изменения источников роста в мировой экономике, а не ошибкой в торговой политике.

Крафтс резюмирует:

Моя позиция заключается в том, что общее оправдание британской экономики справедливо и что она не «провалилась» в каком-либо значимом смысле... предпринимательский выбор методов в Британии XIX века был экономически рациональным... различные организационные структуры и структуры производственных отношений представляли собой результат инвестиционных решений, принятых в контексте различных рыночных условий, важным аспектом которых был гораздо больший размер и стандартизация американского рынка [5, p. 205-206].

Таким образом, экономический рост Великобритании и США в период двух промышленных революций был связан не с тарифами, а с технологическими инновациями, что подтверждено на основе эмпирических данных и ставит под сомнение тезис Райнерта.

Вывод Крафтса о том, что британский и американский рост был обусловлен глубинной структурной трансформацией, а не просто политикой протекционизма, находит блестящее подтверждение и развитие в других исследованиях.

Дуглас Ирвин в статье «Tariffs and Growth in Late Nineteenth Century America» (2001). Он показывает, что экономический рывок США был преимущественно экстенсивным и опирался на уникальные внутренние условия – масштабное приращение труда и капитала, – в то время как рост совокупной факторной производительности, ключевой показатель эффективности, практически не отличался от показателей фритредерской Великобритании. Более того, тарифы, вероятно, сдерживали накопление капитала, повышая цены на импортное оборудование, а главным драйвером роста производительности и сближения с Британией выступал неторгуемый сектор (железные дороги, связь, услуги), на который протекционизм не оказывал прямого стимулирующего воздействия. Аргументация Ирвина во многом схожа с аргументацией Крафтса.

Как указывает Ирвин,

Вывод, который можно сделать из этого анализа экономического роста, аналогичен выводу Кругмана (1994) о восточноазиатском экономическом чуде. Экстенсивный рост был обусловлен мобилизацией ресурсов – с использованием большего количества рабочей силы и капитала – для увеличения производства. Рост дохода на душу населения был скорее результатом углубления капиталовложений… чем достижения большей производственной эффективности. В конечном итоге, рост производительности в «протекционистских» Соединенных Штатах был примерно таким же, как и в «фритредерском» Соединенном Королевстве [6, p. 19].

Большинство аргументов в пользу защитных тарифов подчеркивают особую важность производственного сектора, однако роль этого сектора может быть преувеличена. Таблица 3 показывает, что рост совокупной факторной производительности в неторгуемом секторе, таком как транспорт, услуги, коммунальные услуги и связь, был гораздо быстрее, чем в торгуемом секторе, таком как сельское хозяйство или обрабатывающая промышленность [6, p. 25].

, – констатирует Ирвин.

Таким образом, Дуглас Ирвин, как и Николас Крафтс, последовательно развенчивает миф о протекционизме как ключевом факторе промышленного развития. На примере США конца XIX века он показывает, что экономический рост был обусловлен внутренними факторами – экстенсивным расширением ресурсов и прогрессом в неторгуемых секторах, – а не защитой тарифов.

Вывод Ирвина о том, что протекционизм не был причиной роста США, ставит следующий вопрос: чем же он был – стратегией развития или реакцией на глобальный шок?

Кевин О’Рурк в статье «The European Grain Invasion, 1870–1913» (1997) попытался ответить на этот вопрос. Анализируя один из крупнейших торговых шоков XIX века – наплыв дешёвого американского и российского зерна в Европу, – О’Рурк показывает, что торговая политика (выбор между фритредерством и протекционизмом) была вторичной, адаптивной реакцией на экзогенное изменение мировых цен. Её эффект полностью зависел от внутренней структуры экономики: один и тот же шок вызвал противоположные политические реакции в разных странах. Наиболее наглядно эффект «зернового вторжения» демонстрирует таблица из статьи О’Рурка, показывающая резкое падение реальных цен на пшеницу в фритредерской Великобритании (-35.3%) и значительно более мягкое – в протекционистских Франции (-22.5%) и Германии (-21.2%). Эта разница была достигнута именно за счёт тарифных барьеров.

О'Рурк акцентирует:

Наплыв зерна повлек за собой различные потрясения в разных экономиках. Во-первых, он повлек за собой различные ценовые шоки... Во-вторых, даже одинаковые ценовые шоки могли иметь совершенно разные последствия для распределения доходов в разных странах, отражая различную роль производства зерна и сельского хозяйства в целом в каждой из них [7, p. 799].

Социально-экономические условия играли ключевую роль в принятии политических решений. Падение цен на зерно принесло чистую выгоду британской экономике с её преобладающим городским населением и незначительной долей аграрного сектора, что делало протекционистский поворот политически и экономически нецелесообразным. И напротив, во Франции и Германии, где сельское хозяйство оставалось важным источником доходов и занятости, тот же шок спровоцировал конфликт интересов и закономерно привёл к защитным мерам.

С точки зрения О'Рурка,

«Зерновое вторжение» оказало относительно большее влияние на занятость в сельском хозяйстве в Великобритании, чем где-либо еще; но даже значительное сокращение занятости в таком небольшом секторе привело лишь к незначительному падению совокупного спроса на рабочую силу [7, p. 792].

Таким образом, О’Рурк доказывает, что «зерновое вторжение» привело к вынужденный протекционистской адаптации в ряде стран. Политический выбор между свободной торговлей (Великобритания) и защитой (Германия, Франция) был предопределён объективной структурой экономики и служил инструментом для выхода из кризисной ситуации, не фактором будущего промышленного рывка или последовательной стратегией.

Если иследование 1997 года анализирует причины протекционистского поворота в Европе в контексте ответов на глобальные вызовы, то более поздние работы автора помещают этот вывод об обратной причинно-следственной связи в системную, глобальную перспективу.

Связующим звеном, критикующим неомеркантилистские аналогии, является статья Кевина О'Рурка «Tariffs and Growth in the Late 19th Century» (2001), в которой он, как и Ирвин с Тена-Хунгито, использует эконометрические методы. О’Рурк не отрицает, что для его выборки из 10 стран в целом найдена положительная корреляция между уровнем тарифов и темпами экономического роста в 1875-1914 гг. Например, в базовой модели безусловной конвергенции коэффициент при логарифме тарифа составляет 0.746 и является статистически значимым. Это, на первый взгляд, подтверждает тезис Байроха Райнерта. Однако регрессия с взаимодействием тарифов и страновых дамми-переменных показывает, что положительный эффект тарифов не был универсальным:

• Для Германии (DG × LTAR) коэффициент действительно положительный и значимый: 2.317. Это количественно подтверждает аргумент неомеркантилистов для Германии.
• Но для США (DUS × LTAR) коэффициент отрицательный: -1.07 (и незначим). О’Рурк показывает, что высочайшие американские тарифы, вопреки ожиданиям, в его модели не связаны с ростом, что совпадает с выводами Крафтса и Ирвина.
• Более того, для других стран с высокими тарифами эффект тоже разный: высокий положительный для Италии (10.664), но незначимый для Канады и Норвегии.
• Для фритредерских Великобритании (DUK × LTAR) и Дании (DDK × LTAR) коэффициенты также отрицательны (-3.110 и -1.600).

Когда О’Рурк включает в регрессию одновременно фиксированные эффекты по странам и по времени (чтобы учесть неизмеримые специфические факторы, например, институты, географическое положение, глобальные шоки), коэффициент при тарифе падает до 0.511 и теряет статистическую значимость. Это означает, что наблюдаемая положительная связь может быть вызвана опущенными переменными, а не причинно-следственной связью:

Обнадёживает тот факт, что коэффициент тарифа оказался (незначительно) отрицательным для двух стран с развитой системой свободной торговли в выборке – Дании и Великобритании, а также для Соединенных Штатов. Тот факт, что для Дании и Великобритании не выявлено положительной корреляции – стран, в истории которых нет никаких указаний на то, что тарифы способствовали экономическому росту, – говорит о том, что общая корреляция является не просто случайным побочным продуктом способа получения этих данных [8, p. 468].

О'Рурк подводит нас к тезису, высказанному в своей прошлой статье о «зерновом вторжении», что протекционизм был следствием экономического роста, прямо указывая на обратную причинно-следственную связь:

На этом этапе скептик вполне может задаться вопросом, не может ли причинно-следственная связь быть обратной, от роста к тарифам. Можно возразить так: во время депрессий тарифные ставки растут. Это может быть связано с повышением пошлин (на что и делается акцент в литературе об эндогенном тарифном анализе), или же с тем, что конкретные пошлины приводят к более высоким ставкам защиты в периоды низких цен... В любом случае, тарифы выше, когда объем производства низок и, следовательно, ожидается его более быстрый рост, чем в среднем [8, p. 468].

Таким образом, межстрановой анализ О’Рурка наглядно демонстрирует, что протекционизм не был универсальным рецептом роста. Даже в тех случаях, когда тарифы могли оказывать точечное положительное воздействие на конкретные сектора (например, сталелитейную промышленность в США или аграрный сектор в Германии), это не перерастало в устойчивую причинно-следственную связь на макроуровне. Эта мысль о зависимости эффекта от специфики сектора и страны полностью согласуется с выводом Тена-Хунгито о том, что для роста критически важен не размер тарифов, а их эффективная, селективная структура, благоприятствующая отраслям с положительными экстерналиями.

Стоит отметить, что Байрох и Райнерт представляют гетеродоксальное направление экономической истории, хотя их труды и получили широкое признание. Современная историография в значительной степени отошла от идей неомеркантилизма в пользу многофакторной модели международной торговли Хекшера – Олина. Знаковым событием в этом контексте стал выход в 2006 году коллективной монографии «Eli Heckscher, International Trade, and Economic History», соавтором которой выступил в том числе и Кевин О’Рурк.

Итак, системный анализ новейших данных и исследований опровергает тезисы Байроха и Райнерта, выявляя три недостатка их неомеркантилистских исторических аналогий:

1. Работы Ирвина и Тена-Хунгито демонстрируют, что положительная связь между тарифами и ростом в XIX веке была статистической иллюзией, обусловленной узкой выборкой стран. При расширении выборки эта корреляция исчезает, что доказывает невозможность экстраполяции единичных случаев (Германия, США) на универсальную историческую закономерность.
2. Исследования Крафтса и Ирвина указывают, что были драйверами роста и причинами экономического успеха были технологические и институциональные инновации в Британии, масштабные внутренние ресурсы, ёмкий рынок и приток капитала в США, а не пошлины. Протекционизм здесь в лучшем случае играл второстепенную роль, а в худшем – был пассивным следствием более глубинных процессов.
3. Синтез выводов О’Рурка показывает, что протекционистский поворот (как в случае с «зерновым вторжением») был рациональной реакцией для решения конкретных кризисов и перераспределительных конфликтов, а не осознанной стратегией развития. Его возможная эффективность была локальной и ситуативной, не формируя универсальной модели экономического роста.

Ограничения исторических аналогий неомеркантилистов заключаются в том, что они дают простые ответы на сложные вопросы, сводя экономический рост к одному политическому инструменту – тарифам, а затем механически экстраполируют этот частный случай на глобальную экономическую политику, игнорируя определяющую роль институтов, технологий и конъюнктуры.

Источники:

1. Bairoch, P. (1993). Economics and world history: Myths and paradoxes. University of Chicago Press.
2. Irwin, D. A. (2002). Interpreting the tariff-growth correlation of the late 19th century. American Economic Review, 92(2), 165–169.
3. Tena-Junguito, A. (2010). Bairoch revisited: Tariff structure and growth in the late nineteenth century. European Review of Economic History, 14(1), 111–143.
4. Райнерт, Э. С. Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными. 8-е изд. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2024. 384 с.
5. Crafts, N. (1998). Forging ahead and falling behind: The rise and relative decline of the first industrial nation. Journal of Economic Perspectives, 12(2), 193–210.
6. Irwin, D. A. (2001). Tariffs and growth in late nineteenth century America. The World Economy, 24(1), 15–30.
7. O'Rourke, K. H. (1997). The European grain invasion, 1870–1913. The Journal of Economic History, 57(4), 775–801.
8. O'Rourke, K. H. (2000). Tariffs and growth in the late 19th century. The Economic Journal, 110(463), 456–483.