Об экзистенциальном ужасе и его метаморфозах
Сегодня ночью я пережила приступ экзистенциального ужаса.
Последний раз нечто подобное испытывала летом 2020 года, когда проснулась от панической атаки, связанной с тем, что мой мозг решил, что я прямо сейчас умираю от ковида, и начал посылать в тело соответствующие сигналы. У меня куда-то провалилось сердце, я почти не могла вдохнуть, грудную клетку ломило, пальцы похолодели.
(Ради рациональности надо сообщить, что в тот момент я им не болела — это было вдруг-состояние, которое в той или иной форме, но всегда в разы легче, настигает меня, призна́юсь, временами до сих пор.)
И вот я лежала, «умирая от ковида», и пришел он — ужас. Кристальный. Выверенный. Заполняющий собой всё пространство внутри и снаружи. Чёрный густой шёпот.
— Сейчас ты умрёшь, — сказал он.
Не умерла, конечно. Удалось победить наваждение. Не сразу — но дыхание восстановилось. Но вот это ощущение — холодное, парализующее — не страх смерти, но понимание ее неизбежности, неотвратимости и близости; принятие того, что всё уже случилось — и не будет больше ничего, ни хорошего, ни плохого, только финал и титры — вот это ощущение я запомнила очень хорошо.
Стало сразу понятно, почему с экзистенциализмом так носятся в философии и культуре. Это правда нечто совершенно жуткое, даже, пожалуй, самое жуткое — если говорить о не рукотворных вещах и внечеловеческих проявлений, с которыми мы встречаемся в этом мире. Жуткое от неразрешимости. Жуткое от бессмысленности нашего ужаса перед ним.
Вчера к нам зашли друзья, мы посидели, потом проводили их, поужинали, посмотрели кино и легли спать. Обычный вечер, за исключением, может быть, того, что в беседе актуализировалась не самая приятная повестка — ну ее сложно не обсуждать, собираясь компанией.
Но когда я открыла глаза, ничего этого не помнила.
(Предположу, что заснула быстро и глубоко, а потом слишком резко — от чего-то — проснулась.)
Пробуждение было похоже на то, когда ложишься днём на «часик», а просыпаешься поздним вечером и полностью дезориентированной, не понимая, ни сколько времени, ни какой день, ни что вообще происходило до. Будто пока спала, домовой вытащил твою оперативку и спрятал под кровать.
Первое, что вижу, — потолок. Лежу на спине. Из комнаты Ще через стеллаж на стену падает приглушенный свет. Но в квартире никого, кроме меня, нет.
И это странно, потому что ночь. Беру телефон: 1:32. В квартире никого нет. Вечерний свет включен.
Мозг не смог это обработать и подсунул мне старый паттерн. Ну такой, где я живу и засыпаю одна. Образца 2019 года, например. И первая мысль: «Плохо, что я проснулась, потому что нужно бы пораньше в офис».
Потом в осознаваемую плоскость выдавилось несмелое соображение о том, что офиса-то — и работы в нем — давно нет. И время из моей головы синхронизировалось с внешним, но стало только хуже, потому что понимание того, что в квартире, кроме меня, никого нет, значило только одно:
И дальше пришла горестная череда осознаний:
• моё счастье закончилось — ну потому что с чего я решила, что имею на него право;
• теперь возвращается моя прежняя жизнь — после того, как научилась жить иначе.
Сложные мотивации мозгом не простраивались, синтез-индукция не работали, я ощущала, что никого нет — и это казалось реальностью. Это был приступ субъективного солипсизма, который почему-то после пробуждения загрузился как ОС — вместо обычной винды.
После последней мысли меня начало затягивать в тошнотворный депрессивный наволок; голова заполнилась илом горечи; стало жгуче обидно — больно — одиноко — комок крика в гортани — потолок — свет — а потом пришёл он.
Парализующий ужас вновь объял меня, только сейчас сообщал не о скорой смерти, ни о физическом и мышленческом окончании меня, но о бесцветности и печали, которые ждут; о том, что весь кошмар, с которым я боролась и который победила, вновь вернется — и, более того, стократ, как сброшенный вес после диеты. И — самое дрянное пророчество — будет только он. Только он и я. Вот такая жизнь. В мучении, стыде, ненависти, скукоженности, надорванных жилах от тяжести, горя, боли — все последние годы, в нищете, бесславьи, деградации.
Я вскочила и метнулась за стеллаж, в комнату-отсек к Ще — там и вправду горел ночник. И там вправду никого не было.
Пораженная этим ужасом наяву, я без сил упала на диван — и услышала звуки из ванной. Шум воды. В ванной тоже горел свет.
Дальше я лежала лицом в подушку и рыдала от пережитого кошмара — от ощущения возможности быть лишенной себя-новой и всей той любви, что мы настроили и натащили в гнездо и что так изменила наши жизни. Мне не очень удалось в моменте объяснить Ще, что со мной произошло — я сделала это уже утром. Но, кажется, я источала такой ужас, что всё было понятно без слов.
Слёзы, впрочем, быстро прошли, аффект спал под крепкими и надежными объятиями. Я натрогалась Ще, убедив мозг, что всё родное рядом и всё как обычно, и мы — я, Ще и мой мозг — снова заснули.
Удивительно, как за полтора года сместились акценты:
теперь самое страшное не умереть, а жить без любви —