Розановские фрагменты «Бесконечного тупика». Примечание 836
Евреи в своей программе наивны — в этом необоримая сила. Но и слабость, ибо ключ евреев никому конкретно не принадлежит. Но он-то, ха-ха, есть.
К «еврейской проблеме» ещё никто как следует не подступался. Вот русские, впервые в мировой истории, «подступятся». И первый шаг, разрушительный шаг — не какие-то там погромы, не площадной антисемитизм, а совсем другое — стилизация еврейской истории и еврейской культуры. Евреями никто никогда не занимался. О евреях написано громадное количество книг, но все они написаны евреями же. Или врагами евреев, то есть тенденциозно, грубо и глупо. Несерьёзно. Но вот русские впервые в мировой истории КРАЙНЕ ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНО займутся евреями. С восхищением напишут об их многострадальной истории, об их подвигах, их величии (прим. 924). Так же, как евреи до сих пор писали о других народах, чужих народах. И евреи искренне обрадуются таким помощникам, неожиданным и необыкновенным (ибо народ этот чрезвычайно наивен). И от этого уже всё «дело евреев» накренится в выгодную для русских (то есть чужого народа) сторону.
Стиль — начало смерти. У Розанова есть интереснейшая статья — «Левитан и Гершензон». О роли этих двух евреев в русской культуре Василий Васильевич отзывается очень хорошо:
«Оба, и Левитан, и Гершензон, умели схватить как-то самый воздух России, этот неяркий воздух, не солнечный, этот „обыкновенный ландшафт“ и „обыкновенную жизнь“ (у Гершензона), которые так присасываются к душе и помнятся гораздо дольше разных необыкновенностей и разных величавостей. Замечателен ум обоих: как Левитан нигде не берёт „особенно красивого русского пейзажа“ (а ведь такие есть), так точно Гершензон как-то обходит или касается лишь изредка „стремнин“ русской литературы, Пушкина, Гоголя, Лермонтова… Его любимое место — тени; тенистые аллеи русской литературы, именно — „Пропилеи“, что-то „предварительное“, вводящее в храм, а не самый храм. Мы чувствуем, что Левитан не мог бы написать: „Парк в Павловске“, „Озеро с лебедями в Царском Селе“. Отчего бы? Ведь так красиво. И это — есть, это — в натуре. Нет, он непременно возьмёт бедное село, деревеньку; и лесок-то всегда не богатый, не очень видный. Так точно Гершензон не начнёт собирать переписку Гоголя, не возьмётся издавать „Письма Пушкина“. Отчего бы? — Оба поймали самую „психею“ русской сути, которая конечно заключается в „ровностях“, в „обыкновенностях“, а отнюдь не в горных кручах, не в вершинах. Но эти „обыкновенности“ уже собственной работой они как-то возвели в „перл создания“, и Россия залюбовалась. Залюбовалась и, конечно, вековечно останется им благодарна».
Но, — спрашивает Розанов, — почему пейзаж у Левитана всегда без человека? Ведь так просто:
«Вот „Весенняя проталинка“, ну — и завязло бы там колесо. Обыкновенное русское колесо обыкновенного русского мужика и в обыкновенной русской грязи. Почему нет? Самая обыкновенная русская история. „Прелестная проталинка“, — и ругательски ругается среди неё мужик, что „тут-то и утоп“. — „Ах … в три погибели её согни“».
Однако люди мешают. Мешают стилизации. «Без них удобнее, легче». Природа интересна, русские (как русские) — не интересны. Розанов не договаривает, но сейчас-то, после соответствующего опыта, — видно. То же Гершензон:
«„На крупном всё видно“, а, например, Натали Герцен, естественно, только прелестна и всегда прелестна. Поди-ка Пушкин: разберись во всей этой истории с Дантесом, с бароном Геккерном, с раздражённо-кровавыми письмами Пушкина… Грязь. — Грязь, мука и раздражение. „Кто прав?“ — „Как он дошёл до судьбы такой?“ Да если в этом „разбираться“, то выйдет „испачканный надписями забор“, а не „Пропилеи“ в афинском стиле».
«Отчего как-то и заключаешь, что Русь не „кровная“ им, не „больная сердцу“. Ибо „родное-то“ сердце всю утробушку раскопает, и всё „на свет Божий вытащит“, да и мало ещё — расплачется и даже в слезах самого историка или ландшафиста „кондрашка хватит“.
Это мастерская „стилизация“ русского ландшафта и то же истории русской литературы; и ещё глубже и основнее — стилизация в себе самом — русского человека, русского писателя, русского историка литературы, русского живописца. Мастерство сказалось в том, что всё точно и верно, но всё несколько мертво, не оживлено. Нет боли, крика, отчаяния и просветления; не понятно, откуда вышли „русские святые“, потому что спрятан, а в сущности не разгадан и „русский грешник“».
И вот впервые в мировой истории евреи сами будут стилизованы. Уже этим первым ходом они будут поставлены в неимоверно затруднительное положение, выйти из которого ЛЕГАЛЬНО (а весь шарм ситуации именно в её легальности) будет необычайно трудно. Но ещё возможно. Но дело-то первым ходом не ограничится. Наоборот, только начнётся.