Глава 71
Глава 71. Перед Рассветом (10)
Из дневника Юй Ванняня можно было прочитать еще пять страниц, на которых были зафиксированы события разных периодов времени. Просто несколько капель крови запачкали эти пять страниц, скрыв часть информации.
Я никогда не видел девушку, так похожую на цветок сирени. Должно быть, она свела меня с ума, иначе отчего я так бессонен?
Мы связали себя узами брака. Радости сегодняшнего дня было через край.
Моей двухлетней малышке скоро предстоит научиться говорить «папа».
Я приготовил для нее лучший подарок и храню его в частном сейфе банка «Цзиньчэн». Достану его, когда ей исполнится восемнадцать.
Ваньюэ скоро возвращается из Великобритании. Я очень счастлив и с нетерпением жду дня нашей встречи.
Я ненавижу ее, но все еще люблю. Я знаю, ее сердце, возможно, не принадлежит мне, но она будет похоронена со мной.]
Стиль ведения дневника у Юй Ванняня был очень лаконичным. Он писал нечасто, и когда писал, каждый раз ограничивался одним-двумя предложениями. Из этих пяти записей, за исключением последней, которую Тан Цю определил как принадлежащую тому же измерению, в которое он впервые попал в инстанс, остальные четыре не поддавались точной датировке.
Однако у Тан Цю было предчувствие, что точное время последнего неизвестного измерения скрыто где-то в этих дневниковых записях.
— В 1936 году дневник был изъят, значит, Жун И не мог видеть его здесь, — сказал Цзинь Чэн.
— Верно, — кивнул Тан Цю. Если бы Жун И хотел увидеть дневник, ему пришлось бы либо воспроизвести путь, который к этому моменту прошел Тан Цю, либо знать информацию еще до входа в этот инстанс. Но если бы он действительно знал заранее, не было бы необходимости заключать какую-либо сделку с Цзинь Чэном. Он мог бы сам разблокировать все измерения и получить подавляющее преимущество перед всеми остальными.
— В 1922 году Юй Ваньюэ вернулся в Китай. В начале 1923 года четверо членов семьи сфотографились вместе. Временные рамки сходятся. Теперь у нас есть три временные точки: их первая встреча, их брак и возвращение Юй Ваньюэ в Китай. Как ты думаешь, какая из них ключевая?
Что касается записи от 6 февраля 1920 года, то время там было слишком конкретным, и Тан Цю решил ее исключить.
— Если рассуждать в обратном порядке от 1920 года, брак Юй Ванняня и Линь Вань должен был состояться до 1918 года. Наиболее вероятен 1916 год.
Услышав это, глаза Тан Цю слегка заблестели:
— Барышне в 1920 году было 2 года. Юй Ваннянь приготовил для нее подарок и поместил его в банк, чтобы достать, когда ей исполнится 18. Сейчас 1936 год, значит, ей как раз 18. Информация, которую дал Линь Яньдун, — «062» — возможно, это номер сейфа или пароль?
Цзинь Чэн погладил подбородок и подумал о чем-то:
— Если это так, то барышня ищет дневник именно из-за этого подарка. Мы должны получить его раньше Жун И.
Ци Хуэй услышал это и наконец не выдержал, тихо спросив:
— Но подарок же в банке, как мы его получим? Может, барышня уже его забрала?
— Мы можем позвонить, — в этот момент ход мыслей Тан Цю был предельно ясен. — В дневнике сказано, что он помещен в банк «Цзиньчэн», один из самых известных частных банков периода Республики. В телефонной книге наверняка есть номер этого банка. Возможно, мы что-то узнаем, позвонив туда.
Но теперь встал вопрос: а можно ли вообще дозвониться? Вероятно, полезным окажется только телефон 1926 года, и телефонную книгу можно найти только там.
К этому времени до полуночи оставалось полтора часа.
У троих не было способности Жун И управлять временем, поэтому им оставалось только ждать. Пока они ждали, Цзинь Чэн взял на себя задачу сдерживать барышню, не давая ей поджечь дом. Тан Цю и Ци Хуэй тем временем продолжили искать зацепки.
Призраки на втором этаже были слишком свирепы, поэтому двоим бороться с ними было бы пустой тратой сил. Они решили начать с первого этажа, снова обыскивая комнату за комнатой.
Между 1926 и 1936 годами в особняке Юй не произошло серьезных перемен. Поскольку все обитатели дома были убиты, единственными, кто мог внести какие-либо изменения здесь, были два NPC: барышня и человек на чердаке.
Таким образом, их цель была предельно ясна — найти изменения.
На кухне явных изменений не обнаружилось.
В подсобке в подвале нашли еще несколько палочек благовоний в курильнице.
Содержимое на классной доске в комнате дворецкого изменилось.
В комнатах молодой служанки и служанки средних лет явных изменений не было.
Сделав круг, Тан Цю вернулся в гостиную и, покачав головой, вопросительно посмотрел на Цзинь Чэна.
К этому времени барышня за пределами дома уже начала терять терпение. С самого начала она сомневалась в словах Цзинь Чэна. Чем дольше затягивалось, тем сильнее становились сомнения. Она снова посмотрела в направлении чердака, и судя по ее взгляду, она действительно знала, что человек на чердаке умер там.
Вдруг она улыбнулась и посмотрела на Цзинь Чэна через панорамное окно, ее глаза были холодными и злыми.
Это казалось дурным предзнаменованием.
Какими бы коварными идеями ни был полон Цзинь Чэн, в такой ситуации он чувствовал себя немного беспомощным. Поскольку Тан Цю тоже не мог придумать хорошего решения, он просто переложил проблему на Цзинь Чэна и повернулся, чтобы обыскать гостиную.
Поэтому, когда Цзинь Чэн неохотно оглянулся на своего великого детектива, он увидел Тан Цю, держащего сломанную ножку стола и наклонившегося, чтобы помешать золу в камине.
— Барышня Юй, — Цзинь Чэн облокотился на стеклянное окно, скрестив руки, с восхищением наблюдая за «героической» позой Тан Цю, помешивающего золу, и крикнул барышне снаружи: — Я знаю, ты хочешь сжечь это место и покончить со всем. Но когда все сгорит дотла, история действительно закончится?
— Не закончится. Много лет спустя ты все равно не сможешь забыть огонь этой ночи. Это будет еще одно мучительное начало, не так ли?
— Все здесь умерли, независимо от того, хотели они того или нет. Осталась только ты, чтобы нести на себе все, что осталось. Если ты сожжешь это место, никто никогда не узнает эту историю и не поймет тебя.
— Ты останешься в одиночестве.
— Ты будешь жить одинокой жизнью, полной боли, до самой смерти.
Уговоры Цзинь Чэна звучали скорее как проклятия. От этих слов у Ци Хуэя даже возникло желание кого-нибудь побить.
Но выражение лица барышни действительно потемнело. Она пристально смотрела на Цзинь Чэна, ее прекрасные глаза полны глубокой, непроницаемой тьмы. Наконец она произнесла первую фразу:
— Действительно, я не понимаю, но разве то, что я сказал, неверно?
Барышня не хотела тратить с ним слова попусту. Чем больше колебалась ее душа, тем больше она хотела поскорее все закончить и не давать себе еще одного шанса усомниться. Она быстро достала спичечный коробок. Отвернувшись от Цзинь Чэна, она зажгла одну спичку.
В этот самый момент Тан Цю выкопал что-то из густого слоя золы в камине. Это были позолоченные ножницы, похожие на те, что используют женщины для рукоделия. Он попробовал оценить их на вес — они были довольно тяжелыми, похоже, сделанными из чистого золота.
Наиболее примечательным было то, что эти ножницы были забрызганы кровью. Кровь давно высохла, и зола к ней не прилипла. Другими словами, эти ножницы бросили в камин уже после того, как кровь высохла.
В первых двух измерениях Тан Цю не проверял камин, но нигде раньше он не видел этих ножниц.
— Цзинь Чэн, — окликнул Тан Цю Цзинь Чэна, и когда тот обернулся, он бросил ему ножницы и отрывисто сказал: — Орудие убийства.
Цзинь Чэн поймал их и поднял бровь:
Цзинь Чэн сразу понял. Даже самые благородные воины иногда вынуждены прибегать к дешевым обманным тактикам во время войны.
Итак, Цзинь Чэн взял ножницы и продолжил разговор с барышней:
Внезапно выражение лица барышни изменилось. Спичка в ее руке упала на землю и быстро погасла в зарослях сорняков.
Цзинь Чэн увидел луч надежды, потому что теперь он немного понимал правду. Он сказал с улыбкой:
— Видишь, в конце концов ты действительно не смогла ничего оставить позади. Ты убила ее, верно? Ты использовала эти ножницы, чтобы пронзить ее сердце. С этого момента ты никогда не сможешь отпустить это, независимо от того, сгорит особняк или нет.
— Замолчи! — закричала барышня, зажимая уши. В этот момент ее холодная оболочка треснула, обнажив раны, скрытые под фасадом.
Слова Цзинь Чэна были как иглы, безжалостно вонзавшиеся в раны, заставляя их кровоточить.
— Что ты понимаешь? Ты всего лишь вор, вломившийся сюда. Такие, как ты, ничего не понимают.
Услышав ее слова, Цзинь Чэн понял роль игроков в этом инстансе. Так значит, они оказались ворами.
«Какой же я вор, я эту роль и рад бы не примерять».
— Воры тоже имеют совесть, барышня. Если ты выпустишь нас, мы ни словом не обмолвимся о том, что нашли здесь. Если ты подожжешь, ты, может быть, сожжешь нас насмерть, но сможешь ли ты сжечь эти ножницы? Наши товарищи придут искать нас, и однажды правда всплывет наружу.
Барышня стиснула зубы и усмехнулась:
— Но к тому времени вы уже превратитесь в сухие кости.
— Действительно, мы здесь в безвыходном положении, но...— Цзинь Чэн снова спросил: — Ты правда не хочешь увидеть ее снова? Она в этом доме. Ты убила ее, а теперь хочешь убить ее во второй раз, ты действительно можешь это сделать?
— Что ты сейчас сказал? — не поверила барышня.
— Я сказал, что она прямо здесь, смотрит на тебя, а ты, ее дорогая дочь, собираешься убить ее во второй раз.
— У нее прекрасные янтарные глаза, совсем как у тебя, верно? Она мертва, а дверь заперта, так что я не мог ее видеть. Ты также можешь сказать, что я видел ее фотографии, но на фотографиях не видно, что на ней было в момент смерти белое платье с кровью на груди.
— Замолчи, замолчи! — Барышня сходила с ума. Как она могла поверить, что в этом мире существуют призраки? Но она не могла не посмотреть на окно на втором этаже, и в одно мгновение ей показалось, что она действительно видит там призраков.
Она знала, что это ее воображение и ничего реального нет, но ее мозг не мог контролировать встревоженное сердце. Перед ее глазами снова проигралась сцена многолетней давности.
Кровь была повсюду на ее руках, кровь, которую никак нельзя было стереть. Золотые ножницы с грохотом упали на пол, и женщина на кровати простонала от боли, прежде чем постепенно испустила дух.
Воспоминания мучили ее, и тупая боль ударила по нервам, сводя с ума:
— Она не достойна быть моей матерью. Если бы не она, ничего бы этого не случилось!
Цзинь Чэн скрестил руки на груди, и его выражение стало холоднее, словно он был просто сторонним наблюдателем:
— О, но она родила тебя. Она твоя мать.
— Но в ее сердце есть место только для ее собственной любви. Она хочет любви, и отец хочет любви, они все требуют любви, но они не любят меня. — Сказала барышня, глядя на темное небо и на все более блеклую луну. Ее безумие постепенно превратилось в шепот: — В конце концов они не выбрали меня.
Мучительное чувство по имени любовь. Люди рождаются с любовью и умирают с любовью, а затем уходят, оставляя живым только боль.
Цзинь Чэн смотрел на ее хрупкий вид, и уголок глаза невольно скользнул к Тан Цю. На самом деле, за свои более чем тридцать лет жизни он никогда не считал, что любовь — это нечто грандиозное.
Если это всего лишь личные отношения, это нельзя назвать великим. Счастье и боль принадлежат только тебе самому, только для себя и не имеют отношения к другим. Но прекрасное всегда остается прекрасным. Боль иногда тоже может быть прекрасна, как разбитое сердце.
Думая об этом, Цзинь Чэн вдруг обнаружил, что что бы ни происходило, он всегда может думать о Тан Цю. Неужели у него синдром влюбленности?
Как она может так на него влиять?
— Кхм, — Тан Цю было немного неловко от такого пристального взгляда, поэтому он подошел к окну и прервал взгляд Цзинь Чэна. Барышня за пределами дома все еще сохраняла ту же позу, что и минуту назад, словно застыла. Тан Цю не был расположен обсуждать любовь с другими и спросил напрямую: — В конце концов, в кого же была влюблена Линь Вань? В Юй Ваньюэ?
Барышня посмотрела на него, склонила голову и печально улыбнулась:
— Да. Из всех людей она влюбилась именно в него. Если она не могла получить желаемого, она была готова его уничтожить.
— Мой дядя очень хороший человек.
—...Все эти годы я жила в том месте, где он жил, когда уезжал за границу. Я встретила его врача, и он сказал мне, что если бы дядя не настоял на возвращении домой, он мог бы прожить еще 10 лет.
Произнося эти слова, барышня смотрела на них, но ее взгляд был расфокусированным. Казалось, она бормотала что-то сама себе.
— Он специалист по радиотехнике.
После этих слов барышня погрузилась в долгое молчание. Со второго этажа донесся звук скорбного плача женщины. Ее сожаление, ее боль и ее отчаяние были как тысяча иголок, тесно сбившихся вместе, жестоко пронзающих сердца.
Тан Цю глубоко вздохнул, уставился на барышню и продолжил спрашивать:
— Кто мужчина на чердаке? Какую роль он играет?
Барышня в полном отчаянии опустилась на землю, схватившись за голову и рыдая от беспомощности. Возможно, она знала, но не хотела говорить, а может, действительно не знала и не хотела больше копаться в этом.
Все мертвы, и осталась только она. Какой смысл копать глубже?
Внутри и снаружи особняка слышались только рыдания призрака и человека. Они перекликались друг с другом, пересекая границы мертвых и живых.
На мгновение Ци Хуэй не смог переварить ту крупицу правды, которую приоткрыла барышня, Тан Цю и Цзинь Чэн все еще были погружены в глубокие размышления об этом, но одно было ясно — по крайней мере, барышня теперь не спешила поджигать это место.
Пережив это испытание, им оставалось только дождаться 12 часов и вернуться в 1926 год, чтобы сделать звонок.
До полуночи оставалось сорок три минуты.
Тан Цю и Цзинь Чэн вернулись на второй этаж, планируя снова обыскать все помещение. Возможно, госпожа отреагировала на барышню, но никто не знал, где она прячется. Пока что она снова не появлялась.
Призрак-части все еще был там, но он не нападал, если они не приближались к его территории.
— Ключи от комнат барышни и госпожи так и не найдены. Мы также не открывали комнату с пианино, — сказал Цзинь Чэн, идя рядом.
— Сейчас я думаю о другой проблеме. Если Юй Ваньюэ такой хороший человек, почему же после смерти он задерживается в этом доме и каждую ночь играет жуткую мелодию? — спросил Тан Цю.
— Думаешь, в этом есть особый смысл?
Они обошли второй этаж и дошли до лестницы, ведущей на чердак, но не поднялись. Цзинь Чэн, скрестив руки, смотрел на полуприкрытую дверь на чердак и медленно произнес:
— Я вдруг подумал об одном способе. Возможно, я смогу получить ключ с пояса барышни.
Пользуясь возможностью показаться загадочным, Цзинь Чэн улыбнулся:
Примерно через десять минут Цзинь Чэн и Тан Цю вернулись в гостиную. Увидев их, Ци Хуэй, который оставался здесь, поспешно освободил место у панорамного окна.
Цзинь Чэн достал из кармана смятое и запыленное письмо, помахал им перед барышней снаружи и сказал:
— Мы снова поднялись наверх и нашли письмо, оставленное твоим дядей. Хочешь взглянуть?
Барышня мгновенно подняла взгляд.
— Если ты не хочешь смотреть, это твое право, но раз уж ты хотела сжечь нас, мы хотим совершить обмен. Как насчет обмена этого письма на ключ у тебя на поясе?
Услышав это, барышня инстинктивно сжала ключ:
— Вы думаете, это ключ от главного входа?
— Я делаю ставку. Теперь ты хочешь обменяться?
— Откуда я знаю, что ты не лжешь?
— Я сказал, это ставка. Но если ты хочешь проверить, я могу позволить тебе рассмотреть поближе.
Глядя на прямолинейное и щедрое поведение Цзинь Чэна, барышня на мгновение не могла решиться. Спустя некоторое время она наконец подошла ближе, чтобы взглянуть на письмо в руке Цзинь Чэна.
При тусклом свете луны и тусклом свете особняка она не могла ясно разобрать содержание письма, но почерк действительно был похож на почерк ее дяди.
Цзинь Чэн быстро отдернул письмо и спросил:
— Если ты не хочешь меняться, я сожгу его. Я ничего не знаю о Юй Ваньюэ. Хранить его для меня бесполезно.
Барышня колебалась, крепко сжимая ключ в ладони, обдумывая свое решение.
Тан Цю спокойно ждал и взглянул на часы на стене. Время тянулось медленно, и до полуночи оставалось девятнадцать минут.
— Я согласна, — наконец прозвучало ее решение.
Но Цзинь Чэн слегка передумал:
— Уже поздно. Только если ты ответишь еще на один вопрос.
Раз барышня уже согласилась, она не отступится на этом этапе. Она стиснула зубы и сказала:
— В каком году твои родители поженились?