практики не-буддистского мистицизма
лонгрид по мотивам книги Гленна Уоллиса «Non Buddhist Mysticism»
прежде чем о практиках — одна оговорка, без которой всё посыплется.
это не инструкция. книга, из которой я всё это вытаскиваю, с первой страницы отказывается быть «философией или религией». это драматургия и буддафикшн: религиозный материал берётся как фикция, «принятие без веры». мы не гоняемся за Истиной и не интересуемся Реальным как таковым. сцена — это Мир, актёр — это вы. поэтому каждый элемент ниже не предписание, которому надо следовать, а роль, которую можно сыграть. если поймаете себя на том, что читаете это как ещё одну авторитетную методичку, — вы ошиблись жанром.
и ещё. у каждого из этих слов — дыхание, тишина, нищета — есть двойник, раздутый Авторитетами. ваша задача всё время отличать маленькое, голое, разыгрываемое от большого, готового, навязанного. поехали.
дыхание
что может быть более «несводимым и первичным», чем ваше дыхание? воздух туда, воздух обратно, кислород в обмен на углекислый газ. голее некуда.
именно поэтому Авторитеты на него и набросились. где кончается дыхание и начинается анапанасати — путь к ниббане? где кончается дыхание и начинается ци, прана, рлунг? где кончается atmen (по-немецки «дышать») и начинается atman — вселенское Я? есть теорема: ничто не может подменить дыхание, и дыхание нельзя подменить ци или пневмой — иначе как иллюзией. между голым дыханием тела, которое почти ничто, и пышным «Дыханием» Авторитетов, которое больше Всего, обратимости нет.
как вернуть дыхание себе? и это не про «народные суеверия против умной науки» — науку с её претензией на достаточность мы тоже отставляем.
помогает Симона Вейль, «опасная еретичка». мускульное усилие воли, накачка себя по инструкции из дыхательного мануала — это, говорит она, самовнушение, фокус. ему она противопоставляет «негативное усилие» — внимание. и зовёт его, может быть, величайшим из всех усилий. мысль должна быть пустой. ждущей. ничего не ищущей, но готовой принять то, что в неё войдёт.
и вот ключ: дело не в дыхании. дыхание — просто отличный объект: всегда под рукой, прозрачное, без данных, вшито в тело. дело во внимании. именно качество внимания однажды позволит вам дать тому, кто в беде, ровно ту помощь, что его спасёт.
станьте мистическим заговорщиком. пусть ваше внимание-дыхание просочится в Ад.
тишина
тишина — слово, на котором легче всего попасться.
стоит произнести «тишина», и набегает Лига Жизненных Философов: успокаивающая, исцеляющая, заземляющая, несущая Истину тишина. её делают свойством, которым якобы можно обладать. товаром с волшебной добавкой. вот тут — стоп. различаем: тишину-которую-разыгрывают и Тишину-как-готовое-свойство. три ключа, чтобы вернуть первую.
первый — дженерик. да, как в аптеке. дорогое лекарство и дешёвый дженерик — одно действующее вещество. вся разница в наценке: упаковка, бренд, хайп, обещание чуда. и эти добавки не просто лишние, они извращают: превращают простое средство в фетиш и разводят вас на «дополнительную целительную ценность». подлинная тишина и есть дженерик. с неё содрали наценку.
второй — человек-в-человеке. никто не «имеет» тишину и не «есть» тишина — ровно как никто не имеет веру. стоит приписать тишине догмы, концепции, смыслы — и вы уже вписаны в чужую смесь. позиция доктринальна; поза человечна. так вот, тишина не позиция, а поза. не свойство, а то, как вы стоите.
третий — гнозис. не выученное, а «невыученное» знание. Молчаливо-Недвижный (он же Шакьямуни) добывает его не из книг, а как прямое «как оно есть»: всё — без основания. а что без основания — то не моё, то не я, то не моя самость.
Экхарт договаривает до ереси: все существа равно благородны по природе, и кто стоит в наготе этой природы — без посредников, без предикатов — тот одинаково расположен к существу за морем и к свинье, как к тому, кто рядом.
где кончается тварь — там начинается Бог. и нет ничего столь в-Боге, как тишина.
нищета
Экхарт говорит странное: любите Бога как не-Бога, не-дух, не-лицо, не-образ — как чистое, несмешанное, ясное Единое. и в этом Едином вечно опускаться, из чего-то в Ничто.
обычная мистика на этом и тормозит: растаяла мнимая граница — и вы в Боге. союз, уют, конец истории. но Экхарт еретик, поэтому логику надо продавить дальше.
вспомните Савла на пути в Дамаск. свет, падение, поднялся — и с открытыми глазами не видит ничего. Экхарт: и это ничто было Бог. Бог есть ничто и Бог есть нечто; что есть нечто — то и ничто.
это «Ничто» не красивая апофатика «о невыразимом». это первая вещь: сущность, с которой содраны все предикаты Авторитетов. и тут переворот. мы не «опускаемся в Ничто» — мы в-Ничто. это «в-» ниже всякого падения, ниже Бездны, ниже даже солипсизма — так низко, что выбираться уже неоткуда и незачем.
и парадокс: именно эта безопорная, беспозиционная одинокость и делает вас годным для схватки с Адом. помощь не услуга, не обмен, не взаимность. помощь — это работа одиночества. только неотчуждаемая нищета годна для Ада.
у буддизма для этой нищей одинокости — без «до», без «под», без «другого» — своё имя: обычное.
Дзёсю спросил Нансена: что есть Путь? — обычный ум и есть Путь. — а как к нему стремиться? — будешь стремиться, отдалишься. Путь не про «знать» и не про «не знать»: знание — морок, незнание — морока. дойдёшь без сомнений — и он окажется широк и безграничен, как открытый космос.
осторожно: World-буддизм тут же подсунет «обычное» с припиской «обычное по Дзену» — то есть обычное плюс весь Дзен. нет. обычное — это просто порядок в его конечности. ваш, неотменимый, ничей, кроме вашего.
пусть нищета станет порядком каждого вашего обычного дня.
любовь-сострадание
и вот незаметно мы провалились в любовь.
любовью Уоллис называет одну-единственную вещь: ту силу помощи, что хлынула из вашей неотчуждаемой нищеты. почему так строго? потому что аксиома: только нищета в сущности способна биться с Адом.
Маргарита Порете — мистик любви, но не такой, как все. она не про Brautmystik (мистику невесты) и не про Minnemystik (мистику романтического чувства). и причина радикальна: и брачный чертог, и роман требуют различия, разрыва, дистанции. требуют, короче, Двух. а Порете ищет союз неразличения. её мистика — мистика сущности: сущность человека пребывает в Едином и есть «то, что есть Бог, — через преображение Любви».
ключевое словцо — «без почему». любовь, которой не нужна причина. потому что любое «почему» тащит за собой определение, а определение — это снова разрыв, снова отношение, снова Два. вот и Экхарт: всякий посредник Богу чужд, и чем сильнее ищешь Бога, тем меньше находишь. отсюда та самая «активная безразличность к союзу с Богом». не холод — наоборот. просто вы уже едины, уже в-любви. искать нечего.
а дальше Уоллис привинчивает к любви буддийское сострадание (каруну). сострадание — это жгучее желание избавить всех живых от боли, и оно само горит той болью, которую хочет погасить. и вот что странно: оно возникает не в отношении к другому, а ровно в отсутствие другого. скажем прямо: сострадание возникает в тождестве.
Шантидева, восьмой век: сперва научись видеть равенство себя и других. рука и нога различны, но тело одно — и его берегут целиком. так и все существа в своих радостях и бедах — одно в желании счастья.
и тогда вопрос в лоб. если сущность человека пребывает в Едином — какая разница отделяет меня от вас? нас двоих — от животного? всех нас, зверей — от земли, которая наш дом?
назовите эту разницу. назовите, не свалившись в мерзкую арифметику Двух. не можете? вот и хорошо. падайте в-любовь. и теперь, будучи в-любви, действуйте так, словно есть только неразличённость.
ухромия
и мы возвращаемся туда, откуда начали — в черноту вселенной, в космический мрак, обнимающий землю.
свет — старая метафора знания, тьма — метафора невежества. и мистика, и буддизм обещают одно: вывести вас из тьмы к свету. «облако незнания», «тёмная ночь души» — а в итоге всё равно сияние, союз, мудрость. согласимся: пусть так. но тут же добавим, и вот в этом вся соль: их тьма недостаточно темна.
она слишком светлая. потому что эта «тьма» заранее подсвечена своей же доктриной. «облако незнания» уже залито христианским светом — оттого союз в нём так предсказуем. буддийское «невежество» так гладко перетекает в «мудрость» именно потому, что пропускает слишком много света — света буддийских предпосылок.
Ларюэль: вокруг Авторитетов всё становится Миром и светом. вокруг ин-человека всё становится Вселенной и непрозрачностью. и мы выбираем второе. мы ищем не свет, а то, что прежде света: что его определяет, даже причиняет — в последней инстанции. Реальное самого света. это и есть ухромия.
Чёрное, говорит Ларюэль, — Радикал цветов: то, что никогда не было цветом. оно не излучает, оно поглощает — вбирает все цвета, чёрная дыра света. «у» в слове ухромия — то же «у», что в утопии. утопия — не-место, и ценна она не воплощением: утопия + Мир = дистопия, этому история учит исправно. утопия ценна как чистая гипотеза, инструмент мысли, стоящий до всех ярких огней, которыми политика и философия штурмуют мир в поисках идеального устройства. и работает она в руинах их провалов. вот и мы, ин-люди, думаем и действуем из ухромии. из руин расколотого света Мира.
мы носим вселенную с собой и приговорены, не зная и не желая знать зачем, к Миру и к Земле. ни Мир, ни Земля не скажут нам зачем. отвечает только вселенная — но отвечает тем, что чернее тьмы, глуха, слепа и молчаливее самого молчания.
любить вселенную и помогать ей — вот наша задача. бороться, чтобы все жили этой полной, бьющей через край жизнью. и в самой борьбе найти радость больше всякой другой. это всё, чему буддизм, мистицизм, ad infinitum, и правда могут нас научить.
сутра чужака
а теперь — собственно практика. всё предыдущее стягивается сюда. дальше я отступаю в сторону и даю говорить самой сутре — вот она, как я её перевёл.
Чужак провозглашает: Тебе, Мир, я отказываю.
Чужак опознаёт, чужак сопротивляется, отстраняя репрезентации.
Чужак провозглашает: Тебе, Мир, я отдаю.
Через нескончаемое отрицание
чужак оживляет бытие и мысль
перед лицом радикальной имманентности,
перед лицом пустой реальности,
перед лицом аксиоматического,
перед лицом пустоты,
квази-,
апофатического,
пустыни,
тёмной ночи,
мистофикционального
Реального.
Чужак переливает симптом — обнажённый в тоскующем объятии целительной фантазии идеологической самодостаточности — в суверенное различение для движения вперёд.
Переливание происходит в субъективном погружении.
Мы говорим здесь о разложении, которое предшествует биоремедиации.
Мы говорим здесь о неотчуждаемой нищете, которая порождает чужака.
Погружённый в неотчуждаемую нищету, чужак выходит готовым к схватке с Адом.
Практика: Разложение с дыханием
Теперь примите расслабленную, но бодрую позу тела (сидя или стоя). Установите осознавание прямо здесь. Вот так: вдохните, уделяя внимание ощутимым прикосновениям дыхания к носу и верхней губе; выдохните, просто уделяя внимание сенсорному дыханию. И всё.
Наша буддомистическая созерцательная практика состоит, в первую очередь, из трёх базовых поз:
Неподвижность. Дыхание. Осознавание.
Разложение с дыханием богато плодами для человека и полезно обществу. Но только пока оно остаётся недостаточной практикой. Когда его принимают за достаточное, оно вступает в сговор с Нью-Эйдж Апокалипсисом. Это первое предупреждение.
Разложение с дыханием богато плодами для человека и полезно обществу. Но только пока оно остаётся на стороне живого. Когда его применяют как фармакон для воображаемой полноты спокойного созерцания, оно вступает в сговор с Духовным Влечением к Смерти. Это второе предупреждение.
Разложение с дыханием богато плодами для человека и полезно обществу. Оно помещает практикующего в кишащие жизнью руины, где пересекаются и переливаются друг в друга человек и Мир. Почва этих руин пропитана грибными мицелиями, порождающими энергетические потоки — биологические, психологические, мифологические, нарратологические, идеологические, — которые мы называем существованием.
Мы энергично применяем фикцию: в руине нашей практики разворачивается процесс биоремедиации. Через разложение загрязнители выводятся из почвы. Чтобы было ясно! Ремедиация — это не очищение. Думайте скорее об оживлении и умножении органического вещества, въевшегося в землю.
А потом чужак уходит из руины.
Чтобы биться с силами Мира.
Чтобы схватиться с Адом.
