Late Spring, vol. 4

Прочитав недавно «Врата» Сосэки, я понял, насколько консервативны мои требования от литературы. Это всё поднимает вопрос: «А что вообще означает быть консервативным?» в отрыве от образа закостенелого ретрограда и прочих Геноно-Бёрков. То есть как выглядит консерватор как определённая модель наслаждения, особенно когда речь касается не взглядов в общем, а просто локальной позиции о чём-то (об искусстве, отношениях, интернету и так далее по списку)? Консерватизм в таких вопросах чаще всего означает банальный отказ от действия. Не отказ как оппозицию действию, но бездействие как определённую ставку. Не любое бездействие как способ сбросить с себя груз ответственности, но вполне конкретное бездействие, приняв которое, ты принимаешь также и его побочные эффекты. Это отказ как жест.

Читая аннотацию на обложке, роман Сосэки кажется просто-напросто очередным японским романом про кризис отношений. И здесь нет никакого противоречия — для рядового читателя именно таким и будет роман Сосэки. Этому благоволит эпоха (развитие рыночных отношений в Японии) и депрессивный тон романа. Но прелесть романов Нацумэ-сана не в том, что он прекрасно отражает «нравы современников», а скорее в обратном — как он вырывает своих персонажей из движения, подвешивая их в собственном замкнутом мире. Такого метода он придерживался даже в своих комедийных и ироничных романах «Ваш покорный слуга кот» и «Мальчуган».

Сосэки шинкует историю таким образом, чтобы это не был роман-действия. Начиная с того, что мы, по сути, наблюдаем за типичным мелким чиновником в отрыве от его служебных обязанностей (у нас нет даже банального представления, чем он там на работе занимается) по выходным и во время праздников, и заканчивая тем, что повествование идёт не последовательно, а нарезкой, иногда отвлекаясь на историю штор, события прошлого и так далее. И будь оно исключительно линейным, то, быть может, это действительно стало историей о кризисе личности. В то же самое время это история, которая постоянно пытается что-то утаить. Гармония между супругами здесь настолько тотальная, что потихоньку начинаешь понимать: за этой ширмой скрывается ещё что-то. Непристойная история, скрывающаяся за стагнацией и стабильностью. Сосэки ставит своего героя перед вратами задолго до Кафки, но для этого ему не нужен гиперболизированный мир адской бюрократии. Герои обречена на замкнутое (со)существование, но, как и любой хороший писатель, Сосэки оставляет вопрос открытым: хорошо это или плохо? Этого мы не узнаем, поскольку сама структура письма в романе состоит из недомолвок и исключений.

Но почему это заметка про «Свидания с Анной»? По существу фильм довольно пошлый, поскольку воспринимать на полном серьёзе очередной «приговор Европе» после Второй мировой через типичных скучных и унылых представителей среднего класса... Ну уж увольте. Но Акерман очень красиво подвесила их в этом фестивале отражений, где даже разговоры за бессмысленную и убогую жизнь просто растворяются. Не особо интересно, что было в баре, что было на дне рождения, у кого прогорел бизнес, кто на ком женился, кто пролил кофе, но есть какие-то промежуточные состояния невероятной красоты: поездки в поезде, телефонные звонки, неудачные половые акты. Здесь нет флёра какой-то интеллектуальной идеологической борьбы, за что Акерман огромный респект, поскольку то, что режиссёр из своих фильмов исключает, даже намного ценней, чем то, что «могло бы войти».

Самый сбивающий с толку тип фильмов, которые настолько же красивы и визуально продуманы, насколько бездарны в реализации этой же красоты. Выглядит как рандомный набор красивых кадров в духе «Беглеца» Джона Форда — визуальное совершенство, от которого скорее тянет блевать, настолько оно растрачивается вхолостую.

Сними этот фильм Роб-Грийе («Бессмертная») или Фассбиндер («Тоска Вероники Фосс»), и получился бы разъёб на века. А так получился типичный фильм «для думающих людей» с собиранием паззлов. На выходе получается, что это не фильм про моду, не фильм про заговоры, не фильм про любовь, не фильм про лесбиянок и не фильм про убийство, а просто поверхностное слайд-шоу от талантливого дизайнера, но явно не режиссёра.

Как-то странно, что Бальзак опять получил слишком обскурную и туманную экранизацию...

Прочитав «Фердидурку», постоянно мелькала мысль в голове, что фильм Жан-Клода Бриссо — идеальная и чуть осовремененная версия романа Гомбровича. Хотел было посмотреть экранизацию Сколимоского, но желание отпало. Во-первых, фильм польский, а польское кино просто невыносимо. Во-вторых, экранизировать «Фердидурку» в столь сжатом хронометраже (89 минут) — попросту бесполезное занятие. В-третьих, «Фердидурку» не нужно экранизировать. Случайным образом у Бриссо получился отличный идейный соулмейт.

Обычно произведения, посвящённые школе и школьникам, либо являются излишне чернушными и реалистичными, либо, наоборот, слишком лощёными и сказочными. Оба этих взгляда мало чем отличаются друг от друга, поскольку являются продуктом романтизации, в одном случае представляя школьника в виде кладези тёмной энергии, готовой вот-вот вырваться наружу, а в другом — светлым эльфом, который излучает своей молодостью и наивностью лучи добра и позитива.

Во всём этом фэнтезийном балагане роману Гомбровича удаётся ухватить не романтическую, а институциональную сторону школы. Чем вообще является школа как институт? Может прозвучать до ужаса банально, но роль школы как института заключается в формировании типовых форм поведения. У кого-то в голове могут промелькнуть образы в духе Another Brick in the Wall Pink Floyd или типовой разговор двух девятиклассников после восьми уроков, но речь далеко не об этом. Когда Гомбрович писал свой роман (опубликованный в 1937 году), институт образования, хоть и пустил глубоко свои корни, всё равно оставался новомодным новоевропейским изобретением, очевидная «польза» которого ещё не была усвоена всеми с рождения. А если ещё прочитать романы того времени, по типу «Гроздьев гнева» Стейнбека, то школа всё ещё будет представать в виде грёзы для бедняков в духе «вот заработаем денег, отдадим ребёночка в школу». Само собой нужно оговориться, что это школа именно «в современном виде», убогие учителя и непутёвые ученики уже были хорошо исследованы у того же Диккенса, да и воспитание маленького нахального чертёнка всегда было горячей темой для литераторов.

В период Гомбровича это просто оформилось в виде общественного фантазма и в самом романе достаточно хорошо показан переход между старым дворянским образованием и современным выхолощенным воспитанием.

Глупо говорить, что цель школы — это производство некоего продукта в виде безвольной усреднённой версии человека (этакая марионетка в руках государства), ибо это никогда не является целью системы. Цель любого подобного идеологического аппарата в функционировании независимо от результативности и работоспособности. Да, можно сказать, что на выходе действительно выйдет определённое количество «жертв ЕГЭ» и ненужных «зубрил», но ведь школа производит и типизированных бунтарей, и будущих оппозиционеров, и будущих торгашей, и будущих учителей, и будущих учителей учителей и так далее по списку, короче — пронизывает все общественные отношения. Не говоря уже о том, что многие ненавистники школьной системы по итогу сами становятся образцовыми школярами, заимствуя из школы самое главное — способ взаимодействия. Речь типичного бунтаря очень редко откланяется от канонов стандартизированного школьного сочинения. За некоторыми в целом закрепляется звание «вечного школьника».

Этим и прекрасен роман Гомбровича — он смотрит на школу как на идеологический аппарат, где все прекрасно осознают, что находятся в системе и что они лишь ролевые модели (заносчивые учителя, модные и современные гимназистки, подрастающие педерасты, унылые ботаны, фанфароны-ловеласы и, наконец, главный герой, вынужденный в 30 лет отправиться обратно в гимназию). Но эта осознанность не играет никакой роли, поскольку не избавляет от функционирования самого аппарата. С одной стороны, учитель действительно играет роль заносчивого унылого учителя, а с другой — трудно найти в мире более искреннего фаната Пушкина и Достоевского, преисполненного веры в магические свойства литературного образования. Даже главный герой, осознающий абсурдность своего положения, не в силах противостоять чарам молодой современной гимназистки (да и сама гимназистка как будто не может вести себя иначе, кроме как молодая и современная гимназистка), словно за это отвечает орган, лежащий где-то вне человека.

Стиль Бриссо идеально ложится на идеи Гомбровича. Его придурковатая манера повествования, в которой герои напоминают больше модельки из детского мира, нежели реальных людей, прекрасно подходит для создания этакой взрослой сказочки. Тем более персонажи сами прекрасно осознают свою архитипичность и схематичность. Бунтарь занимается бунтарским бунтарством, красивая учительница влюбляет в себя главного героя, старый дед отыгрывает неподвижное бревно. Отдельно крут батёк главного бунтаря, прекрасно воплощающий идеал типичного «бати», всегда заставляющий смущаться друзей идиотскими расспросами про девочек, работу и так далее по списку: забавный комментатор, приговаривающий что-то во время игры сыновей в GTAV/Доту или стреляющий из ружья в своих родичей, защищённых фанерой, который пришёл на смену мифическому тоталитарному отцу. Сейчас такой типаж оформился в виде скуфа (не идеал современного мужчины из Тиндера, но ролевая модель), спасибо интернету за это.

Самое забавное, что «Фердидурка» и фильм Бриссо, несмотря на весь абсурд происходящего, практически безоценочные и беспристрастные произведения. В этом случае сойдёт за похвалу, поскольку намного добросовестнее будет заявить, что ты не понимаешь, откуда исходят ограничения, чем выставлять напоказ очередную беззубую критику системы.