Вниз с одуванчиковой горы
Предисловие
Зима 2014 года была непростой: я осталась совсем без работы, переживала череду существенных для себя трудностей и в целом, если честно, не очень справлялась. Нужно было на что-то жить и как-то волочиться, но идей — на что и куда — не было, и я решила заняться тем, что ближе и проще всего, — подтягивать школьников по русскому языку. Так на полгода я стала репетитором, и карманы моего пальто были всегда полны мятой налички.
Шесть дней в неделю были уроки, и я каталась на автобусах по холодному городу из своей дальней Первомайки — в центр, потом на гору Дураков, оттуда — в Ленинский, а потом опять в Первомайку. У двоих преподавала одновременно и русский, и литературу, готовя к вступительным на творческие специальности.
Период был невесёлый: финансовые трудности, подавленность, эмоциональные сложности, переживание личных трагедий. В конце апреля я устроюсь на работу, с которой уволюсь уже в августе, чтобы вместе с друзьями начать делать «Полуостров». Но тогда, начиная ходить по частным урокам, я этого всего не знала; будущее было, как говорится, туманно. Был только один день, а в нём — пара занятий с детьми, и возможность заработать 400-500-800 рублей, чтобы купить еды и, может быть, немного отложить.
(Возможно, это самая дерзкая монетизация мурманского филфака, но мне было двадцать пять, и то, что приходилось заниматься «студенческой» работой, порядком парило. Типа недостаточно круто для взрослой барышни. Позже я пойму, что нестатусной работы не существует, а существует только неполезная, неважная, невовлекающая, не ложащаяся в навыки и компетенции, не закрывающая потребности или слишком энергоёмкая по сравнению с запросом, который надо покрыть, — и по этим критериям моё репетиторство было прямо-таки очень ок, лучше любого випменеджерства.)
Иногда я записывала что-то интересное про то, как мы общаемся и учимся, а потом прошло много времени, и всё забылось, как часто забываются тёмные времена. Но правда в том, что времена те, хоть и были для меня тёмными и тяжкими, всё-таки — благодаря детям и занятиям любимым делом — были и наполнены светом. А свет, как известно, облегчает и смягчает любые тени.
И вот, спустя пять зим, я решила собрать все те заметки в один текст, и он внезапно получился намного больше, чем просто сборник документальных этюдов на тему. Это история одного репетиторства, одного репетитора и семерых детей, которым, как обычно и бывает, нужна была помощь — но совсем не с домашками. А ещё — про то, как, оказывая помощь, мы сами её получаем, часто даже не замечая. И немножко про то, как русский язык меня спас, да и вообще — про то, что можно спастись в деле, если с делом у вас взаимно.
Никого из тех зимне-весенних детей я больше не видела. Но надеюсь, что то, чему мы тогда научились, осталось с ними и помогает до сих пор.
Январь и стакан воды
Задубевшей рукой стягиваю ботинок в маленькой прихожей. Верхний (есть ещё и нижний) белый тёплый носок сползает, стою на одной ноге, путаюсь в шарфе-сумке-очках, вскидываю на мальчишку глаза, прошу с порога помочь — подзарядить плеер и налить стакан воды. Спешит, хочет быть вежливым, шлёпает на кухню, оттуда кричит:
Подтянула наконец носок. Пацан выходит, вручает кружку и, пока пью, не проходя ещё к учебникам (и в этом есть что-то очень детское и знакомое — пить воду в коридоре), глубокомысленно спрашивает:
— Дарья, а вы знаете, что жизнь — боль?
— Знаю, дорогой, — отвечаю после последнего глотка. — Знаю. Пойдем учиться.
Февраль и ложадка
Счастливые это моменты, когда удаётся увлечь настолько, что уже сидим и хохочем над чередующимися гласными в корне. Их всего тринадцать вариантов — легко запомнить, говорю. Округляет глаза.
— Не бойся. Помогу. Смотри: самое простое — это когда выбор гласной зависит от следующей буквы. Легко запомнить чередование в корнях лаг//лож. Если есть буква жэ, то пишем всегда о, как...
— Да, — говорю, — как ложадка.
— Это она ложадка, потому что налажала.
— Тогда будет «лажадка», потому что это корень уже не с чередующейся гласной, а просто с безударной, которая проверяется однокоренным словом, в котором эта же гласная будет под ударением. Вот: лажАдка — налажАла — лАжа.
Разгоняем тему. Просит нарисовать ему ложадку. Выхватывает в процессе ручку, рисует сам, не может утерпеть.
— Слушай, это какая-то дрянь бородатая, а не ложадка, — заключаю я, глядя на получившееся.
— А как разобрать по составу слово «какая-то»?
— Молодец. А разряд? Помнишь, мы во вторник говорили: то, либо, нибудь — чёрточку не забудь, а ещё после кое-, м?
— А! А! А! — подпрыгивает на месте. — Неопределённое!!
— В яблочко! Значит, склоняется. Склоняется — следовательно, есть окончание. Давай его-то сначала и найдём.
Ему интересно. Я никогда не отказываю ребенку ни в чём, если ему интересно. На практике мне снижали за это оценку за урок: мол, слишком много времени трачу «не на то», «на разговоры». А как учить русскому, если не в разговоре? Ответьте-ка мне, методисты.
Разбираю по составу. Присвистывает: суффикс — после окончания! Ого!
— Вот тебе и «ого». Ещё и не такое бывает...
Я всё-таки рисую ему ложадку, но только после того, как он формулирует три принципа, по которым происходит выбор чередующейся гласной: в зависимости от ударения, буквенного окружения, лексического значения корня. После этого распределяем все тринадцать вариантов чередований по трём колонкам, и ему уже всё понятно и вовсе не страшно.
Где-то здесь, пока его мамы нет дома, а за окнами зима, у нас рождается в смехе и совместной работе в одной тетрадке и овца Нина.
— Овца Нина неповинна. Будет слитно, да?
Две недели назад он не отличал прилагательное от глагола.
— Правильно. А в краткой форме прилагательного...
— Пишем столько же эн, сколько в полной! А ещё, а ещё слитно с «не», потому что можно подобрать синоним без него!!
— Да, умница. А ещё потому, что мы как бы образуем при помощи частицы не (здесь она приставка, префикс) новое понятие, утверждаем новый признак через отрицание старого. Понимаешь? Чувствуешь? — понимает, чувствует: кивает. — А смотри, если мы возьмем однокоренной глагол... Не повинилась — как будем писать с не?
— НЕСГЛАГОЛАМИПИШЕТСЯРАЗДЕЛЬНО!!!! — он прямо выпрыгивает из себя и весь светится.
— За исключением тех случаев, когда...
— ГЛАГОЛБЕЗНЕНЕУПОТРЕБЛЯЕТСЯ!!!
Он вскидывает руки вверх — это победа. Порозовел, радостно вздёргивает верхнюю губу, вертится, но вот успокаивается и тихонечко просит, потыкав пальчиком меня в рукав:
— Дарья, а нарисуйте ещё что-нибудь...
И я рисую. И я рассказываю. И нам очень хорошо.
Февраль и задумчивая тишина
— ...Имя существительное — это самостоятельная, или знаменательная, часть речи, которая отвечает на вопрос «Кто?», «Что?» и обозначает предмет, явление, процесс. Например: утро, мальчик, гусеница...
— Мальчик-гусеница? — испуганно переспрашивает.
— Да, — печально говорю я, рассеянно глядя поверх маленького плеча в окно, за которым происходит что-то вечернее и оранжевое. — Мальчик-гусеница, который никогда не станет мальчиком-бабочкой...
Всё ещё февраль и шнурковая мантра
...Наскоро собираюсь в прихожей. Она даже в своей квартире стоит, вжавшись в стену, очень стесняется, скованная грустная девочка-грушка, наверняка — добрая, чувствующая, совершенно точно — умненькая, но обо всём этом можно только догадываться: прячет лицо в чёлку, неуверенные неразвитые кисти (что странно, поскольку — пианистка).
Играет она, наверное, так же, как говорит — пузырьково, вот такое слово тут будет; тихий лепет, слишком много вводных слов и конструкций, на письме бы взятых в скобки или — и того хуже — в кавычки.
Начинаю сомневаться в адекватности того, что говорю, и в прозрачности этого, начинаю сначала. Она покорно выслушивает, не шелохнется, немного выхожу из себя и уже чуть раздражённо прошу её подать признаки жизни и тут же мысленно матерюсь и даю себе мысленного же подзатыльника. Но она, как ни странно, послушно идёт за повелительным наклонением и признаки жизни подаёт — миллион нелепых движений в секунду. Приходится мягко окликнуть её трижды, чтобы установить зрительный контакт и прекратить её мельтешение.
Мы немножко поговорили о чём-то неважном и продолжили заниматься, но, несмотря на её красивый почерк и академический уровень выше среднего, каждый ответ она начинает с «наверное». Ладно.
...И вот я наскоро собираюсь в прихожей. Ей неловко молча стоять вот так, какие-то утомительные проводы, но вежливость обязывает, и мы делим на двоих эту ситуацию, я начинаю болтать, чтобы не было так гнетуще тихо, как бы продолжая начатый в комнате разговор про то, что она большая умница и всё знает, только почему всё так неуверенно, м?..
— Мне кажется, — шелестит из своей стены, — что я очень мало знаю и всё это... недостаточно... чтобы я могла… что-то сделать.
Я тяжело перекатываю желваки, ох уж этот подростковый синдром самозванца, ох уж эта пубертатное «что я такое, если я ничто» — но это всего секунда, и девочка, конечно, не видит; первое правило нашего клуба — никаких переносов, ага, но это и не перенос, я просто многому у этих детей учусь и очень внимательно их слушаю.
Присаживаюсь и надеваю ботинки.
— Ты знаешь, — говорю, — я в детстве очень долго не могла научиться завязывать шнурки...
(Недоверчивый, но радостный хмык-всхлип из угла.)
— ...Совершенная правда. Очень долго, ну то есть — неправильно долго. И вот я теперь уже совсем взрослая, но каждый раз, когда шнуруюсь, мне очень счастливо и гордо. «Ух ты! Умею завязывать шнурки!», — думаю каждый раз.
— Каждый раз? — с надеждой уточняет она.
— Каждый-прекаждый. Это мой тайный повод гордиться собой. Уверена, у тебя тоже такой повод найдётся, и не один, и даже в связи с русским языком. «Ух ты! — она умеет находить грамматические основы и делает это прекрасно!» — вот что я подумала о тебе в первые пять минут нашего знакомства.
Она стесняется, но смеётся. Детская розовость раскрашивает щёки.
Мы тепло прощаемся, и это первая живая эмоция, которую она проявила.
Выхожу из подъезда, иду по фиолетовому вечеру и думаю о том, о чём не сказала ей. Да, мои шнурки — это «ух ты!», но, когда беру их в руки, так же каждый раз приговариваю про себя мантру, выученную накрепко в детском саду — «Ушко, ушко, накрест — зайчик». Без неё страшновато.
Очень боюсь забыть, как это — завязывать шнурки.
Бывают дни, когда сделать это удаётся далеко не сразу.
И наверняка наступит день, когда я больше этого не смогу.
Чтобы не думать об этом, я либо покупаю себе обувь с молнией, либо шнурую так свободно, чтобы снимать и надевать, не трогая шнурки. Из-за этого кроссовки и кеды убиваются быстрее, чем могли бы, но в целом это неплохая цена за отсутствие ежедневного переживания о скорости и качестве навыка шнурования и той фрустрации, которая случается, когда пальцы по какой-то причине не могут свинтить из двух веревочек блядский бантик.
Март и немного теории
с окололингвистической философией
Дни летят, как весенний ветер. Внешние недворовые части проспектов и крупных улиц [ныхулиц] почистили от наледи, поразбивали до самого тротуара, и тротуар тут же грязно и мокро запесочился, но всё равно остался тротуаром — простым, приятным, встречающим солнце, как и все мы.
Я много теперь вспомнила о словах. И вот девочка-десятиклассница просит объяснить причастия, и объясняю всё за час, никуда не подглядывая, всё помню, вот так-то, и даже про несостыковки грамматических значений глагола и собственно причастия рассказываю.
А они, несостыковки, прекрасны. Всё самое замечательное в языке начинается сразу после намеренного (и это важно: только и именно после намеренного) слома литературной и грамматической формы. Этим языковедение отличается от других аналитических наук: в них выход за рамки является ошибкой, а в языке вслед за этим есть ещё что-то, таинственная неузуальная формо-содержательная материя, которую всегда можно открыть только впервые, к которой так приятно, балуясь, прикасаться. Вот она, священная идиоматичность словесности: 1+1=3. Всегда есть что-то сверх. И это очень весело. Хо-хо!
Вот, например, погляди-послушай. Почти у всех глаголов в русском языке есть возвратные пары. Возвратность — грамматический признак того, что действие, обозначенное глаголом, направлено на говорящего, на себя то есть. Вот этот смысл — «на себя», «самому», «себе» — в возвратном глаголе засунут в постфикс -ся, при помощи которого, собственно, возвратный глагол от невозвратного и образовывается (сам).
Причесать (кого-то) — причесать себя, то есть причесаться.
Огорчить (кого-то) — огорчиться (самому).
Но при этом есть и глаголы, от которых нельзя образовать такие возвратные пары, потому что у этих глаголов и так где-то в глубине лексического значения закопано, что обозначаемое действие направлено на себя, а потому их возвратность с формантом -ся была бы грамматическим плеоназмом, а язык как система таких штук не любит, в этом его философия и мудрость. (За это мы его и любим, и учимся у него.)
Итак, есть глаголы формально невозвратные, но с возвратным значением — по типу спать, сидеть, ужинать. От них, как от всех возвратных, нельзя — и это логично (с грамматической точки зрения) — образовать страдательные причастия.
Страдательные причастия — те, которые образуются от глаголов при помощи суффиксов -ом- (-ем-) и -им-, если причастие нужно настоящего времени (любимый, ведомый), и при помощи суффиксов -н(н)-, -ен(н)-, -т-, если хочется причастие прошедшего времени (унесённый, читаный, запертый). Грамматический смысл страдательного причастия в том, что действие совершается не самим объектом, а над ним (неустановленным кругом лиц).
Так вот, от невозвратного глагола «огорчить» можно образовать страдательное причастие — вот: огорчённый, а от возвратного «огорчиться» — уже никак.
И пока десятиклассница познаёт это на собственном опыте, заполняя примерами придуманную мною табличку (бог методики!), сижу и думаю: ну нельзя, ну понятно, ну а если попробовать? Отсутствие постфикса сделает эти слова в принципе не уродищами — они будут образованы по регулярным и оттого привычным словообразовательным схемам.
Мне в спину светит солнце. Девочка пыхтит над тетрадкой. Пока она мучается, есть пара минут. Вытягиваю ноги, поглядываю в её записи, чтобы регулировать происходящее, и думаю: а что если всё-таки образовать? Ну никто же не узнает.
И так появляются совершенно чудесные слова, которые никто никогда не думал. Они настолько яркие, что сквозь лексическое их значение прямо щемится экспрессия, какая-то сразу художественность, картинность, описательность...
Кроме старого сидетого табурета, не было ничего для кота интересного. Он улёгся на своё не единожды спанное место и тихонечко и умиротворённо растёкся на натепленной сидушке. Кот вспоминал сквозь дремоту недавно поужинатую рыбу, которая своими голыми костьми смотрела теперь на мир сквозь горячие стенки котовьего желудка.
Вздрагиваю, выскальзывая из мыслей о поужинатой рыбе. Девочка подсовывает тетрадку. Солнце светит в спину.
Хорошо, что есть так много несуществующих слов и хотя бы ну парочка минут о них подумать, придумывая их.
Март и повторюшки
Неизбывно нравится сидеть на их стульях, брать их ручки и карандаши, использовать их вместо указки, вожу по учебнику — здесь какая буква? А почему?, говорить им, что вопрос этот — почему? — не обязательно значит, что они не правы; просто верный ответ тоже нуждается в аргументации (русский язык — это вообще глобальная игра на понт: а докажи!), я выслушиваю их до конца, постоянно задерживаюсь, а они мне за это поют — песенку, например, про крота, которого приручил гробовщик, или про азербайджанца, которого убило арбузом; просят проверить их контурные карты (нашли, конечно, специалиста по географии), решить задачу по арифметике, переустановить ворд, нарисовать корову, объяснить, что значит «двустворчатый» и почему там нет хэ; а мне совсем не жадно, соглашаюсь почти на всё, а их родителей никогда не бывает дома, оставляют мне сотки и полтинники на камине, на тумбочке, на полке в коридоре;
они трогают меня за руки, тянутся к моим плечам, их постоянно распирает то от веселья, то от грусти, они говорят — а давайте поиграем? Я говорю — давайте. И мы играем в странные, только им понятные игры, в которых я удивительным образом всегда проигрываю;
они спрашивают: Дарья, вы когда-нибудь играли в покер? На деньги? А в кости? — Нет, нет, нет, — последовательно отвечаю я и слышу, как дробью падают кости на доску: восьмёрки; стараюсь не врать; но и стараюсь не возбуждать к пагубному;
они обнимают меня; шепчут на ухо «а вы знаете, чтооо сегодня сказал мальчик один у нас в классе?..»; а с восьмым марта вас! — Сегодня седьмое. — А у нас в школе восьмое! Мы завтра не учимся! — Вооот это вам повезло! — А в блэк-джон, в блэк-джон хотя бы играли? — Блэк-джек. — В блэк-джек играли? — Нет. — А что такое «пресса»? — Собирательное название журналистов, работающих в разных СМИ одной локации: мурманская пресса, российская пресса, мировая пресса. — А вы когда-нибудь выступали по радио? — Приходилось пару раз... — Ого!!
Ого. Им невыносимо непонятно, почему я не только могу, но и отвечаю на все их вопросы, — настолько невыносимо и настолько непонятно, что они визжат от радости.
Задача такая: есть полные причастия, надо образовать от них краткую форму женского рода и употребить в предложении.
— Итак. Смотри: заваленный — полная форма, а краткая...?
Она думает, вертится, потом выдает конгениальное:
— Ну правильно будет «девушка завалена камнями», — корректирую я, сдавливая в себе хохот.
— Но а если её завалили? В камнях?..
Ей двенадцать, её отец — совладелец «Р-го Синдиката». Я прошу её придумать что-то более эстетически и социально приемлемое. Останавливаемся на лесной избушке, до окон заваленной снегом.
Я помню, как на первом курсе, иллюстрируя разницу между отглагольными прилагательными и причастиями, я нафигачила примеров по типу «рваная рана — оторванная бомжами нога». Мне тогда ничего никто не сказал, практикум по орфографии вела старший преподаватель Р-ва, её саму пёрло на какие-то такие пограничные штуки, она сидела на парте и называла нас половозрелыми самками. Больше я таких коленцев не выкидывала, хотя постоянно хотелось, конечно.
Но иногда всё-таки оттягиваюсь. Они пищат от восторга, когда объясняю им смысл склонения существительных и наличие неизменяемых номинативов на примере скороговорки-переделки про Греку (что вообще за имя такое?..): ехал зомби через зомби, видит зомби в реке зомби, сунул зомби руку в зомби, зомби, зомби, зомби, зомби.
И кстати, добавляю я компетентно после писков восторга, и кстати: поскольку «зомби» не изменяется, мы не можем грамматически выяснить, одушевлённое ли это существительное или нет. А как, к слову, это проверяется?
— Если родительный падеж множественного числа совпадает с винительным, то одушевлённое, а если с именительным, то — не.
— Правильно. Так вот. С зомби так не поступишь. Поэтому здесь у русской грамматики белое пятно. Но я предпочитаю думать, что всё-таки они одушевленные.
И мы продолжаем и успеваем поговорить ещё о многом. В конечном счёте, я, может быть, и не особо педагог, но самым главным своим методическим принципом считаю всё-таки позволить им высказаться максимально, говорить обо всём, говорить, говорить, говорить.
Мы, взрослые, намолчимся за них. Мы ведь и так почти не разговариваем.
Март и эффект Даннинга-Крюгера
В его упражнении написано: над городом низко нависли свинцовые тучи. В слове «свинцовые» на месте гласной суффикса пропущена буква, вот так: свинц...вые тучи.
— Свин... Свинцовые тучи? СВИНЦОВЫЕ тучи?! — с искренним возмущением, подвластным только невеждам, он яростно оборачивается ко мне, ища поддержки, и повторяет негодующе:
— Свинцовые. Тучи. Это э-пи-...
— Это бред! — перебивает он меня. Жду, пока слова его погаснут в воздухе, в тихой угрозе прищуриваю правое нижнее веко и продолжаю, чеканя (он вжимается в стул):
— Это. Э-пи-тет. Образное. Опре-деле-ни-е. Средство. Художественной. Выразительности.
— Но... — пищит он из своей вжатости.
— Эпитет. Основа. Любого. Образа.
— Но ЗАЧЕЕЕЕМ? — в отчаянии непонимания спрашивает он. — КТО так говорит?
— Так говорят люди, для которых язык — живой.
— Которые чувствуют и знают его.
— Которым важно создавать новые образы при помощи слов.
— Но зачем?.. — в отчаянии шепчет он.
— На что был бы похож мир, если бы все были одинаково одеты?.. — тихо спрашиваю я.
— Это было бы вкусно? Ты бы хотел есть на завтрак серую кашу? Каждый день?
— Эпитет — это прививка от серой каши, её вкус, цвет и даже звук, ощущение каши, возможность мыслить, как каша...
— Но я не хочу мыслить, как каша, — жалобно, но вяло продолжает он.
— Ты уже это делаешь! — режу я дискуссию и взбрасываю бровь над очками. — Какую гласную пишем в суффиксе?..
— О, — взлохмаченно вздыхает он.
— Погугли на ночь про эффект Даннинга—Крюгера, — говорю я, переворачивая страницу.
Апрель и пледовый принц
— Да-а-а... — смотрю на корявый почерк.
— Да? — спешит обрадоваться: ого, написал правильно?
— Нет. Увы. Влад. Нет. Плохо. Влаааад. Ну разгОрается же, ну. Откуда А? Откуда там А, если ударение не падает на корень?
(Вздыхает по-пёсьи, шебуршит шортами по стулу. Начинает давить на жалость.)
— Ну я после трениро-о-овки, а вы...
(Поглядывает на часы: до конца занятия 25 минут — вздох.)
— К сожалению, устаю. Ставь ударение.
— Ты капризничаешь, как мелкая барышня.
(Недовольно шебуршание, ставит ударение.)
— Возьму подушку? (Валится грудью на стол.)
— Можно я больше не буду писать?
— Но я-а-а-нии-хаа-чуууу, я устал, мне холодно.
— Влад, ты меня начинаешь немножко злить. Ты хочешь, чтобы я злилась?
— Ты хочешь делать это упражнение в одиночку?
— Может быть, задать тебе на дом всё то, что мы сейчас не успеем?
— Ставь ударение в следующем слове.
— Нет. Зор. Нет. Зар. Не знаю.
— Ты не знаешь, почему не знаешь, — это порочный круг.
— Как ты будешь писать в пледе?
(Вскакивает, кидается к кровати, перепрыгивая через стул [ага, устал], врезаясь пятками в паркет, хватает синий плед из струящейся мягкой шерсти, набрасывает на себя, как дерзкую накидку, одна пола за плечо, и даже вырисовывается какой-то что ли воротник, возвращается на место, перебираясь через спинку стула.)
— Потому что без ударения в корне с чередующейся гласной зар-зор пишется только А.
— Спасииибо. (Краснеет, как котёнок.)
— Ты теперь похож на персидского принца.
— Я всегда на него похож, — обиженным шёпотом говорит он в сторону.
...На следующий день он, разумеется, встречал меня уже в пледе.
Апрель и не страшно
Этого месяца было мало, и он прошёл в какой-то общей задумчивости для нас, для меня и моих детей. Я понимала, что этот репетиторский фриланс — временная мера про выживание, что нужно искать работу, которая за зэпэ, чтобы как-то двигаться дальше, потому что выживание — это, конечно, не про движение, нет. Это про вкладывание всех сил и ресурсов в статику, бесконечное покачивание на канате над пропастью.
Пошли скучные подготовки к итоговым контрольным, и им приходилось всё чаще работать самостоятельно, выполнять, пыхтя, мои непростые проверочные. Здесь мы узнали, что первое — и самое главное — это внимательно и правильно читать задание и делать так, как просят, а не так, как нафантазировалось. Но они всё равно никак не могли остаться в рамках и рисовали цветочки на полях, растущие прямо от строчек. Правильно всё. Оттуда они обычно и растут.
Я скучаю, пока они пишут, чертят и выделяют окончания, и начинаю что-то рисовать в своей тетради с конспектами. Они замечают и улыбаются. Так и говорят: от этого звука (имеется в виду тихое методичное шебуршание-поскрёбывание шарика стержня о бумагу) становится не так страшно.
Так а чего ты боишься? Вот же всё здесь, и всё просто. Есть язык — твой родной, ты его с рождения знаешь, нужно просто кое-что доуяснить; есть ты — замечательный умный ребёнок; есть я — я тут, и я на твоей стороне и для того, чтобы помочь. Так чего же боятся?
Есть ещё учительница, говорят. Есть ещё школа. И вообще. Много всего. А вот вы рядом — и не страшно. А нарисуйте рыбку.
Ты пиши, пиши. Делай всё правильно, думай. Не знаешь — размышляй. Не помнишь — подсмотри немножко. А я буду здесь. Я нарисую тебе рыбку.
Так и пошло. Они готовят к моему приходу вырванные откуда-то специальные листочки и тихонечко мне их подталкивают, чтобы я не рисовала в своей тетради, а рисовала только на их листочках, только для них.
У них остались мои рыбки, солнышки, парад планет, боцман Хо-Хо, конармеец и ещё миллион чего-то из синих штрихов. Не знаю, почему для них оказалось так важно.
Май и большая усталость
Я думаю теперь, уже заранее по ним скучая, что эти случайные дети, чьи родители нашли меня по объявлению, что эти очень случайные дети, о которых теперь, через пять месяцев совместного русского языка (время, ты слишком жестоко), я могу сказать очень много — так вот, эти дети, конкретно — семеро детей из двух шестых, восьмого, девятого, двух десятых и одного одиннадцатого классов разных гимназий и школ, занимающихся по разным программам (и никто почему-то, как назло, — по моей любимой Бабайцевой) —
Я пишу об этом здесь, чтобы навсегда запомнить. Когда сама не смогла уже, когда никто не смог уже, эти ребята оказались ближе всех и ежевечерне с января мы с ними встречались, разговаривали, никогда не ссорились.
Они зачастую были вовсе не рады моим приходам, но это поначалу. Сейчас они тоже делают вид, что типа ой чего припёрлась, но я-то знаю, что они ждали. Мы с ними потому что заговорщики, подельники, соучастники.
Они сейчас, последние две недели, поглядывают на меня озабоченно, у меня тикает в голове и жужжит, я не то чтобы бодра, я почти сплю на их стульях, приезжая к ним после работы, они всё понимают, всё видят и только спрашивают тихо:
Я киваю, разлепляю губы и говорю:
— Это ничего, это не страшно. Давай делать твою домашку.
И я снова не вру. Теперь — не страшно. Но было, было, ой как было, я прятала это чёрное в карманы пальто, оставляла за порогом, не тащила к ним домой, никогда не тащила к ним своё страшное. Моя задача — их беречь и учить, да вот времени осталось немного, май навылет (я-то думала, тащась 7 января на первое свое занятие с Игорем, что май никогда не наступит, что это эмпирически невозможно), мы всё чаще говорим о чём-то неважном, они уже со мной спорят, маленькие агрессивные лингвистики.
Всё у них будет хорошо, всё у них будет хорошо и без меня — не зря же я их так полюбила.
Май и синтаксис к беде
Нам с Игорем теперь чуть сложнее — у нас синтаксис, а синтаксис — это огромные текстовые массивы, которые ему — перелопачивать, а мне потом — проверять. Вожу незагрифлённым кончиком карандаша по строчкам, надоедает, откидываюсь на спинку.
— Слушай, а о чём ты мечтаешь?
И замолкает. Суетливый, крепкий, в нелепых подростковых очках, он уже очень гордится, что ему стукнуло пятнадцать, но ещё очень не хочет взрослеть по-настоящему.
— Ох, экзамены бы сдать, да. Об этом только и…
— Нет, слушай, не покатит. Это не мечта, а так… цель. Даже — целюшка.
В прошлый раз мы как раз с ним зацепились по вопросам целеполагания: я намекала изо всех сил, что кое-что в этом понимаю, но он, конечно, не верил (куда мне, филологу, до проективно-алгоритмического целеполагания!) и изо всех сил спорил со мной, называя моё стремление купить себе голубой текстовыделитель никакой не целью, а повседневной потребностью, хотя я настаивала на том, что поход в магазин канцтоваров для меня — большое событие, к которому надо готовиться заранее, и эта изрядовоновость как раз-таки и делает потребность целью, но он как-то не очень меня понял, или не захотел понять, или просто вредничал.
— «Целюшка» как «хлебушек», — хихикает он.
— О-га. Я гляжу, что словообразование существительных у нас вроде-как-выучено-понято. Так о чём ты мечтаешь? Ну только честно. По-настоящему-то — о чём?
Молчит. Настороженно оглядывается, будто кто-то может нас услышать. Покачиваюсь на стуле. Он придвигается ближе, кладёт ладошку мне на запястье, словно предупреждая мой побег.
— А шхуна моя называлась бы «Серебряная лавина».
— Это очень крутое название для шхуны, — говорю я. — Я бы тоже с удовольствием вышла в море на таком судне. И с таким капитаном.
— Ойй… — хватаюсь за карандаш, убегаю взглядом в его тетрадь. Сжимает ладонь на моей руке.
— Да ну… — а за окном солнце такое, зеленоватое, что ли, или это трава в нём отражается. — Я бы хотела домик на горном пастбище.
— Не зна-а-аю. Но очень хочется.
— Какая-то дурацкая у вас мечта.
— А знаете, чего я ещё подумал? Не пойдёте вы со мной никуда на «Лавине».
— Потому что женщина на корабле — к беде, — глубокомысленно замечает пацан.
— Судя по всему, женщина к беде не только на корабле, но и в твоём доме, — говорю я, указывая ему карандашом на неверно выделенное подлежащее. — Откуда морфологическое выражение подлежащего вдруг в косвенном падеже? А со сказуемым что?.. Выписываем предложение заново и заново разбираем.
— Вот вы всегда так все разговоры заканчиваете, — ворчит и хмурится.
Июнь и последняя открытка
Всё закончилось несправедливо быстро. Все уже разбежались-разъехались на каникулы, и только мы с доблестным девятиклассником Игорем продолжали убивать его голову. Через несколько дней у него экзамен. Я езжу с ним заниматься после работы, в потной маршрутке, в жарком июньском разрезе, в этом небывалом мурманском лете. Он поит меня холодным чаем со льдом, я пытаюсь допроговорить синтаксис за оставшиеся крохи времени.
— Предложение может быть осложнено очень многими конструкциями, оборотами и другими штуками. Самое простое — однородные члены. Тут ты разберёшься. Посложнее — обособленные члены, здесь у нас обособленные определения…
— …выраженные причастными оборотами…
— Умница. И обособленные обстоятельства, выраженные…
— Да. С ними мы уже тоже знакомы. Далее — приложения и уточняющие члены предложения, вставные и вводные конструкции…
Мы с ним последние недели делаем друг другу открытки. На самом деле, это привычные нам с начальной школы памятки, только в другом виде. Моя задача — заставить его визуальную память вобрать в себя максимум, поэтому мои открытки «для Профессора Хлебушка» (это я его так зову) охватывают самые сложные и сложно-интересные моменты грамматики. Его открытки мне — это, по сути, вторичная переработка выполненного домашнего задания; в них он в лаконичных схемах вносит всё то, что показалось необычным или сложным. Опорный конспект, короче, созданный по остаточным знаниям в их творческой переработке — суперштука для запоминаний разного рода, всем советую.
У нас на столе во время занятия — гора фломастеров и карандашей. Для орфографии — синий цвет, для пунктуации — розовенький. Морфология зелёная, разумеется. Синтаксис строг и потому фиолетов. Словообразование милое и потому оранжевое, иногда жёлтое (если совсем распоясалось).
Сегодня последнее занятие. Завтра в десять утра он пишет экзамен. Вчера я нарисовала ему «Закусали Звёзды», но он захотел отчего-то, чтобы я забрала этот рисунок с собой: покажите, сказал, тому, кто оценит.
— Возьми листик. Закрывай все тетради. Пиши слово «натянутый». Твоя задача — сделать морфемный и морфологический разбор. У тебя… — смотрю на часы. — Семь минут.
Роняет голову. Растерялся, испугался внезапности и императивности. Вижу, что внутри он уже мечется. Сижу спокойно, наблюдаю и уже понимаю, что он не помнит схему морфологического разбора и к тому же не понимает, какая перед ним часть речи.
Стонет. Рука тихонечко тянется к тетради.
Подскакивает на стуле. Вцепляется себе в волосы.
— Йййнипоммню, — сквозь зубы признается он.
Смотрит на меня как на предателя или как на чекиста.
— Наверняка завтра тебе попадётся что-то, что ты подзабыл или вовсе не знаешь. И что ты будешь делать? Паниковать вот так?
— Единственное, что ты должен делать в такой ситуации — успокоиться и размышлять, основываясь на том, что ты знаешь. И проверять сам себя, постоянно проверять себя. Бесконечный вопрос «Почему?» — помнишь?
Он закрывает глаза, шумно втягивает воздух, концентрируется.
— Я поизменяю слово и так пойму, какие у него есть непостоянные признаки.
Он выкарабкивается из ситуации, где-то на середине пути понимает, что это не прилагательное, как ему сначала показалось, а причастие. Но — понимает. И понимает — сам. Он успешно справляется с заданиями и гордится собой. Завтра он победит — если не экзамен, то самого себя.
Мы прощаемся — и, скорее всего, навсегда. Он переминается с ноги на ногу. Я желаю ему прекрасного лета и отдыха и говорю, что мне было безумно приятно с ним заниматься.
— И мне… Я тут это… Сделал вам открытку. Ну последнюю.
— Только вы откройте его, когда выйдете…
— Хорошо, — улыбаюсь. — Иди сюда.
Он подходит, и я обнимаю его, целую в макушку.
— Позвони мне завтра, как выйдешь с экзамена! — это я крикнула ему уже из лифта.
Я выхожу на улицу, в жаркий вечер, вынимаю из пакетика открытку — сложенную вдвое половинку альбомного листа. На внешней сторонке написано оранжевым (как словообразование) «Дарье-капитану» и чуть ниже — фиолетовым (как синтаксис) — «От Профессора Хлебушка».
Ветер треплет хлипкую бумагу, трава рвётся сквозь бетон. Там, на развороте, пацанской рукой, сжавшей простую шариковую ручку, было выведено:
«Русский язык — это чудо. И вы —чудо.»
Оглядываюсь на его дом, оставшийся за спиной нависать прохладным бетоном, на его окна, будто он с девятого своего этажа может вдруг догадаться по моему затылку, что я стою и бессильно плачу в своё лето, вмиг ставшее одиноким.
Июнь и священное детское лето
Он позвонил мне сегодня, он бежал по улице и орал в трубку:
А я орала ему из своей тишины:
— Я горжусь тобой! Горжусь! Тобой!
— МНЕ НЕ ХВАТИЛО ДО ПЯТЁРКИ ТРЁХ БАЛЛОВ!!!
Он всё сделал сам, январский двоечник, выгнанный учительницей из поля своего зрения, неграмотный торопыга — он сам пошёл написал это грёбанное сочинение без ошибок, на максимум баллов. Я полгода открывала для него русский язык, его схоластическую сухую прелесть, и он проникся, полюбил — и он смог.
— ЭТО ВТОРОЙ РЕЗУЛЬТАТ В КЛАССЕ!! ЭТО ЛУЧШЕЕ, ЧТО СО МНОЙ СЛУЧАЛОСЬ!!! СПАСИБО ВАМ!! СПАСИИИБООООО ВААААММ!!..
Он представлялся мне в этот момент бегущим с зелёной одуванчиковой горы вниз — куда? — в свою огромную счастливую жизнь, в свое священное детское лето, радостный, вдохновлённый, верящий в себя, необычайно сильный и полный любви.
Я прошу только об одном тех, кто ведает человечьими душами, — пусть это ощущение не покидает его никогда. Пусть это ощущение не покидает никого из детей ни на мгновение.
У меня за окном дождь. У меня сведённое странной судорогой горло. Я никогда не летела так с одуванчиковой горы, и никогда футболка моя не становилась от ветра парусом, но —