Загадка Августа Дарвелла: Элевсинские мистерии
«Фрагмент» («Вампир») - Джордж Гордон Байрон
У всех, вероятно, на слуху рассказ "Вампир" Полидори (1819), который принято считать первым в истории художественной литературы произведением, сформировавшим уже классический образ вампира. Да и в целом он открывает подавляющее большинство тематических антологий.
Также, думаю, знатокам известно, что изначально рассказ был по ошибке напечатан под именем лорда Байрона: хотя Джон Полидори действительно взял за основу неоконченный набросок своего нанимателя, сам же текст принадлежит именно ему.
К слову, существует немало произведений, написанных задолго до повести Полидори (1819), где уже фигурируют кровопийцы. Как минимум у самого Байрона есть восточная поэма "Гяур" (1813), в которой нарисован жуткий образ восставшего из могилы мертвеца-вампира, обреченного выпивать жизненные силы из собственных родных. Но сейчас речь о другом.
После публикации повесть псевдо-Байрона имела такой успех, что лорд Байрон поспешил от нее отречься и придать гласности свой черновик под заглавием "Фрагмент" ("A Fragment") с датировкой "17 июня 1816 года". Разные источники называют этот набросок по-разному. Тем не менее, если ориентироваться на оригинальный титульный лист первого издания "Мазеппы" 1819 года, впервые он увидел свет всё-таки именно как "Фрагмент".
Однако при непосредственном знакомстве с обоими текстами складывается впечатление, что как раз у Полидори некий недоведённый до финала набросок, а не наоборот.
Как я уже писала в отзыве к "Вампиру": повесть производит впечатление наспех сшитого черновика: интриги практически нет, сюжет кажется каким-то нескладным - будто автор взял несколько отдельных, слабо связанных между собой эпизодов и просто слепил их вместе. А ещё если отбросить исторический факт, что лорд Рутвен создавался как ядовитая карикатура на Байрона, мотивы вампира рассыпаются в прах.
Куда удивительнее то, что подлинный черновик лорда Байрона производит куда более глубокое и целостное впечатление. Повествование разворачивается плавно, размеренно и логично. Любопытная деталь: если Полидори явно упоминает, что наш лорд Рутвен вампир, то Байрон напротив, "стремясь избежать художественной однозначности, отнюдь не именовал своего Дарвелла "вампиром" (во "Фрагменте" говорится о "singular being" - "уникальном создании")", но кто знает - возможно, лорд приберегал прямое раскрытие этой тайны для кульминации.
Далее хотелось бы немного поразмышлять над символикой и скрытыми смыслами "Фрагмента".
Элевсинские мистерии
Центральный сюжетный узел рассказа - странные и пугающие предсмертные распоряжения Августа Дарвелла, обращенные к спутнику:
"- В девятый день месяца, ровно в полночь (можно выбрать любой месяц, но день - только этот) вы должны кинуть кольцо в соленые источники, что стекают в Элевсинскую бухту; позже в тот же час вам надлежит прибыть на развалины храма Цереры и ждать там час."
За этими точными координатами скрывается древнейший греческий культ плодородия, смерти и бессмертия души - Элевсинские мистерии. Они зародились вокруг мифа о Деметре (римской Церере) и ее дочери Персефоне (Прозерпине), похищенной владыкой подземного царства Аидом. Согласно мифу, безутешная Деметра с факелом в руках блуждала по земле девять дней и ночей в поисках дочери, пока мир увядал без ее благодати.
Именно поэтому Великие Элевсинские мистерии продолжались ровно девять дней, и каждый из них имел строгое литургическое значение.
Вообще у мистерий было два смысла.
"Один относился к осуществлению плодородия. Второй к подготовке души. Весною, в начале поры цветов (в месяце анфестерии), совершался праздник "малых таинств". Это был праздник возвращения дочери (Персефоны, Коры) к матери - Деметре. А вот Великие мистерии проходили в боэдромионе (сентябрь) и продолжались девять дней. <...> Девятый день был днем "Plemochoai" - возлияний и "Epistrophe" - возвращения".
Когда рассказчик замечает, что по календарю наступил именно девятый день, Дарвелл реагирует мгновенно: срок настал. Его смертный час пробил в строгом согласии с мистическим календарем.
Также стоит обратить внимание на культ Деметры (Цереры):
"Деметра была Великой Богиней и ее культ непосредственно касался вопроса жизни и смерти как в космическом масштабе (природный цикл произрастания и увядания), так и в масштабе жизни отдельного человека (рождение/смерть/дальнейшее существование). <...> В Аттике считалось, что мертвые "принадлежат Деметре"".
Географические ориентиры столь же неслучайны:
Соленые источники у Элевсинской бухты и брошенное туда кольцо - речь идёт об одноимённых источниках на востоке от священных озер Рейтои (Rheitoi). Северное озеро было посвящено богине Деметре, а южное - Персефоне. И как раз через эти озера проходил "священный путь" из Афин в Элефсин. Один из дней мистерий (Heireia Deuro!) как раз отводился принесению даров и очищению.
Встреча у руин храма Цереры - т.е. у храма Деметры, а если точнее, то у Телестериона (зала посвящения), в котором как раз проводился один из последних этапов Элевсинских мистерий. Правда, с исторической точки зрения этот обряд посвящения выпадал скорее на седьмой день, нежели на восьмой или девятый.
"В Телестерионе находился Анакторон - "место Владычицы" - прямоугольная каменная конструкция. <...> Анакторон символически изображал врата входа в подземный мир".
Исходя из этого можно сделать незамысловатый вывод, что бросая перстень в священные воды и назначая встречу у святилища богини возрождения, Дарвелл готовит ритуал собственного возвращения из подземного царства.
Примечательно, что если ритуал возрождения связан с Элевсином в Греции, то умирает Дарвелл в Малой Азии - на территории современной Турции. Местом его кончины становится заброшенное турецкое кладбище между Смирной и Эфесом, близ полуразрушенных колонн святилища Дианы (под которыми, несомненно, подразумеваются руины легендарного храма Артемиды Эфесской - одного из семи чудес древнего мира).
Смирна - один из старейших древнегреческих городов в Малой Азии. На сегодняшний день развалины города Смирны находятся на территории турецкого города Измир.
Как мне кажется, в своем произведении Байрон явно не случайно выбрал именно Смирну местом для завершения путешествия и жизни Дарвелла. Смирна же, будучи крупным азиатским портом Османской империи, таинственного востока, что-то олицетворяла, да пока мне не очень понятно что.
Вдобавок само название наполнено глубоким символизмом: смирна (мирра) - благовонное вещество, служившее компонентом священного елея (мира) в Ветхом Завете и использовавшееся для ритуального умащения тел умерших.
Кстати, у Полидори лорд Рутвен тоже символически погибает на Востоке, чтобы затем невредимым вернуться в Англию живым мертвецом.
Ещё одна деталь, которая не даёт мне покоя, - аист и змея.
Аист и змея
В момент агонии Дарвелла среди заброшенного турецкого кладбища разворачивается поразительная сцена:
"<...> аист, державший в клюве змею, уселся на могильную плиту неподалеку; вместо того, чтобы пожрать добычу, он пристально уставился на нас."
"Как только он замолчал, аист улетел. Я провожал его глазами - вряд ли я глядел ему вслед дольше, чем надо, чтобы сосчитать до десяти. Мне показалось, что Дарвелл как будто тяжелее навалился мне на плечо, я повернулся, взглянул ему в глаза и понял, что он мертв!"
Ещё со времен Древнего Египта образ птицы был связан с душой, где птицей изображалась "ба" - божественная сила, оформленная человеческой волей. Впрочем, у самих древних греков образ птицы напрямую с душой не связывался.
Ба рождается вместе с телом и продолжает жить после его смерти.<...> Именно благодаря Ба, воссоединяющейся с телом у праведников, воскресает тело.
А в античной иконографии главный атрибут Деметры - священная колесница, запряженная крылатыми змеями (или драконами), также в культах Деметры и Персефоны змея являлась священным атрибутом хтонических сил земли.
В мистериях прикосновение змеи знаменовало готовность инициируемого принять высшее посвящение Великих таинств, шагнуть навстречу потустороннему знанию.
Итого, осмелюсь предположить, что аист - это олицетворение души лорда Дарвелла, а зажатая в клюве змея, которую птица не спешит проглотить, знаменует готовность героя стать "Demetrioi" - "человеком Деметры", приобщенным к таинству возвращения к жизни. Честно говоря, эта версия может показаться несколько притянутой за уши, но образ аиста как знака пограничного состояния здесь считывается вполне однозначно.
Священный обет молчания
Интересен и другой мотив: почему Дарвелл берет со своего спутника страшную клятву ни при каких обстоятельствах не разглашать весть о его смерти?
В банальной вампирской логике конспирация нужна монстру, чтобы избежать преследования. Но в контексте байроновских античных аллюзий этот запрет отсылает нас к непреложному закону Элевсина - обету священного молчания (arreton). Разглашение тайны мистерий каралось в Афинах смертной казнью и вечным проклятием: посвященный прикасался к опыту загробной жизни еще на земле, и это знание не подлежало огласке.
Красноречивее всего суть этого преображения выразил Плутарх:
"В своем трактате "О душе" Плутарх сравнивает смерть и ее ужасы, внезапно преобразующиеся в блаженство освободившейся от страданий души, с эмоциями и преображением участников мистерий, которые узрев однажды возвышенное видение, уже не могут усомниться в том, что лишь они благословенны, тогда как прочие, непосвященные, - прокляты."
Литературные параллели
Разбирая античные мотивы Байрона, я поймала себя на мысли, что "Фрагмент" напоминает мне раннюю повесть А.К. Толстого "Амена" (1846). В рамках хронологии должно быть наоборот, но так сложилось, что с произведением Толстого я познакомилась раньше.
На первый взгляд сюжеты совершенно несхожи, однако их объединяют две общие черты:
- Опора на античность: оба автора обращаются к античным сюжетам.
- Незавершенность: "Фрагмент" Байрона оборван на полуслове. "Амена" Толстого формально завершена, однако, насколько удалось узнать, создавалась лишь как отрывок из масштабного, так и не завершенного мистического романа "Стебеловский".
В итоге "Фрагмент" лорда Байрона подкупает тонкой игрой с античными культами и символикой смерти. И пусть рассказ остался лишь незаконченным наброском, заложенные в нем скрытые смыслы делают его куда интереснее многих законченных повестей того времени.