О том, как я шла к своему Петербургу
Сегодня я впервые еду в Пулково не улетать и не прилетать, а встречать. Сестра примчала на денёк повстречаться — и до чего это мятно, сладко, радостно!
Сестра — причина моей любви к Петербургу. Давным-давно, 22 года назад, она уехала сюда учиться после школы. Мне было 11. На ближайший Новый год мы с мамой и отчимом приехали к ней в съёмную квартиру в Кобралово. Тогда это был далёкий за-город, куда мчать с Витебского вокзала на электричке долго-долго.
Первый раз в большом городе. Я навсегда запомнила, как под пушистым снегопадом, между ларьком с cd-дисками и ларьком с беляшами, танцевала бабуля — радостно кружилась под огоньками в своей голове, вздёрнув руку к тёмному небу. Очень праздничный танец, на который способны только городские сумасшедшие.
А потом, летом, меня отправили на пару недель или, может быть, даже на месяц к сестре на каникулы. Тогда Настя показала мне компьютер (у нас ещё не было, а ей купили для универа), windows 98, обои «Навес» со старым домиком в лесу на экране выпуклого, почти круглого, лучевого монитора. Помощник-скрепка в ворде. Игра «Nox», коды на режим бога, командная строка через ~, потом ввести racoiaws для разблокировки и — желанное set god... Ну и золота, конечно, побольше — для самых лучших доспехов, мечей и посохов. Разрешение 800х600. Всё в bmp. Учила меня программированию на Pascal и Delphi.
Ели крыжовник из старого таза. Ели гречу с жареным яйцом. Впервые пользовалась газовой плитой — страшновато чиркать спичкой, подносить к хрипящей колонке. Пригородное лето. Гуляли по рельсам. Ездили на аттракционы на Крестовский. Я там сфотографировалась с медвежонком.
В Эрмитаж тоже ездили, но не попали. Зато попали в Зоологический музей. Ростральные колонны помню. Только сейчас поняла, что дело было на стрелке Васьки — но все эти 22 года ростральные колонны существовали в моей памяти сами по себе, вне места и времени. В этом ноябре я увидела их заново и закрепила булавкой на своей мысленной карте города.
Ещё катались на электричках, конечно. На метро. Эскалаторы чуть-чуть жутковатые (грозят сбросить и зажевать, волнительно не успеть спрыгнуть в самом конце).
Важным местом для Насти была Техноложка — именно туда она мчала по синей ветке каждое утро своего учебного года, сойдя с электрички в Купчино. На Техноложке стоит её Военмех — мрачное, брутальное, огромное здание. Настоящий старинный университет! Я мечтала тогда, что тоже буду в таком учиться — но у меня вуза в Питере не случилось. Питер вообще убегал от меня всё юношество. Учиться меня туда не отпустили без особого объяснения причин. Маме было легче внушить мне, что я просто не справлюсь с самостоятельной жизнью (интересно, каково было её удивление, когда через 2 года я ушла из дома и больше не вернулась). Сейчас понимаю, что в ней говорила большая родительская и человечья усталость, граничащая с депрессией: снова содержать ребёнка в большом городе было сложно и накладно (хотя, кажется, они Настю особо и не баловали).
Маме я так и не сказала, что поступила в тот год на герценовский филфак, отправив по почте результаты ЕГЭ (настырный ребёнок, которого почти никогда ни о чём не спрашивали). Будто бы, если бы сказала, её отказ стал бы ещё больнее.
Не перевелась я в Питер и пока училась в мурманском педе, хотя возможности уже были, — можно было сделать это и за компанию с подругой, и потом, когда во мне вызрело желание сменить профиль с филологии на психологию. Не уехала я и после вуза, когда были деньги после продажи родительской квартиры и можно было поступить в магистратуру, тем более что звали в коммуникативную лингвистику. Тогда мне не хватило сил и веры: последние годы были тяжёлыми, у меня начинался затяжной кризис и я хотела просто запереться в нору, чтобы оттуда время от времени скорбно и глухо вздыхать.
А потом стало сложно, даже как-то безрадостно-сложно: квартира, работа, кошка, бизнес, редкие отпуска, отрыв от города, в котором живу, — мне словно всегда было не о чем с ним поговорить. В Питер умчали в разные годы почти все мои — и ровесники, и ребята помладше, с которыми делали мурманский литклуб, и всё спрашивали: ну а ты когда?
А я говорила: так а куда мне? Кому я нужна там?
Конечно, времени от времени я бывала в Петербурге — как все мурманские. У меня даже найдётся с пятёрку отчаянных и киношно-красивых историй: и как я пьюняющая гуляла по Невскому с бутылкой портвейна, и как жила в бывшей коммуналке на Малой Подьяческой (оттуда родом моя страсть к Грибаналу и мелким его и тихим переулочкам), и как читала «Анну Каренину» под майским дубом в Никольскому саду. Но всё это было ненадолго, вспышками, и всегда невозможно было наесться. И, если уж до конца честно, постоянно немного казалось, будто я отыгрываю чужие сценарии.
Так всё и было до 2020 года. Он пришёл карающим, страшным, большим, клыкастым, беспощадным, вскрывающим мир ржавым консервным ножом и перетряс все лото-бочонки в моём драном мешочке. Он многое и многих отобрал, но и дал многое, слишком многое, чтобы я могла его ненавидеть: новую любовь, новое счастье себя, новую работу, новую семью, новую смелость жить — и новый Петербург (ведь, разумеется, именно туда мы поехали первым делом в ближайший наш с Ще большой совместный отпуск). А что было дальше, вы уже прекрасно знаете.
Техноложка же до сих пор у меня — нежно любимое место (вот ровно сейчас проезжаю её, кстати, — я же мчу по синей ветке насквозь, с Парнаса на Московскую, чтобы встретить Настю в Пулково), но при этом — до чего любопытно это работает! — люблю я Техноложку не своей любовью, а как бы любовью сестры. Но словно бы и меня с ней связывает что-то важное. Словно бы это я, шаг чеканя, со старым кожаным рюкзаком на плече, в восемь утра переходила дорогу от метро, через Московский проспект на 1-ю Красноармейскую, по широченной зебре, на которой всегда толпа мчит на толпу, будто готовясь к кулачному бою. Словно бы это я сидела за теми чёрными скрипучими партами-гробами в аудиоториях-амфитеатрах, стояла на вахте, ездила на сборы в Лосево, занималась греблей, едва сойдёт лёд с каналов...
Но ничего подобного со мной не случалось.
Я обожала её рассказы о питерской жизни.
Парк Победы. На следующей выхожу.
...На переходах с ветки на ветку Настя держала меня за руку. Ступени, ступени, спины, ноги, почему-то всегда нужно было немного бежать.
Я люблю Техноложку детской любовью, это яркая и нежная привязанность, потому что мы всегда любим то недостижимое, что важно для наших значимых взрослых. Конечно, 17-18-20-летняя Настя была для меня, 11-12-14-летней, именно таким взрослым. Но теперь, в пору уже моей взрослости, Техноложка обрастает и более осознанными, личными смыслами. Например, весной мы нашли там дом Черномор-Звездочёта и влюбились в Витебский. Теперь всё подыскиваем денёчек, чтобы попасть туда и пофоткаться — там же интерьеры отрыв башки просто!
Вокруг уже давно нет душных, прокуренных и тесных ларьков с дисками и беляшами — но мне до сих пор кажется, что есть.
Витебский вокзал построили в 1837 году — в год смерти Пушкина. Это первый гражданский вокзал в Петербурге и вообще в России. Об этом я прочла в буклете РЖД, который подсовывают в купе, когда мы везли Тучу из Мурманска в Питер.
Сажусь в экспресс на Московской площади.
В то первое лето в Питере, с Настей, меня покорил ветер из вентшахты метро. Тёплый, бескислородный, сбрызнутый жирным креозотным душком (в нём всегда чудится немного гвоздики). Его запах, смешанный с гулом, скрежетом, тяжким пирожковым маслом и тугой горькотой резины, которой обиты движущиеся поручни эскалаторов, до сих пор заставляет моё сердце радостно биться. Каждый раз, как наваливаюсь ладонью на тяжелённую дверь павильона метро. Каждый раз.
Я в зале прибытия, и Макдональдс, на кофе из которого у меня были большие планы, как назло, сегодня закрыт.
Это я вообще всё к чему. Мы привыкли осознавать себя через историю семьи, вести своё летоисчисление как бы вложенным в её хроники — и это так нормально, что словами не передать. Но именно же поэтому мы часто пропускаем момент, когда эта книга становится двумя разными книгами. Особенно если семья скукожилась и пала смертью скучных и серых где-то в неосвещённых лабиринтах новой России — нам всё кажется, что там, где-то в 2005-м, может, или в 2008-м, или в 2013-м, время будто остановилось. И грусть остановилась — на навсегда раскрытом развороте. И скучание по маме-из-детства законсервировалось в банку, где должно было быть лечо или сладкий перец, и стоит годами на этой проклятой антресоли в давно разрушенном доме.
Но это ошибка. Морок. Сновидение — тяжёлое, как деревенское ватное одеяло, от которого пахнет чем-то жжёным и пылью.
Обычно, когда говорят о необходимости детско-родительской сепарации, имеют в виду осознание себя отдельным человеком, с отдельной ответственностью, желаниями, эмоциями и так далее. Но почему-то не говорят, что делать тем, у кого физическая и моральная сепарация произошла давным-давно, а блядская баночка с закупоренным скучанием по маме всё ещё стоит в доме с повисшей на одной петлёй дверью.
И вот способ — кажется, я нашла его: пусть себе стоит. Она никак не мешает писать свою книгу времени. Не отменяет её наличие. Не умаляет твоей достаточности и величины. Та, другая, закончилась недописанной. Так бывает. У неё были другие авторы, и хер бы с ними — их выборы, их ответственность. Захлопни её и поставь на полку с другими недописанными историями. Если понадобится что-то вспомнить — подглядишь.
Наша же история продолжается в нас. И семья продолжается в нас. Пусть без мамы, без папы, без отчима, без старенькой и долго болевшей кошки Кеськи, без квартиры на Шабалина, на Кольском, на Полярных Зорях, без Мурманска, без одноклассников и стареньких учителей, без УП-21 с лосями и сопками, укрытыми шикшей-вороникой, без всех бывших, без тропок детства (их давно обнесли глухими заборами, и не попасть) — потери воистину неисчислимы, это правда —но с нами самими, с нашими новыми близкими, с новыми семьями, домами, городами, делами и событиями.
История продолжается, потому что сейчас я стою в зале прибытия Пулково и готовлюсь ловить среди лиц, что появляются из распахнутой двери, лицо своей сестры, которая вела меня за руку по переходу с красной на синюю ветки тем летом после моего 6 класса, 11 лет назад.
Самолёт сел на 2 минуты раньше, и сердце моё по-совиному ухает в ожидании радостной секунды.
Мы не виделись 2 месяца, с того утра, как она посадила меня, Ще и Тучу на поезд. Шёл северный снег — вероятно, последний мною увиденный. Сегодня временами дождь.
Я никогда никого не встречала ни в одном аэропорту мира (да и, кажется, на вокзалах не то чтобы случалось).
22 года я шла к своему Петербургу — то за руку с сестрой, то за руку с Ще, а теперь — вполне себе иду сама, в эту оттепель конца декабря. От Парнаса до Московской.