Пост 27.07.2026

«Их в мире след исчез быстрее дыма...»

Они шли долго по пыльной засушливой жаре. Сил совсем уже не оставалось, и Скару казалось, будто тело его с каждым шагом совершает всё более шаткий рывок прямо к земле. Но Нива обещал ему, что там есть что-то стоящее. А если он так сказал, значит, так и есть. И спустя каких-то десять минут вместо пресного пейзажа перед ними нарисовался настоящий оазис: озеро, окружённое редколесьем, ветхие деревянные мостки, водная гладь, блещущая от солнечных лучиков и находящая своё игривое отражение в изумлённых глазах мальчика. В тот день улыбка его сияла так ярко, как никогда больше в жизни. В тот день он улыбался так в последний раз. Через два дня их ждала Жатва.

«Фортуна всех незримо стережёт, Как змей, что затаился под цветами»

Имя Скарамуша впервые прозвучало на Жатве, когда тому было тринадцать лет. И пока его охватило оцепенение, а под руки его уже начали выводить вперёд миротворцы, из толпы вдруг послышался знакомый голос:

«Я доброволец!»

Не веря во всё происходящее, Скар обернулся с затаённым от ужаса дыханием. Нива. Его единственный друг. Его единственная семья. На лице его тоже был страх. Будто тело само двинулось, а голос подался непроизвольно. Он лишь растеряно смотрел на младшего, который дрожал и не мог связать ни единого слова. Весь мир в то мгновенье замер между ними двумя, а все, кто стоял на площади, не подавали и звука, затаив дыхание. И в тот момент, когда Скарамуш скованно покачивал головой в стороны, Нива выпрямился и вновь подал голос. Все ещё не лишённый страха, на этот раз он уже говорил тише и увереннее:

«Я доброволец»

И всё. Они увели его. Когда Скара пустили в комнату Дворца Правосудия, тот плакал, обнимая друга и умоляя его не уходить, не оставлять его. А Нива лишь просил его смотреть за ним по трансляции и сказал, что постарается вернуться. А затем он ушёл.

Нива ушёл, унеся с собой сердце маленького Скара, навсегда оставив его там. На арене, с которой тому не суждено было вернуться. Мальчик сидел перед экраном и наблюдал за тем, как всё, что у него было, умирает от руки другого трибута вместе с Нивой.

«Предатель»

«Оставь надежу, всяк сюда входящий!»

Для большинства жизнь в двенадцатом дистрикте представляет из себя одну большую унылую пытку с запахом пыли и угольной копоти. Для одних это была работа в шахтах от зари до заката, для других – торговля в надежде, что ремесло хоть немного прокормит, а для кого-то – жалкие попытки выжить в борьбе со всепоглощающим голодом. Эдакий бесконечный Лимб, полный уныния и глухой тишины. Однако жизнь Скарамуша с самого рождения не была похожа на жизнь других. Ведь он родился в семье победителя.

Его мать попала на арену, когда той было шестнадцать лет. Она никогда не рассказывала детям о том, что там происходило. Она никогда не говорила о том, как ей удалось победить. Для Дистрикта 12 победитель — это такая же редкость, как хорошее свежее мясо. Впрочем, в Деревне победителей можно было встретить и то, и другое. С таким набором вполне можно было надеяться на долгое безбедное существование. Но часто ли истории тех, кто родился в двенадцатом дистрикте, заканчиваются хорошо?

Мать была замужем за одним из чиновников Дворца Правосудия. Того привлекала перспектива жизни в большом комфортабельном доме самого престижного района дистрикта, а она, в свою очередь, думала о том, что с отцом при чине дети не будут голодать и что им не придётся брать тессеры, увеличивая свои шансы попасть на Игры. Мать была буквально одержима всем, что с этим связано. Казалось, будто, даже уйдя с арены, она продолжала жить на ней. Для Скара и его старшей сестры каждый день во дворе их дома проводились тренировки. Он был тогда ещё маленьким, только пошёл в школу, не умел ещё толком читать. Но уже знал, как держать нож. Но даже так, в отличие от сестры он был довольно мелким и слабым. Мать всё время твердила, мол, попадёшь на арену и тебя съедят заживо. Будто бы он так сильно туда рвался…

Отец почти не общался с детьми. Да и с женой не был особо мил. Его больше интересовало сидеть в управительских кабинетах и строить козни и без того угнетённым жителям дистрикта. Хотя в те годы Скарамуш едва ли понимал хоть что-то из этого. Они бы так и могли прожить, пусть и в отсутствие какого-либо тепла, зато в спокойствии и без лишних переживаний за свою жизнь. Но мать со временем становилась всё хуже. Какое-то время женщина была ментором и на Игры отправлялась в Капитолий. Возвращаться в этот Ад из года в год, наблюдая всё больше детских смертей, стало ношей слишком тяжёлой даже для того, кто однажды уже сумел выбраться из преисподней. Кошмары и приступы воспоминаний начали усиливаться. Особенно, когда дети немного подросли. И когда старшая дочь начала принимать участие в Жатве. Мать всё чаще ловила приступы. Она всё больше видела в детях трибутов с арены. И находясь где-либо ещё, всё равно оставалась там. Избиение детей стало регулярным делом: то под предлогом тренировки, то в порыве очередного приступа. Женщина иногда могла начать бушевать даже в городе. Но помочь ей вряд ли бы смогли. Никто в дистриктах не занимается душевными ранами. Здесь обычно их только наносят.

Через год в одном из приступов мать заколола отца кухонным ножом. И убийство чиновника не смог бы оправдать даже её статус победителя. Скорее наоборот, победитель, пошедший против представителя власти является ещё большой угрозой порядкам Капитолия. А кроме того, повзрослевшая победительница, забытая временем, уже никому не была нужна. За преступление женщину казнили. Семья умершего победителя не может оставаться в доме от Капитолия, так что детей вернули в старый дом матери в Шлаке. Здесь и началось настоящее выживание. Родственников не было, желающих помочь тем более. Всем и правда было наплевать на детей, подобное здесь далеко не редкость. А отпрыски почившего чиновника, который успел при жизни насолить немалой части обездоленных в этих местах, и вовсе стали объектом издевательств. В отсутствие хоть какой-нибудь надежды сестра стала брать тессеры ради пайков, но даже те были ограничены. Иногда, не доедая сама, она отдавала всё голодному брату. Последние дни она была настолько слаба, что не могла даже встать. Скар пытался выходить и побираться по улицам. В один такой день он возвратился с двумя корками хлеба и застал уже мёртвую девочку. Больше он не смог вернуться в тот дом. И, вероятно, последовал бы за сестрой, если бы его не нашёл Нива.

Нива жил с тремя старшими братьями. Все они работали на шахте. А сам он тайно ходил в лес. Он очень умело выставлял ловушки и капканы, благодаря чему у него получалось добыть мясо. С пайками братьев и навыками Нивы их семья никогда не голодала даже в Шлаке. Они приняли Скара к себе, а новый друг стал брать его с собой в лес, обучив, как и где лучше всего ставить ловушки. Но в этом мальчик, мягко говоря, не оказался особо силён. Зато открылись его навыки обращения с ножом. Нива боялся, что младший будет бояться разделывать тушки, но до пугающего удачным всё оказалось совсем наоборот. Он лишь слегка морщился при свежевании, но совсем не пугался.

Хотя для Скара долго оставалось загадкой, почему вообще Нива позволил ему остаться с ним. А тот лишь отшучивался: «Когда я был младше, возле моего дома постоянно бродил маленький чёрный кот. А потом перестал. Я боялся, что его загрызли собаки, но вот пришёл ты и мне показалось, будто это Черныш вернулся». Ну и чушь… Зато какое-то время они жили действительно хорошо. Скару казалось, что тогда было даже весело. Несмотря на то, что его всё равно задирали другие дети, несмотря на то, что жизнь в большом доме сменилась ветхим продуваемым сквозняком домишкой, а обед стал раза в три меньше. Как будто с Нивой было даже лучше, чем когда-либо «до». Но это продолжалось недолго. Ведь тогда на второй для Скара Жатве Нива ушёл. Скар наблюдал за ним, он помнит, что друг умело держался. И всегда продолжал улыбаться. У него был шанс выжить, вот только, когда в битве пришёл момент «убей или будешь убит», Нива не смог. Было видно, что он заколебался на мгновенье. А вот противник нет. Скарамуш тогда запомнил раз и навсегда: выживает не тот, у кого хорошие навыки, а скорее тот, кто способен безжалостно применить их для убийства другого. Доброта была не в приоритете. Нива был слишком добрым. Раньше Скар любил это в нём больше всего. Но с того момента возненавидел.

Он продолжил жить с братьями Нивы. Они понимали, что тот буквально отдал свою жизнь за младшего и прогонять мальчика было бы равносильно предательству. А кроме того, Скар теперь стал ходить в лес самостоятельно и иногда приносил улов. Конечно, раза в три реже, чем Нива, но можно сделать скидку на возраст и врождённый талант, а вернее, его отсутствие. С годами он приноровился.

Однажды в одном из заброшенных секторов «Котла» произошла бойня. Мужики сцепились за место на чёрном рынке. Потом туда набежала толпа и все начали выяснять отношения. Так как всё, что происходит в «Котле», является нелегальным, миротворцы, которые были там, не стали разгонять их своими силами. Иначе пришлось бы прикрывать вообще всех, а им самим было это не очень-то выгодно, ведь они тоже там закупались в тайне от верхушки. В конце концов один ушлый трактирщик подбил народ поставить на победителя. Денег ни у кого, конечно же не было, а вот пайки, мясо или ещё какое продовольствие – пожалуйста. Скар нёс в «Котёл» небольшой улов из леса, чтобы часть обменять на те товары, которые в паёк братьев Нивы не входили, и решил поучаствовать. Никто сначала и не воспринял мелкого всерьёз, мол, ребёнок, что он вообще понимает. А он хорошо помнил, как мать их учила оценивать состояние противника, подмечать слабые места. Всё-таки она была победительницей и ментором. В конце концов он сорвал неслабый куш. Даже трактирщик его запомнил. А вот многим это не особо-то понравилось. Но Скару было плевать. Тогда он принёс домой столько еды, сколько никто и никогда в эту лачугу не приносил. И уже через пару дней его окружила компания. Молодые люди – уже не подростки, но ещё и не взрослые, не заматеревшие. Они предъявляли за обман тогда на ставках и хотели «преподать урок». Когда Скарамуш уложил двоих, другие двое решили не соваться, и вся компания просто дала дёру. Ему тогда не исполнилось и пятнадцати. Всю эту сцену заметил тот самый трактирщик. Он подозвал мальчика к себе и решил предложить ему работу: «Видишь ли, многие пьянчуги думают, что можно ходить ко мне и не платить. Я им наливаю в долг, а они просто сваливают. Вот мне и нужно, чтобы кто-нибудь к ним залезал, да, так сказать, должок мой возвращал, если те припрятывают деньги, ценности или еду. Ты маленький, юркий. Тебе наверняка раз плюнуть. А если кто и поймает, то, вон, драться умеешь. Не переживай, я плачу хорошо».

Скарамуш не знал, насколько повод обносить людей был правдивым, однако с оплатой тот не солгал. А в лесу всё равно много ловить не получалось. Зато здесь выходило неплохо, ибо обносил «должников» он мастерки. И бегал быстро. А ещё много, отчего ноги только сильнее натренировались. Потом в конце концов этого мужика всё равно раскрыли и сдали миротворцам. А вот Скара никто не смог узнать – они просто не успевали его рассматривать, ибо двигался он как тень – шустро и бесшумно. Но в конце концов это всё было уже неважно, ведь…

Во второй раз имя Скарамуша прозвучало на Жатве, когда тому было шестнадцать. На этот раз добровольцев не было.

Мать всё время твердила, что это проклятие двенадцатого дистрикта: как мальчишку ни корми, он всё равно кожа да кости и ростом от горшка два вершка. А потом, когда есть стало уже нечего, он и вовсе перестал расти. Худощавый, бледный, глаза большие и впалые — его могли бы спутать с девочкой, вот только рожи он корчил такие, что ни одна девчонка не состроила бы ничего подобного.

Скарамуш был до страшного похож на мать. Они с сестрой вообще пошли в неё, вот только у девочки характер был мягкий, а у самого Скара вскоре проявился именно боевой темперамент матери, пусть на лице чаще всего и оставалось угрюмое выражение, как у отца.

Смоляные волосы с сизым оттенком, овальные синие глаза и, несмотря на худобу, круглые щёки, из-за которых ему вечно скидывали года два от реального возраста. Он даже не удивлялся тому, что Нива сравнивал его с бродячим котом. Да и кошачья ловкость чуть позже тоже проснулась.

Особенно когда тот стал бегать ищейкой для трактирщика. Он залезал на любую высоту, ловко проникал в самые узкие проходы, отлично прыгал и бегал чуть ли не быстрее всех в Шлаке. В результате ноги на фоне всех остальных частей оформились и накачались больше всего, даже оставаясь миниатюрными.

Из одежды обычно предпочитал шорты, если погода позволяла. А наверх — что-то прилегающее к телу, но при ветреной погоде он мог накинуть какой-нибудь безразмерный балахон сверху.

В спокойные часы походка его была нагловатой и очень размеренной. Он не знал, по какой причине она стала именно такой; пожалуй, это было лишь дополнение к таким постоянным ужимкам, как закатывание глаз, разочарованные выдохи и неизменная закрытая поза со скрещенными на груди руками при разговорах с другими людьми.

Цветы будут благоухать, птицы сладко напевать свои мелодии, а кто-то всё равно останется вечно недовольным. Ему бы всё высмеять или поглумиться, ему бы ворчать до самой ночи и брезгливо поджимать губы. Он был обижен на весь мир. Вернее, он был совершенно разбит и потерян, а потому озлобился. В нём было мало сострадания, много желчи и совсем не находилось даже капли детской наивности или доброты. И к великому разочарованию, он обладал не только скверным характером, но ещё и острым умом. А потому был опасен. Он не задумывался об этом, как о чём-то особенном, скорее воспринимал, как нечто естественное. Тебя всю жизнь будут пытаться задеть, лишить всего. И есть два выхода: терпеть нападения, либо напасть самому. Он был из тех, кто быстро решил выбрать второе. У него никогда не было воли к жизни, к победе или к справедливости. Он не из таких, он не герой. Он никогда не хотел отомстить или доказать что-то кому-то. Ему наплевать. Но зато было кое-что, незримо заставлявшее его двигаться дальше. Он всегда делал всё вопреки. Всегда делал всем назло. И это получалось у него лучше всего.

«Они не верят, что я смогу стать сильнее? Да, чтоб они подавились, они будут жалеть, что вообще дали мне узнать, какова бывает сила. Они будут издеваться надо мной, надеясь подавить? Нет уж, я не дам их мерзким желаниям сбыться и останусь стоять, чтобы увидеть, как скорчатся их рожи в разочаровании. Они продолжат забирать у меня всех и всё? Что ж, тогда я сам останусь один и откажусь от всего. Если ты ничего не имеешь, у тебя ничего не отберут. Они хотят, чтобы я стал их цирковой шавкой и драматично сдох где-нибудь под взором камер? Подавитесь, мрази, я заставлю вас себя возненавидеть, а потом выживу, чтобы вы расстроились, и полюбуюсь этим жалким зрелищем, ухмыляясь с вершины».

Я выражаю всю свою истину, точно последнее раскаяние перед этим жарким палящим солнцем. И мне уже давно не хочется кричать, ведь я, оставленный, проклятый и обречённый на жалкое одиночество скиталец, даже не в силах разорвать слипшиеся от вечной жажды уголки губ. Раньше эти лучи играли с нами, бегая по мелким волнам, раньше я мог глядеть на них и видеть в отражении воды тебя. Но теперь нет. И осталось только осушенное озеро. Такое же пустое и безобразное, как я сам. Таково моё лето, сухое и обездвиженное. Лимб…

Ветер безжалостно хлещет по моим щекам, лишая их всякого тепла. В этом урагане гибнет всё, что я когда-либо мог назвать родным, всё, что считал своим и всё, что я любил. Это моё наказание за краткие мгновенья спокойной жизни. Это мой смерч, который не оставляет вокруг ничего живого. Он наполнен отчаянными стонами и криками, плачем и тихим болезненным хрипом. И все они ещё долго будут звучать в моей больной голове скорбящим эхом. Это моя серая, холодная осень. Вечная буря…

Я мог бы долго плакать и просить прощения, но я уже ничего не чувствую, я холоден, как этот лёд под моими ногами, как снег, опадающий на чёрные ресницы, как воздух, сковывающий горло до боли. Будет ли такова моя зима? Будет ли она бесконечной или я найду выход? А может быть, этому белому снегу, покрывающему вершины гор и склоны деревьев, суждено окраситься в кроваво-красный — цвет жизни, предвещающий смерть? Ледяное озеро…

...Когда же наконец придёшь ты, Моя Весна?