Cedar Beam, Pine Rafter. Глава 1.
Перевод выполнен в подарок каналу на первый год службы. Мы благодарны переводчику и всем нашим подписчикам за поддежку!
Переводчик: Виридиан
Оригинал работы: Cedar Beam, Pine Rafter
В кровати Соупа лежит плюшевый мишка. Старый, потрёпанный, бурый медведь. Любимый, если судить по состоянию шерсти, очень любимый. Гоуст коротко, сдавленно смеётся, в основном над собой. У Соупа есть полноценная вторая жизнь за пределами SAS. У него есть мать, детская комната с уродливым декором и медведь.
Всё, что есть у Гоуста – это квартира, которая будет такой же, как сегодня, как и в день его смерти, как будто его здесь никогда и не было.
Глава 1.
Гоуст слышал о Соупе ещё до их первой встречи. В основном от Прайса, который почти сразу проявил к парню чуть ли не собственнический интерес, но и от других офицеров он тоже слышал о человеке с таким позывным. Вундеркинд, самый молодой член SAS в истории, дерзкий гений. Порой Гоусту казалось, что он слишком часто слышит об этом новичке.
Гоуст был близок с Прайсом ещё с тех времён, когда он был больше Саймоном Райли. Они служили вместе и хорошо ладили. Ещё тогда, до всего, Саймон был нелюдим, предпочитая одиночество. Но Прайс всё равно к нему тянулся, хотя никогда не объяснял почему. Гоуст же подозревал, что это связано со слабостью капитана к так называемым "проблемным случаям".
Он только-только получил звание лейтенанта, когда Прайс руководил отбором в SAS. Соуп тогда был одним из кандидатов, которому удалось произвести впечатление на капитана. Не было ничего необычного в том, что офицерский состав обсуждал недостатки новобранцев, перемывая им кости. Лучшие из бойцов не были выше праздных разговоров. Однако, куда реже можно было услышать слова одобрения и восхищения. Практически неслыханно, если честно, но ведь это был Соуп.
Гоуст не занимался отбором напрямую, но успел мельком взглянуть на всю группу. Соуп совершенно не привлёк его внимания: средний по всем параметрам, но раздражающе бодрый, с искоркой веселья в глазах.
Восемнадцатилетний МакТавиш тогда был не таким крупным. Голова почти наголо выбрита – знак того, насколько он «зелен». И, что хуже всего, он был привлекателен. Свежее мясо. Из тех, кого перемалывают горы и джунгли, наполняя отчаяньем. Когда Фан Данс* подошел к концу, это впечатление испарилось, а после тренировок в джунглях исчезло без следа. Парень оказался настоящим чудом.
После того как Соуп официально стал самым молодым кандидатом, прошедшим отбор в SAS, Гоуст стал надеяться, что больше не услышит о нем. Но у судьбы довольно скверное чувство юмора.
За время отбора лейтенант пересекся с МакТавишем взглядом всего пару раз.
В следующий раз, через три года после отбора в SAS, они пересеклись в Афганистане. Размещенные в соседних подразделениях на одной базе, рано или поздно они должны были столкнуться. Точнее, Гоуст не мог избежать слухов о Соупе. Он надеялся, что с течением времени вся шумиха уляжется, и МакТавиш больше не будет новостью, которую хочет обмусолить едва ли не каждый. Но стало только хуже.
— Слышал, МакТавиш чуть не уделал Гэррика в рукопашке?
— Да ну? А я слышал, что у него ствол заклинило в Урзыкстане, и он перезаряжал вручную на каждом выстреле.
Гоуст ловил себя на мысли, что ждёт каких-нибудь ужасных новостей, чего-то, что заставило бы всех этих офицеров перестать пускать слюни на гребаного МакТавиша.
Никто не может быть настолько хорош. Никто.
Спустя несколько недель появилась сенсационная новость.
Гоуст сидел в столовой, угрюмо потягивая жалкое подобие чая, которое сначала казалось лучше, чем ничего, но теперь он сомневался в этом. Именно в столовой он впервые услышал новость.
Мнения, как всегда, разделились. Одни были разочарованы, другие – почти гордились.
Джон МакТавиш получил свое первое дисциплинарное взыскание. Его поймали с поличным, когда он пытался провести девушку на базу.
Ничего особо необычного. Половина солдат, которых знал Гоуст, делала подобное, рано или поздно. Но в этом-то вся проблема. Эти солдаты, по опыту лейтенанта, не стоили и ломаного гроша.
Молодые, крепкие, самоуверенные. Думали, что мир вращается вокруг них. Именно таких солдат первыми отправляют домой в цинковых гробах. Или, что ещё хуже, такие тянули за собой других. Хуже всего в солдате беспечность. Протащить девицу на военную базу, просто чтобы развлечься – это именно она.
Гоуст злорадно надеялся, что этот случай снимет пелену с глаз у остальных.
«Соуп показал своё истинное лицо, — думал Саймон. — Хватит уже носиться с ним, будто у него солнце из задницы светит».
К сожалению, репутация Соупа осталась неизменной.
Любимчик самого Капитана Прайса.
Грозный в бою и за его пределами.
Гоуст по-настоящему понял это только тогда, когда МакТавиш вступил в 141-ую.
Соуп переживал. Слишком сильно. Он заботился о людях, о миссии, о том, чтобы поступать правильно. Ему как-то удавалось поднимать всех до своего уровня. Он вдохновлял солдат.
Если быть честным, он вдохновлял и Гоуста. Заставлял его верить, что, может быть, они действительно делают что-то хорошее. Что вся эта кровь и жестокость имеют смысл. Что они делают мир лучше. Как в тех рекламных агитках, что толкают новобранцам.
Хотя это было не так. Точнее руки Гоуста были слишком испачканы кровью, чтобы годиться хоть на что-то иное. Однако, Соуп заставлял его чувствовать себя иначе. Заставлял его верить, что, может, это не так, и он не потерян.
Да, Соуп был самоуверенным засранцем. Молодым, горячим, порывистым.
Но в одном Гоуст ошибался. Джонни не был беспечным.
Гоуст плохо спит по ночам. На самом деле, он рад и тому, что ему удается урвать по несколько часов сна. Недосып – обычное дело для солдат, просто часть службы. Но Саймон мучается с этим с детства. Война, став обыденностью для него, точно не сделала ситуацию лучше.
Когда Гоуст был маленьким, он просто лежал на спине, уставившись в потрескавшийся потолок, и ждал, пока сон унесёт его прочь. Прочь от его жизни. От скуки. От отца. Теперь по ночам он видит вещи и похуже.
Когда мир погружён в сон и безмолвие, а ты остаёшься с этим один на один, мысли, молчащие днём, начинают всплывать на поверхность.
Гоуст старается избегать их, старается поменьше обращать внимания на эти предательские мысли, среди которых нет ни одной приятной. Вот почему почти каждую ночь он проводит на стрельбище.
Это успокаивает. Своеобразный ритуал. Повторяющаяся схема действий. Фокусировка на цели. Глухой треск винтовки, приглушённый наушниками, запах оружейного масла на пальцах. Гоусту комфортно лишь на поле боя или за оружием. Когда Джонни присоединяется к нему, становится только лучше.
Впервые с Соупом они встретились здесь несколько месяцев назад, в районе двух часов ночи. Гоуст подозревал, что МакТавиш пришёл на полигон скорее от безделья, чем из-за какой-то глубоко укоренившейся жажды насилия, но это не имело особого значения.
Джонни без лишних слов просто занял свободную дорожку рядом с Гоустом и начал болтать без умолку, даже через наушники.
И это было неожиданно приятно. Болтовня Джонни, несмотря на немногословность самого Гоуста, ему нравилась. Соуп, по сути, делал всю работу за двоих. А когда лейтенант отвечал, подключаясь к одностороннему монологу МакТавиша, слова давались легко. Гоуст был не самым разговорчивым на базе, да и где бы то ни было. Он давно понял, что в восьмидесяти процентах случаев, когда он открывал рот, говорил что-то не то. Но с Джонни такого не было. Соуп, вероятно, был даже благодарен, что ему вообще отвечали.
Как бы там ни было, Соуп стал появляться на полигоне гораздо чаще. Гоуст стабильно проводил на стрельбище три ночи в неделю, если его не отправляли на задания. Соуп присоединялся к нему в двух случаях из трёх. Гоуст почти начал беспокоиться, что сержант недосыпает, но Джонни продолжал быть таким же твёрдым и непоколебимым в полевых условиях, всегда оставался профессионалом.
В основном они говорили ни о чём. Слухи, сплетни, новости с базы, предстоящие миссии. Дело было не столько в том, о чём они говорили, сколько в том, как слова заполняли пространство: тёплые, насмешливые, осязаемые, как доказательство жизни. Гоусту всегда было хорошо в одиночестве. Но счастливее всего он становился, когда Соуп оказывался с ним наедине.
В середине декабря темой разговоров стал предстоящий отпуск.
— Хочу проведать своих. Проверить, как отец чувствует себя после операции. Мама сказала, что он быстро пришёл в себя, но я хочу убедиться сам. Да и кузенов своих давно не видел, — говорил Соуп, разбирая винтовку.
Было уже три ночи, и им следовало сворачиваться, чтобы урвать немного сна, особенно учитывая предстоящие учения.
— А ты проведёшь Рождество с классическим трио? — усмехнувшись, беззаботно спросил Соуп.
— Ну, знаешь… Прошлое, Настоящее и Будущее? Ты и призраки Рождества.
— Мы не в лучших отношениях, — ответил Гоуст, нарушив затянувшуюся паузу. — Призрак Будущего – тот еще загадочный мудак, если честно, — добавил он.
Соуп рассеянно почесал подбородок, щетину, которая не видела бритвы уже дней шесть.
— Значит, всё-таки встречался с ним? — МакТавиш проказливо сощурился. — А ты тогда чей призрак, Элти?
Гоуст ухмыльнулся. Несмотря на закрывавшую лицо балаклаву, Соуп заметил ответ по глазам Саймона, и тут же весело оскалился:
— Может, как-нибудь ночью загляну к тебе и покажу.
Атмосфера между ними вмиг стала точно заряженной статическим электричеством.
Это было ещё одной причиной, почему Гоуст любил их ночные встречи на полигоне. Ночное время и усталость давали поблажку, позволяли отрицать наличие натягивающейся между ними нити. Всё, что они говорили здесь, автоматически редактировалось простым джентльменским соглашением, ложным утверждением о том, что усталость скрадывала воспоминания. Хотя на самом деле Гоуст не смог бы забыть ни единого мгновения, проведённого с Джонни, даже под страхом смерти. Он уже пробовал.
Фактически, это не отличалось от их обычного общения. МакТавиш был известен своими разговорами на грани и дружеским флиртом, частенько превращающимся в каламбуры. Они поднимали настроение окружающим. Но здесь всё менялось. Зрителей не было. Были только они, и небольшое расстояние между. А ещё жгучее осознание того, что они оба хотели того, чего не могли получить. Видит бог, это невозможно. Но здесь, посреди ночи, они могли хотя бы на мгновение притвориться.
Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Мы никогда не сможем сказать этого вслух, но мы знаем. Мы, чёрт возьми, это знаем.
На этот раз тишину разрывает Соуп, возвращая их с небес на землю. Кто-то должен это сделать, и он охотно берёт на себя эту роль. Это и дар, и проклятие.
Проклятие в том, что Гоусту приходится слышать, как Джонни говорит «нет» между строк. Дар в том, что Гоуст может сыграть труса – редкую для себя роль.
— Останешься в Херефорде или вернёшься домой? — спрашивает Джонни.
Соуп намеренно не уточняет, включает ли «дом» семью, и Гоуст это понимает. Официально он никогда не подтверждал, что у него нет родных, но, кажется, молчание говорило само за себя. Да и выглядит он как человек с не самой благополучной семейной историей.
Гоуст почти улыбается. Он в обнимку с матерью, отцом, женой и двумя детьми – прямо картинка с праздничной открытки. Вот это было бы зрелище.
— У меня квартира в Бирмингеме. Остался бы на базе, но, если я снова так сделаю, Прайс мне голову оторвёт.
— Ох, может, он и прав. Не дело одному Рождество встречать.
— Меня это не волнует. Кроме того, на самом деле я ничего не праздную.
— Ханука? — Джонни хмурит брови, что-то бормоча себе под нос. — Хотя, наверное, уже прошла…
— Я не особо по праздникам, Джонни, — он отвлекается, возится со своей винтовкой нарочито медленно, хотя мог бы разобрать и собрать её за считанные секунды, но тянет время. — Да и возвращаться особо некуда.
Что, в общем-то, правда во многих смыслах. Гоусту страшно даже представить, в каком состоянии квартира после его восьмимесячного отсутствия. Если память Саймону не изменяет, он оставил в холодильнике еду на вынос; скорее всего, теперь она представляет биологическую угрозу.
Соуп смотрел на лейтенанта оценивающе.
— У нас Рождество это всегда большой семейный праздник. Куча двоюродных братьев и сестёр, пёстрые свитера и всё такое. Если есть возможность, я уезжаю к семье. Правда в этот раз не сможет приехать тётушка Айона, — Соуп отводит взгляд, возвращая внимание к винтовке. — Без неё у нас будет лишняя свободная комната.
— Мы будем рады видеть вас у нас, сэр.
Это ранит. Глухо, где-то под грудиной ноет. Чувство не новое для Гоуста, но от этого не менее реальное. Перспектива провести время с Джонни, по-настоящему, вне их адской работы, кружит голову. Саймон страстно желает этого. Это безграничное желание наверняка можно было бы прочесть по его лицу, если бы не балаклава. Но не так. Не из жалости. Не потому, что у них просто есть свободная комната.
Старший офицер, служащий с Джонни, сиротка, у которого никого нет. Словно бродячий пёс, которого пожалела большая счастливая семья и пустила на порог, чтобы не мёрз под дождём.
Саймону больно думать, что его видят таким. Но ещё больнее осознавать, что это правда.
Соуп всегда видел его насквозь, проникал прямо в сердце. Мысль о том, что семья Джонни, люди, которых он больше всего ценит в этом мире, посмотрят на него так же и сочтут его неполноценным, неприемлема.
— Ты уверен? Чем больше народа, тем веселее, правда, — Джонни перехватывает взгляд Саймона, но тут же уводит глаза в сторону. — Было бы неплохо, если бы ты прикрывал мне спину во время перекрёстного допроса, который мне устроят. Допрос в третьей степени во всей красе. Знаешь же, как это бывает.
На самом деле нет, Саймон не знал. У него нет родных, ни близких, ни дальних, которые интересовались бы его жизнью.
— Сдаёшься под давлением, да? Думал, мы обучили тебя лучше.
— Ты просто не встречал Элейн МакТавиш, — бормочет Соуп.
На краткий, неповторимый миг Гоуст думает, что хотел бы познакомиться с матерью Соупа. Наверное, это было бы ужасно, но Саймон испытывает непреодолимое желание узнать о Джонни всё. Мысль о том, что у МакТавиша останется сторона жизни, в которую он никогда не будет посвящён, неприятно горчит.
— Ну же, лейтенант. Вы окажите мне услугу.
— Я сказал нет, сержант, — получается чуть резче, чем Гоуст хотел.
К чести Соупа, он даже глазом не ведёт, явно ожидая такого ответа или просто давно привыкнув к резким выпадам Гоуста.
Если бы Гоуст был человеком получше, он, наверное, почувствовал бы себя паршиво из-за того, что Соуп воспринял такую резкость как норму. Но в основном он просто благодарен, что Джонни это терпит.
— Ладно, я просто предложил, — ухмыляется, уголок губ чуть дёргается вверх. — Скрудж тоже отказался от рождественского ужина, сэр. Фильма бы не было, если бы он просто сказал «да».
— Чушь собачья, — бурчит Гоуст.
Джонни улыбается, и у Гоуста на мгновение становится легче на душе. Без слов они оба приходят к выводу, что уже достаточно задержались. Пора было возвращаться.
Саймон, к своему удивлению, действительно засыпает и кошмары его не мучают.
Интересно, как хорошо ему спалось бы в доме МакТавишей?
Джонни не заходит к Гоусту перед отъездом, но присылает фото из аэропорта.
На снимке здоровенный чёрный ретривер в красном жилете K9, с энтузиазмом обнюхивающий промежность какого-то бедолаги на пункте досмотра. Мужик выглядит так, будто готов обмочиться, а кинолог так, будто его ждёт куча ненужных бумажек, и он этим крайне недоволен.
Фото немного размытое, что странно для Соупа: обычно у него на такие вещи глаз намётан. Видимо, снимал в спешке.
Гоуст представляет, как тот заметил сцену, неловко вытащил телефон и судорожно разблокировал, чтобы успеть запечатлеть момент.
На работе, перед посадкой на рейс, Соуп традиционно выглядел на одну треть заспанным и на две трети слишком взвинченным.
Эта картина вызывает у Гоуста улыбку.
А потом он думает о том, что, если бы был рядом, никакой снимок не понадобился бы вовсе. Соуп просто развернул бы его, хлопнув по плечу, и кивнул в сторону.
Прежде чем Гоуст успевает задуматься над этим слишком глубоко или спросить себя: «Назвал бы Соуп его настоящим именем, в действительности окажись они вне службы» — на экране появляются сообщения друг за другом.
> Кто нюхает кокс и закапывает напарников?
> Собака-нюхач, если дилеры платят вперёд.
«Ты можешь лучше»,— печатает в ответ Саймон.
Гоусту нравятся шутки Джонни. В последнее время он всё чаще ловит себя на том, что копается в интернете в поисках новых, чтобы обмениваться ими, когда между заданиями появляется время. Делает это так часто, что стартовое окно браузера теперь пестрит рекомендациями вроде «Топ-10 шуток для компании – попробуй не засмеяться!»
Это стало настоящей проблемой. Не раз Саймону приходилось отворачивать экран от любопытного Соупа. В конце концов у Гоуста ведь репутация.
Гоуст из тех, кто всегда собирается без особого труда, чтобы сорваться с места в любой момент, но сейчас его рюкзак по-прежнему пуст. Ему долгое время удавалось избегать отпуска, но Прайс больше не собирался это терпеть. В конце концов капитан настоял, чтобы весь 141-й разъехался в любой из углов Великобритании на Рождество. Сказал, что не хочет ни видеть их, ни слышать до двадцать седьмого.
Официально это было ради боевого духа команды, который подвергся суровым испытаниям в течение последнего напряжённого года.
Он заметил билеты на поезд, поспешно засунутые под откровенно пугающий ворох бумаг на столе Прайса. Да и Гэррик в последнее время как-то подозрительно оживился.
Они были не такими уж незаметными, как им казалось.
Так или иначе, Саймон надеется, что команда хорошо проведёт время, даже если ему самому этого не светит. Его уныние определённо не жаждет компании.
Он бы просто остался на базе, если бы был уверен, что это сойдёт ему с рук. Зная Прайса, старый хрен наверняка следит за всем; обвести его вокруг пальца не выйдет.
Так что Гоуст слоняется по базе, разбирает и заполняет все отчёты, тренируется и в целом занимается чем угодно, прежде чем окончательно сдаться и начать собираться.
Хотя «собираться» – это громко сказано. Всё, что ему нужно: сложить пару спортивных штанов и кофт, зубную щётку и пистолет 9-миллиметрового калибра.
Гоуст тянет до последнего, пока липкий пот после последней пробежки не начинает раздражать настолько, что это становится невыносимым. Это гнетущее ощущение кажется подходящим началом недели.
Дорога до его квартиры занимает примерно полтора часа. Обычно он добирается туда всего за пятьдесят минут. Команда не раз обвиняла его в том, что для человека, следующего служебному уставу, он слишком пренебрегает правилами дорожного движения. Но на самом деле Гоуст просто привык делать всё максимально эффективно. Тем более дороги здесь, по большей части, сельские. Если он немного превысит скорость, никто и не заметит.
Он едет непривычно медленно, позволяя себя обгонять: сначала паре стариков, потом особенно нетерпеливой бабуле. Если бы Гоуста спросили, он бы ответил, что просто наслаждается пейзажем.
Пейзаж здесь полное дерьмо. Настоящая причина в том, что он до чёртиков боится того, что ждёт его дома.
Некоторое время назад Саймон с Прайсом говорили о выходе на пенсию. Капитан уже не молод, это ясно как день, и Гоуст спросил его, что тот собирается делать, когда начальство в итоге отстранит его от работы на поле боя, предоставив стол в штабе управления, – а это вопрос времени, если он, конечно, не сдохнет на задании раньше.
Они были вдвоём в кабинете Прайса, только что закончили разбор миссии, когда капитан заговорщически поманил Гоуста ближе, открыл один из ящиков стола и вытащил оттуда фотографию. Распечатанную.
На снимке был ржавый Ягуар XJ-S.
— Уже полтора десятка лет гниёт в гараже, — сказал Прайс с ухмылкой, скрытой под усами. — Может однажды у меня наконец будет достаточно времени, чтобы починить его.
Потом он рассказал Гоусту, что его старик держал автомастерскую в Ливерпуле. Умер лет восемь назад, но свою старую тачку оставил Прайсу.
— Значит, с руками дружишь? — спросил тогда Гоуст.
В ответ получил лишь недоверчивый смешок.
— Да ну, приятель. Это больше по части Ника. Но я же с ума сойду, когда меня окончательно посадят за стол. Нужно будет чем-то заняться, иначе полезу на стену, — Прайс ухмыльнулся. — Думаю, старого пса ещё можно паре трюков научить, а?
Про себя Гоуст не был так уж уверен. Вероятно, он был псом другой породы.
Около года назад Саймон, повинуясь внезапному порыву, отправился в магазин и накупил кучу свежих продуктов, которые попались ему на глаза. Решил, что, чёрт возьми, пора быть нормальным взрослым человеком и приготовить что-то, что не было бы разогретой едой навынос или лапшой быстрого приготовления. Он без понятия, что на него тогда нашло. Но это был первый раз за долгое время, когда Саймон сделал что-то просто потому, что ему захотелось. Не потому, что это полезно, не потому, что это нужно для дела, и не потому, что приказал капитан.
Дома, выложив продукты на стол, Саймон понял, что единственное, что он способен из этого приготовить, – отвратительно унылый и неаппетитный салат. Только овощи, немного сыра, масла, специй и зелени, которые обошлись ему дороже, чем недельный запас курицы тикка.
Гоуст тогда несколько минут простоял на кухне, чувствуя себя полным идиотом, прежде чем выбросить всё это в мусорное ведро и заказать китайскую еду.
Позже он вспомнил, почему никогда раньше с этим не заморачивался. В этом не было смысла. У Гоуста была своя работа, своя цель. Он убивал, дестабилизировал обстановку в рядах террористов, устранял объекты. Вот для чего существовал Саймон Райли. Быть домашним, мягким – против его натуры. Он возвращался на гражданку, когда другого выбора не было.
В том разговоре с Прайсом Гоуст не поведал ему ничего о своих планах насчёт того, чем будет заниматься, когда придёт время отставки. Саймон помнит, что Прайс не стал давить. Просто отпустил его.
Вот что Гоуст в нём ценил: Прайс никогда не ожидал от него большего, чем он мог дать.
Когда Райли подъезжает к своей квартире, то поднимает багаж за один заход и не тратит много времени на то, чтобы разобрать рюкзак.
Гоуст оглядывает своё жилище и ничего не чувствует.
Квартира выглядит почти так же, как в день, когда он подписал договор аренды. Белые безликие стены, недорогой тостер, микроволновка, чайник, дрянной диван, который он подобрал на улице. Гоуст понимает, если бы он привёл сюда кого-нибудь, человеку, наверное, показалось бы, что он маньяк. Или убийца. Впрочем, это не так уж далеко от истины.
Саймон просто никогда не видел смысла обустраивать как-то съёмное жильё, в котором он почти не бывает. Меньше вещей – меньше проблем. Если однажды Гоуст сдохнет, хозяину квартиры даже напрягаться не придётся, чтобы привести её в порядок для новых жильцов. Сплошные плюсы.
Гоуст медленно открывает холодильник, морально готовясь к запаху гниющей еды. Но всё не так уж плохо. Внутри обнаруживается увядший и потемневший от плесени салат, с трудом поддающийся опознанию, и коробка яиц, которую Саймон выбрасывает, даже не открывая.
За исключением испорченных продуктов в ящике для овощей холодильник пуст. Гоуст никогда не хранил здесь ничего, что нельзя было бы закинуть в шкаф и забыть на неопределённый срок.
Саймон открывает морозилку и видит там бутылку бурбона, которую оставил себе на будущее. Почти половины уже нет, но на сегодня, по крайней мере, хватит.
Гоуст рано начал пить. Точный возраст он не помнит, впрочем, из детства у него вообще мало что осталось в памяти, но, кажется, ему было около двенадцати. Тогда он был слишком молод и глуп, чтобы бояться того, кем он может стать. Его отец, разумеется, был заядлым алкоголиком. Гоуст же был не особо приятным человеком даже на трезвую голову. К счастью, выпивка не делала его ещё злее, и он никогда не выходил из себя. Алкоголь притуплял эмоции, делал его бесчувственным, а иногда добавлял немного грусти, но не ярости.
Оцепенение – это хорошо. Сейчас он в этом нуждается. Саймон хватает бутылку за горлышко, садится на обветшалый диван. Пластиковые жалюзи уже опущены. На часах шесть вечера. Гоусту нужно убить сто пятьдесят пять часов, прежде чем он сможет отвлечься от своих мыслей и вернуться к работе. Пить на голодный желудок – идея так себе, конечно, но бывало и хуже.
Гоуст крепко пьян, когда его будит телефон, который буквально прожигает дыру в кармане брюк. Горящие глаза с трудом фокусируются на дисплее.
Ещё один сигнал, ещё одно сообщение. Теперь их уже пять. Все от Джонни.
Сердце замирает. Первая мысль: что-то случилось. Что-то очень плохое, раз ему пишут в такой час. Саймон моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, и читает последнее сообщение.
> «расскажешь газу и ты покойник»
После пары неудачных попыток Саймон наконец вводит код, разблокировав телефон, открывает остальные сообщения.
Иногда, когда Гоуст не так пьян, как сейчас, но всё ещё достаточно навеселе, чтобы оправдать свою сентиментальность, он перечитывает их переписку. Саймон до сих пор не решил, плохая это привычка или нет. Однако, он признаёт, что ему нравится перечитывать сообщения от Соупа. Хотя, по большей части, там ничего особенного. МакТавиш часто шлёт фотографии. Всякую забавную глупость, вроде того снимка из аэропорта. Но иногда он присылает свою фотографию. Чаще всего после хорошей трёпки в зале.
Гоуст редко отвечает. Обычно односложное «Ок» или палец вверх. Ему просто нечего сказать. Но Джонни, похоже, это не смущает.
На экране появляются новые сообщения, и Гоуст моргает, щурясь, пытаясь сфокусироваться достаточно, чтобы их прочитать.
> «Господи Иисусе! Мама вообще тут ничего не убирала»
> «Чувствую себя будто снова в средней школе»
> «Решил подарить тебе повод посмеяться на Рождество»
> «Расскажешь Газу и ты покойник»
На фото спальня, судя по всему, Соупа. Она будто застряла в 2008-м. Джонни был прав: его мама точно не убиралась здесь. На выцветшем ковре всё ещё валяются какие-то вещи, забытые лет десять назад. На стене висят плакаты с изображением вратаря футбольного клуба «Глазго» и постеры группы Judas Priest, а также несколько медалей, полученных, похоже, от любительского футбольного клуба. На столе до сих пор лежат учебники, оставшиеся с тех времён, когда он готовился к экзаменам.
Судя по тону сообщений, Джонни, вероятно, тоже чувствует себя старым.
Это одна из самых странных сторон отпуска: видеть, как остальной мир живет дальше без тебя. Из-за службы кажется, что время застыло. В основном, это даже утешает. Но из-за этого редкие длительные увольнительные становятся ещё более неприятными.
Саймон слишком долго смотрит на фото. Экран начинает тускнеть, вот-вот погаснет, погружая телефон в сон. Гоусту тоже следует это сделать, если бы у него была хоть капля здравого смысла.
Саймон чувствует, как сводит желудок, а за глазами начинает пульсировать головная боль. Но ему хочется еще немного побыть в этом «не-моменте». Он касается экрана, не давая ему погаснуть. Большой палец соскальзывает, случайно увеличивая изображение. В углу кадра стоит кровать Джонни. Почти срезанная, на самом краю снимка, виднеется игрушка.
В кровати Соупа лежит плюшевый мишка. Старый, потрёпанный, бурый медведь. Любимый, если судить по состоянию шерсти, очень любимый. Гоуст коротко, сдавленно смеётся, в основном над собой.
Ему вдруг захотелось оказаться там, захотелось оказаться рядом с Джонни в тот момент, когда он переступает порог и осознаёт, что его детская комната ждала его, точно капсула времени. Гоуст хочет увидеть, как сержант смущённо морщится, как краснеют кончики его ушей.
У Соупа есть полноценная вторая жизнь за пределами SAS. У него есть мать, детская комната с уродливым декором и медведь.
Всё, что есть у Гоуста – это квартира, которая будет такой же, как сегодня, как и в день его смерти, как будто его здесь никогда и не было.
Поскольку это далеко не первая ночь, когда Саймон напивается в хлам, и далеко не последняя, у него хватает предусмотрительности лечь боком на диван, чтобы не захлебнуться собственной рвотой. Очень кстати, потому что в следующий момент живот сводит, и желудок выворачивает наизнанку.
Когда Райли неуклюже добирается в ванную, предвкушая долгую ночь, проведённую, в обнимку с унитазом, он хрипло фыркает.
Доказательство существования – пятно блевотины на ковре.
Он засыпает, прижавшись щекой к холодному ободку унитаза. И не просыпается очень, очень долго.
Оставшаяся часть отпуска Гоуста проходит примерно так же, или, по крайней мере, ему так кажется. Он помнит не многое.
Помнит, как на следующее утро проснулся и тут же поплёлся в магазин на углу, чтобы пополнить запасы алкоголя и лапши быстрого приготовления.
Помнит, как проигнорировал попрошаек, которые выклянчивали пару фунтов, как снова блеванул прямо на тротуар на полпути домой.
Как только он вернулся в квартиру, то больше оттуда не выходил. Четыре дня.
А потом время начало размываться.
Он помнит Сочельник. Помнит, потому что той ночью Джонни написал ему: «С Рождеством, Саймон». Может, в другое время это сообщение заставило бы его улыбнуться, сейчас он был слишком несчастен.
За день до запланированного возвращения он грузит свой рюкзак в машину и выезжает в пять утра. Если Прайс узнает, что он не отсидел весь этот чёртов отпуск, то будет пилить его до посинения. Но Гоусту наплевать. Он не чувствовал себя настоящим почти неделю. Ему нужно что-то пристрелить, иначе он развалится на куски.
Обратная дорога приносит успокоение. Смотреть, как встаёт солнце, приятно, особенно после стольких дней, проведённых в квартире с закрытыми плотными жалюзи окнами.
Всякий раз, когда Гоуст возвращается, он любит представлять, что это в последний раз в его жизни. Он газует по трассе, наблюдает, как светлеет небо, как кварталы города исчезают в зеркале заднего вида, и думает: «Я больше никогда этого не увижу».
Пока что эта суицидальная мечта не сбылась. Но однажды это произойдёт. Однажды это станет правдой.
Когда Гоуста пропускают через ворота блок поста, он сначала заходит в свою комнату, бросает там личные вещи, а потом направляется в больничное крыло.
Медики выглядят удивлёнными, и он не винит их. Обычно Саймон обходит это место стороной, если только его не волокут сюда силой. Медсёстры постоянно донимают его просьбами снять маску.
Сегодня он идёт дальше обычного и сам ищет врача. Это требует определённого упрямства, потому что секретарь стойко утверждает, что тот занят и не обязан по первому зову бросаться к каждому нетерпеливому офицеру на базе. Гоуст решает принять как можно более угрожающий вид, чувствует себя при этом полным идиотом, но это срабатывает. Его заверяют, что доктор скоро будет. Спустя десять минут Райли проводят в отдельную палату.
Его врач, Сингх, если Саймон правильно помнит, выглядит так, будто у него запор, когда Гоуст обращается к нему с просьбой.
Врач выглядит как человек, который хочет сказать что-то сочувственное, но понимает, что его тут же пошлют куда подальше, что является точным предположением.
Гоуст уже давно разобрался, как вывести людей из себя настолько, чтобы они держали рот на замке и просто делали то, о чём он, чёрт возьми, просит. Он не уверен, что именно заставляет людей съёживаться под его взглядом, но уж точно не собирается жаловаться, особенно когда этот метод работает безотказно.
Стоит Гоусту молча уставиться на доктора, и тот сжимает челюсть, не задавая вопросов, просто вносит пометку в его медкарту.
Удовлетворенный, Гоуст откидывается на спинку маленького стула, который у них есть для пациентов, слишком упрямых, чтобы забираться на смотровой стол. Саймон подозревает, что таких тут не мало.
Приём проходит быстро. Саймона отпускают, вручив копию бумаг, но, уже на выходе, его осеняет одна мысль.
— Прайс об этом узнает? — спрашивает Гоуст, оборачиваясь.
Ему не хотелось бы, чтобы он и их группа были в курсе. Честно говоря, это вообще не их собачье дело.
— Нет, лейтенант Райли. Информация о пациентах строго конфиденциальна.
Гоуст выходит из медблока и сразу направляется на стрельбище. Задерживается там до тех пор, пока его не выгоняют.
Ощущение оружия в руках почти заставляет его снова чувствовать себя человеком. Может, ему удастся провернуть своё раннее возвращение так, что Прайс ничего не заметит. Может, скоро их снова отправят на задание, а он сможет просто забыть обо всём. Впервые за неделю Саймону становится чуть легче.
Гоуст плохо помнит своё детство. Он не помнит многого, но помнит главное. Он помнит побои. Он помнит вонь подворотен. Он помнит, как был голоден, болен и напуган. Он помнит своего отца.
Артур Райли был плохим человеком. Со стороны Саймона это выглядит так, как если бы чёрт называл сажу чёрной, но Артур был хуже, чем Гоуст.
Гоуст убивал людей сотнями. Лишал их семей. Лишал их жизней и большинство никогда не узнает, что с ними произошло. Но у Гоуста была хотя бы причина. У его отца не было.
Он бил своих детей просто ради удовольствия. Гоуст заслужил это, а Томми нет. И его мать такого тоже не заслуживала.
Гоуст не помнит свою мать. Ему жаль, что он не помнит её. Думается, что иногда она могла быть добра к нему. Правда в том, что она едва ли была рядом: присутствовала физически, но при этом полностью отсутствовала. Если она когда-нибудь и жила полной жизнью, была счастлива, Гоуст не знал её такой. Всю свою жизнь она была пустой, что, наверное, было и его виной. Саймон чувствовал себя виноватым каждый день. И, скорее всего, никогда не перестанет это ощущать.
Его отец не был с ней настолько же жесток, как с сыновьями. Хотя, если уж на то пошло, это мало о чём говорило. Кроткий характер сделал её ужасной жертвой. Нет смысла жевать игрушку, которая даже не пищит. Нет, его отец обращал всё своё внимание на Саймона и Томми. Причем Саймон был его любимцем. Гоуст хотел бы сказать, что принимал удары на себя ради брата, что он вёл себя храбро, но правда в том, что у него не было права голоса. Он был больным и слабым. Он был разочарованием. Слишком мягкосердечным. Любил сидеть в саду и наблюдать за птицами.
Томми, по крайней мере, был крепким орешком. Играл в футбол с соседскими ребятами, получал неплохие отметки в школе. Дрался. Отцу это нравилось. Гоуст мог быть посредственным центровым, но ему это никогда не было интересно. Он не мог притворяться даже ради спасения собственной шкуры. У Саймона никогда не было таланта играть роль того, кем не являлся.
Они были бедными, как церковные мыши. По словам отца, это тоже было вина Гоуста.
Он был рожден неправильно. Больной и слабый. Мучительные роды матери, заячья губа и неудачная пластика, из-за которой он выглядит так, точно постоянно ухмыляется, задержка в развитии, странности, которые так и не смогли исправить психологи.
После этого Артур Райли заставлял его переносить болезни в одиночку. Никаких визитов к врачу, которые не были бы строго обязательными, даже когда он чуть не умер от гриппа.
— Это закаляет, — говорил отец.
Если бы маленький Саймон взглянул на себя сейчас, он, возможно, согласился бы. Гоуст теперь сильный и жестокий. Именно такой, каким хотел видеть его отец. Но это не приносит Райли никакого удовлетворения. Только выворачивает изнутри.
Гоуст был высоким ребёнком и легко набирал вес. Он не был маленьким, он просто был неправильным. Он не мог найти общий язык ни с кем. Его слова звучали неуклюже и плоско. Иногда случались вспышки гнева, редкие, непредсказуемые и жестокие. Другие дети сочиняли про него истории: Саймон Райли, тот самый, который отрывал хвосты ящерицам и ловил крыс, чтобы мучить их и доводить до смерти. Полная чушь, продукт детских сплетен и шёпотков на переменах, но это не имело значения. Имело значение только то, что услышали другие, а Гоуст никогда не был силен в разговорах. Так ложь становилась правдой.
Откровенно говоря, Саймону очень нравились ящерицы, крысы, цветы и птицы. Больше всего на свете он любил ходить после уроков в близлежащий парк. Там, на заросшей травой площадке, он садился в тени самого большого дерева, замирал и начинал наблюдать. Маленькие и живые они казались простыми и бесконечно сложными одновременно. Марширующие муравьи, движущиеся к одной им известной цели. Цветы, поворачивающиеся вслед за солнцем, пересекающим небо. А больше всего Саймон любил птиц. В третьем классе он украл книгу с картинками из классной комнаты и с тех пор носил её с собой. Страницы со временем пожелтели, стали тонкими и мягкими, на них появились заметки самого Саймона о пернатых, которых он видел сам. Это была книга о птицах со всего мира. Тогда его поразило, да и сейчас не перестает удивлять, как они могут быть такими правильными. Длинные клювы и короткие хвосты, яркие перья или приглушенные цвета. Их было так много, все разные, но всё на своем месте. Именно такими, какими они и должны быть, совершенными.
Иногда, слушая преподобного по воскресеньям, Саймон не мог понять, какие уроки приготовил для человека Бог. Но птицы помогали ему.
Однажды на заднем дворе их дома поселилась семья скворцов. Двор был маленьким, всего лишь клочком заросших сорняками камней, но тогда он казался ему огромным.
На небольшом свободном пространстве под краем крыши самка свила гнездо. Саймон назвал ее Маргаритой.
Как-то раз, когда он играл в прятки, в ту самую игру, в которую играл, когда отец был очень, очень зол, она приблизилась к нему. Райли сидел совершенно неподвижно, как того требовали правила, так что Маргарита, должно быть, не сочла его опасным. Или, может быть, она просто достаточно часто видела, как Саймона бьют, чтобы понять, что он слишком слаб, чтобы причинить ей боль. Как бы то ни было, она выпорхнула из своего гнезда и некоторое время была совсем рядом, выискивая корм для птенцов. Саймон пристально наблюдал, как она подскакивала все ближе, так близко, что он боялся спугнуть её своим дыханием.
Спустя несколько минут, а может и через час, она склонила голову в той любопытной манере, что свойственна птицам. Её глаза были совершенно чёрными. Саймон и Маргарита смотрели друг другу в глаза, и это длилось целую вечность, пока она, издав короткую трель, не вспорхнула и не улетела за пределы двора, искать пищу в другом месте.
Это был первый раз в жизни Райли, когда он испытал настоящую радость. Без страха. Без вины. Только тёплая, распирающая грудь лёгкость, от которой казалось, что он тоже мог бы взлететь.
Соуп вернулся в конце декабря. В течение двух или трёх дней Гоуст видел его только мельком. Не то чтобы такое случалось впервые, вполне нормально не перекинуться и парой слов за столько времени. Но после разлуки, после дерьмового праздника, который Гоуст пережил в одиночестве, это начало его раздражать.
Он неохотно задавал самому себе вопрос: когда, чёрт возьми, он стал таким зависимым?
Так что, когда парни с базы собрались в ближайший паб отпраздновать Новый год, он неожиданно тоже согласился пойти.
Сначала часть его хотела отказаться от этой идеи из принципа. Может, это немного по-детски, но он должен поддерживать свою репутацию, которая со временем сама появилась, хотя намеренно Саймон её не строил, просто избегал таких сборищ. В этом были свои плюсы. По правде говоря, Гоуст в душе забавлялся, видя тревогу в глазах солдат не из 141-го, когда им приходилось с ним заговаривать.
Сложно поддерживать этот же эффект, когда ты просто ещё один парень в пабе. Но, чёрт побери, отсутствие Джонни уже изрядно начало нервировать. Саймон готов поспорить на свою Беретту, что он там появится. Иногда кажется, что Соуп, засранец такой, просто не может не быть душой компании.
Итак, Гоуст решается пойти на вечеринку.
Пришлось расспросить у Газа подробности. Прайс оказался даже не в курсе, а Соуп смог бы сразу понять, что Саймон идёт туда из-за него, и не забыл бы этого ему до конца времён. Гэррик, разумеется, оказывается в шоке. Хватило его на целых пять секунд, а потом лицо осветищает раздражающе самодовольная улыбка. Но он хороший парень, и Гоуст знает, что Газ не будет упоминать это при остальных.
— Повеселись, — желает Газ с видом человека, который не забудет этого никогда.
«Пусть только попробует пошутить», — думает Саймон, помня о том, как Гэррик когда-то тайком залез в кабинет Прайса. У него до сих пор есть запись с камер наблюдения.
Гоуст принимает стратегическое решение и прибывает в паб примерно без десяти десять. К этому моменту все уже должны быть достаточно пьяны, чтобы не поднимать шумихи из-за его появления.
Когда он переступает порог, над дверью звенит колокольчик, и Саймон морщится. К счастью, музыка звучит достаточно громко, а спиртного достаточно много, чтобы его не заметили даже несмотря на балаклаву.
Гоуст не тратит время впустую, а сразу высматривает свою цель. Он здесь не за алкоголем. Если бы ему хотелось выпить, он мог остаться в своей комнате, как минимум, потому что там было тихо.
Саймону достаточно беглого взгляда, чтобы сразу найти Соупа. Иногда ему кажется, что он мог бы найти его лишь использовав интуицию.
МакТавиш сидит в кабинке у дальней стены. Слева от него какой-то сержант, которого Гоуст смутно припоминает, а напротив блондинка, смеющаяся так громко, что на неё оборачиваются люди.
Несмотря на всё, настолько смешно Соуп никогда не шутил. Блондинка не могла быть откровенней, даже если бы над головой у неё горела неоновая вывеска «Трахни меня!»
В глубине души Саймон не может её винить. Джонни выглядит чертовски хорошо. Он всегда хорошо выглядит, это даже немного раздражает, хоть Гоуст нечасто видит его в гражданской одежде.
В баре тепло от разгоряченных посетителей. Лейтенант видит, что Джонни чуть вспотел: выбившиеся волосы прилипают к влажным вискам. МакТавиш выглядит сексуально, и Гоуст не единственный, кто это видит. Саймон только отсюда замечает ещё нескольких женщин, строящих ему глазки, и это только те, кто бросился в глаза.
Держать приятеля подальше от секса – смертный грех. Но Гоуст эгоист до мозга костей и, что самое важное, ему даже не стыдно.
Он идёт к кабинке. Пытается сделать это незаметно, но Соуп слишком наблюдателен для такого дерьма. Джонни его замечает. Всегда замечает.
Гоуст подходит к нему достаточно близко, чтобы увидеть, как загорелись его глаза.
— Лейтенант! — Соуп тут же вскакивает и хлопает Райли по плечу. — Не думал, что ты придёшь!
— Сплочение команды — залог хорошего лидерства, — Гоуст пожимает плечами.
Соуп, естественно, не верит ни на грош. Даже смеется ему в лицо. Гоусту плевать.
Саймон Райли может сколько угодно заниматься самовнушением, что ведёт себя непринуждённо, но на самом деле он знает, что это не так. Они оба знают. Что касается Гоуста, пока он получает то, что хочет, ему абсолютно насрать, насколько очевиден его интерес.
Джонни кивает в сторону бара, и Гоуст следует за ним, как только он направляется туда. Оглянувшись, Саймон видит крайнее разочарование на лице блондиночки. Из-за этого в душе разливается тепло удовлетворения.
МакТавиш ведёт лейтенанта туда, где народу не так много и есть хороший обзор на все выходы. Лампочка в светильнике над головой перегорела, так что здесь атмосфера более приглушённая. В тени Гоуст чувствует себя комфортней, к тому же оранжевый свет бра со стены красиво освещает лицо Джонни сбоку и на это приятно смотреть.
— Здесь дерьмовый бурбон, — говорит МакТавиш.
Гоуст смотрит на бутылки, выстроенные вдоль стены.
— На мой взгляд, неплохой выбор, — отвечает он.
— Дерьмовый, — сухо повторяет Джонни, допивая одним махом бутылку пива, которая была у него в руках, и подзывая бармена.
Соуп заказывает два рокса шотландского скотча марки Гленфиддих без льда.
— Извини, один со льдом, — поправляется Джонни, при этом бросая на Гоуста осуждающий взгляд.
— Даже если это не бурбон, я буду пить так, как мне угодно.
— Разбавляя льдом, ты превращаешь хороший шотландский продукт в пойло, — последнее слово вырывается возмущенным восклицанием. Пожалуй, даже слишком громким.
Пара посетителей смерили их косыми взглядами, но Гоусту было плевать. Единственное, что его волновало, веселящийся и счастливый Джонни, который проявлял недовольство относительно пренебрежительного отношения Саймона к культуре питья исключительно для проформы.
Гоуст скучал по нему. Они не виделись чуть больше недели, но этого было достаточно.
— Как прошло Рождество? — спрашивает Саймон. Ему правда хочется знать. Он хочет услышать, что пропустил, что мог бы пережить. Это в равной степени и мазохизм, и искренний интерес.
«Какие они, — думает Райли, — люди, вырастившие Джонни?»
— Было потрясающе. Лотти приехала с сыном, маленьким Сэмуэлем. Я впервые встретился ним. Настоящее чудовище, — в смехе МакТавиша слышится одобрение.
— Должно быть, это семейное, — Саймон фыркает на возмущенное «Эй!»
— Было действительно хорошо. Это больше не мой дом, но, когда я возвращаюсь, могу хотя бы немного притвориться, — улыбка Джонни немного тускнеет. — Что насчёт тебя? Занимался чем-нибудь весёлым?
— Нормально. Без происшествий, — сухо говорит Гоуст.
Джонни смотрит на него немного грустно.
— Да. История про Кейва звучит смешнее, когда ты её рассказываешь.
— Чертовски верно, — осознавать упущенную возможность больно. Но Гоуста успокаивает мысль, что Джонни говорил о нём. Унёс с собой хоть частицу его, даже если самого Саймона не было рядом.
Соуп заглатывает наживку, и тема разговора меняется.
— Гораздо лучше. Врачи говорили, что он больше не встанет на ноги, но кое-как он уже ходит, упрямый старый ублюдок, — с теплой улыбкой говорит Джонни.
Они болтают или, скорее, Соуп болтает, довольно долго. Это приятно. Саймон испытывает облегчение просто слушая. Через некоторое время их прерывает бармен.
— Напиток для вас, сэр, — говорит он, кивая в сторону другого конца бара, где сидит симпатичная женщина.
Любой, у кого есть здравый смысл, подумал бы, что угостили Джонни, но стакан оказывается перед Гоустом.
— Похоже, у тебя появилась поклонница, элти, — МакТавиш старается звучать безразлично, но у него не очень получается. Это забавляет.
— Естественно, — спокойно говорит Гоуст, потягивая появившийся джин с тоником, но в остальном игнорируя женщину.
— Возможно, — дразнит Гоуст. Он не дурак, чтобы отказываться от бесплатной выпивки, но выбирая между Джонни и кем-то ещё, он предпочтёт сержанта.
Выражении лица Соупа смягчается, становится расслабленней.
Это не первый раз, когда Гоуста пытаются цеплять в баре, но явление и не такое уж частое, чтобы быть обычным делом. Саймон прекрасно знает, что для большинства выглядит пугающим и недоступным. Но иногда бывают те, кому такое нравится. Правда он редко отвечает на такое. Женщинам никогда. Мужчинам иногда.
Хотя в большинстве случаев это слишком хлопотно, и не оправдывает усилий. Гоуст привык быть незаметным. Привык приходить и уходить, не оставляя следов.
Это его не беспокоит. Он отлично справляется сам.
— Ага, понял. Ты из тех, кто привередничает.
— Конечно. Я видел твоё лицо, знаю, что ты привлекательный.
— Они не видели, и нужно им не моё лицо.
Джонни заливисто и ярко смеётся. Саймон не собирался намеренно вкладывать подтекст в свои слова.
— Всё-то у вас есть, да, сэр? Чёрт побери, повезло, что элти у нас не такой общительный, а то остальным бы ничего не осталось.
Призрак украдкой бросает взгляд на блондинку, которую видел раньше. Кажется, она сменила цель.
— Не жалуюсь, — на лице Джонни появляется дерзкая ухмылка.
Гоуст соврет, если скажет, что не ревнует. Как всегда, с Джонни всё непросто.
Лейтенант следит за тем, как дрожит кадык Соупа, когда он делает глоток своей выпивки.
— Вот почему ты носишь балаклаву. Скрываешь магнит для женщин ради общего блага.
МакТавиш не пьян, но на пути к этому. Алкоголь делает Джонни расслабленным и даже вялым. Будь это кто-то другой, такое вызывало бы раздражение, но Гоусту Соуп кажется трогательным, когда теряет часть напряжения. Словно сбрасывает тяжесть мира, которую тащит на плечах. Он заслуживает передышки.
Джонни никогда не спросит, почему Саймон носит маску, скрывая лицо. Ни за что на свете. Но Соуп хочет знать. По необъяснимой причине он хочет знать больше и Гоуст это видит. Возможно, малой толикой Райли может поделиться.
Саймон рассеяно водит пальцем по ободку стакана.
— Кое-кто охотился за мной. Давно.
— Полагаю, другом этот кое-кто тебе не был, — тянет Соуп, стараясь скрыть любопытство.
Гоуст задумывается, решая, сколько он может и хочет рассказать.
— Вероятно, они уже сдались. Но я не хочу рисковать.
В ответ Саймон получает понимающий кивок.
— Да, лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. Но я бы не стал слишком беспокоиться, элти, — Соуп самодовольно ухмыляется. — Если что, я тебя защищу.
Он уверен, что Джонни действительно бы это сделал. Хотя бы попробовал. Часть Гоуста хочет рассказать ему правду, но он не знает, как объяснить, что те, кто преследовал его, давно мертвы, а он всё равно продолжает прятаться. Как объяснить, чтобы это не прозвучало ни по-детски, ни жалко или и тем и другим одновременно.
Они погружаются в молчание и единственный звук, прорезающий общий шум в пабе, – это издаваемый Джонни стук по перекладине барного стула. Знакомый ритм.
Обычно Джонни делает так перед заданием, пока они сидят в самолёте или едут в грузовике. Раньше такая привычка сводила бы Гоуста с ума, но, сейчас его это успокаивает, как и присутствие Джонни.
Саймону интересно, о чём Соуп сейчас думает. Обычно алкоголь неплохо помогает ему заглушить шум в голове, но сейчас что-то явно беспокоит МакТавиша.
— У меня для тебя кое-что есть, — произнёс Джонни.
— Подарок. На Рождество, — Соуп смотрит на Саймона. — В этом же суть праздника.
— Суть Рождества в праздновании рождения Христа.
Соуп смеряет Гоуста скептическим взглядом.
— Не думал, что ты такой набожный.
— Констатация факта. Тебе не стоило ничего мне дарить.
— А я ещё и не сделал этого, — язвит Джонни.
— Можешь наверстать упущенное в следующем году.
Соупа было невозможно переспорить, когда он особенно упирался. Хотя мысль о том, что следующий год вообще будет, согревает Гоуста. Он не любит заглядывать так далеко. Это непрактично. Очень высока вероятность, что он или Джонни могут умереть в ближайший год. Нет смысла надеяться, обрекая себя на разочарование, которое обязательно настигнет.
Гоуст тяжело вздыхает, притворяясь немного более раздраженным, чем есть на самом деле. Джонни нравится, когда он злится и раздражается. Сержант частенько специально достаёт Саймон.
— Тогда прекрати тянуть интригу.
В глазах Соупа загорается радость.
МакТавиш соскакивает с барного стула. Гоуст слишком хорошо знает Джона и видит, что получается это не так ловко. Волнение делает Соупа неуклюжим. Гоуст с трудом сдерживает улыбку.
— Решил уйти с праздника до полуночи? — Гоуст изображает наигранное удивление. До нового года осталось меньше двадцати минут.
Скулы Джонни заливает краска. Похоже он пьянее, чем Гоуст думал.
— Так ты хочешь этот чертов подарок или нет?
Гоуст вздыхает, поднимая руки в знак капитуляции, и идёт за ним.
По правде говоря, Саймон предпочел бы не быть в баре, когда начнётся обратный отсчет до Нового Года. Он пересилил себя ради встречи с Джонни, которая стоила того на все сто. Он знал, что ещё долго будет вспоминать сегодняшний вечер. Но смотреть на то, как после праздничной полуночи МакТавиш всё-таки уединится с какой-нибудь дамочкой, Саймон не хочет. Появилась возможность уйти раньше, а Гоуст обычно не упускает возможностей. К лучшему, что этот вечер закончится и не омрачится иными ревностными воспоминаниями.
Они идут к стоянке. Ночной морозный воздух свеж. Снега не было, так что вдоль дороги лежит лишь посеревшая и совершенно не праздничная на вид каша из собранных сугробов. В некоторых видны окурки от сигарет. Гоуст не думает, что ещё парочка сделает хуже. Он достает пачку сигарет из кармана куртки вместе с зажигалкой, молча предлагая Джонни. Тот улыбается, вытягивая одну из пачки, пока Саймон щёлкает зажигалкой. Огонь не сразу появляется – похоже, придётся покупать новую. Это становится очевидным, когда кроме звука щелчка зажигалка перестаёт даже искры выплёвывать, чтобы поджечь сигарету МакТавиша. Соуп закатывает глаза, обхватывает свою сигарету губами и тянется к Саймону, молча дергая его за рукав.
Гоуст чувствует, как краснеют щеки и благодарен за балаклаву, которая скрывает большую часть лица. Он наклоняется, касаясь зажжённым кончиком сигареты Джонни. Соуп затягивается, прикуривая. Как только это происходит Саймон поспешно отстраняется и сам глубоко затягивается, глотая горький дым, надеясь, что он сметёт образовавшийся в горле ком. Это помогает. Серый дым закручивается кольцами, когда Гоуст выдыхает его в ночное небо, удивляясь тому, что несмотря на смог, можно разглядеть несколько звёздных точек.
Когда Райли опускает взгляд, то обнаруживает, что Соуп смотрит на него. Сержант не отводит глаз, когда их взгляды пересекаются.
Джонни поднимает запястье, чтобы взглянуть на часы.
Саймон хмыкает, отмечая про себя, что с Джонни время течёт быстрее. Ему хочется, чтобы всё было ровно наоборот.
Соуп возится в кармане куртки, ищет ключи, а затем открывает машину и идёт к багажнику. Он замирает на секунду, прежде чем достать небольшой свёрток и протянуть его Саймону.
Свёрток даже завернут, пусть и не особенно аккуратно, неуклюже. Синяя лента перекошена, но маленький бантик держится надежно рядом с простенькой открыткой, на которой написано: «Гоусту от Джона».
Саймон берёт подарок, осторожно поворачивая его в руках. Когда он снова поднимает взгляд на Джонни, то видит, что его лицо и кончики ушей покраснели. Света от уличного фонаря для этого хватает. Саймон склоняется к тому, что это скорее из-за мороза и холодного ветра, у Соупа-то нет балаклавы на лице.
В ночном воздухе слышится доносящийся даже из-за закрытых дверей приглушенный дружный обратный отсчёт.
Они стоят в тишине, Гоуст не знает, что сказать. Он никогда не был хорош в проявлении искренних чувств, когда они не связаны с раздражением или гневом.
МакТавиш открывает рот, чтобы что-то сказать, но Саймон опережает его.
— Спасибо, Джонни. Ты не должен был мне ничего покупать. Но спасибо, — Гоуст смотрит на подарок в руках с некоторым благоговением. — Я открою его, когда вернусь.
Джонни улыбается. Он не выглядит удивлённым или обиженным тем, что Гоуст решил не открывать подарок при нём, за что Саймон благодарен. Он не помнит, когда в последний раз получал настоящий подарок, и последнее, что ему нужно – совершить что-то глупое, например, расчувствоваться из-за формального подарка.
— Хорошо. Я так понимаю, уже уходишь?
Саймону не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Но он чувствует себя почти… как ребёнок. Ему натерпится скорее узнать, что Санта оставил в подарок под ёлкой.
— Да. Ранний подъем никто не отменял. — Джонни улыбается, видя его насквозь, но к этому чувству лейтенант уже привык. — Увидимся.
— Да, — говорит Джонни. — Увидимся.
Гоуст возвращается к своей машине, вставляет ключи в зажигание и смотрит в зеркало заднего вида, когда выезжает с парковки, глупо надеясь бросить последний взгляд на Джонни, но то уже ушёл.
Добравшись до своей комнаты, Гоуст садится на край койки, держа подарок в руках и чувствуя себя ужасно глупо. Скорее всего, это что-то из того, что Соуп увидел в магазине на углу, а может и вовсе ничего. Меньше, чем ничего. Но Саймон всё равно очень осторожно разворачивает подарок, аккуратно отклеивая скотч, стараясь не порвать бумагу. Это требует немалых усилий и концентрации, учитывая как неаккуратно Джонни справился с упаковкой. Добравшись до старой коробки из-под обуви, Гоуст замирает на секунду, на две, прежде чем напомнить себе, как мало это значит, и открыть чёртову коробку наконец.
В картонной коробке из-под обуви лежит нож. Лезвие короткое и толстое, а рукоятка сделана из красного дерева. Нет выемок для пальцев, как у его любимых ножей, но этого следовало ожидать. Это нож для резьбы. Под бумагой лежат ещё два ножа. Один с более тонким лезвием, а другой с крючком на конце. Гоуст неосознанно смягчается. Его тактические ножи, возможно и не подходят для профессиональной резьбы, но он мог бы воспользоваться ими. Совершенно непрактичный подарок, но, как ни странно, это не беспокоит Саймона. Он не может вспомнить, когда в последний раз кто-то просто подумал о нём вне контекста работы. Мысль о том, что Джонни зашёл в магазин и сделал покупку только потому, что Гоусту гипотетически могло бы понравиться нечто подобное, мысль о том, что Джонни помнит, как в одной из ночных бесед на полигоне Гоуст упоминал об этом, сбивает с толку. Саймон не знает, что с этим делать.
Он совсем теряется, когда под ворохом бумаги на дне находит маску, вернее её подобие. Грубая копия его маски черепа не больше десяти сантиметров в длину. Чётко видно, как Джонни водил лезвием, придавая куску дерева форму. Кривизна линий выдаёт отсутствие опыта, но форма всё равно верная. Гоуст проводит пальцем по краю, ощущая как что-то мягкое раздувается в груди, что-то, что он не чувствовал уже много лет.
В голове сама собой появляется мысль, что Джонни, будучи в отпуске вместе со своей семьёй нашёл время, чтобы сделать это. Потратил время, которое должен был провести с близкими, отдав его Гоусту. А может быть, он работал прямо у них на глазах. Может, он сидел у камина с отцом, матерью, сёстрами, слушал последние новости и вырезал подарок для своего лейтенанта. Они могли задать Соупу вопрос, для кого это. Сказал ли он им? Ощутил ли он отсутствие Саймона, как сам Райли ощущал пустоту всю эту праздничную неделю?
Саймон отказался от приглашения, а Джонни всё равно взял его с собой.
Гоуст знает, что никогда не упомянет о подарке вслух. Соуп, вероятно, тоже это понимает. Они встретятся на работе, будут тренироваться, отправятся на задание, а потом ещё на одно, и никогда не обмолвятся ни словом об этом. Но они будут знать. Если уж на то пошло, ни одному из них никогда не требовались слова, чтобы понимать друг друга, когда доходило до дела. Гоуст знает Джонни до мозга костей, Джонни знает, что для Гоуста может быть как красной тряпкой для быка. Слова ничего не значат для таких, как они, особенно когда они чувствуют друг друга.
Их любовь заключается в действиях, во взмахе ножа. На скуле маски есть неровная зарубка, след от неопытных рук, который говорит: «Я люблю тебя». Кривой край, который шепчет: «Я бы хотел, чтобы ты был рядом, так что я сделаю тебя собственными руками».
Этой ночью, когда Саймон лежит в кровати, в голове у него, как всегда, роится множество громких мыслей, но среди них нет пугающих призраков прошлого. Рот не забит грязью, а руки не покрыты кровью. Всё спокойно. Саймону слышится шорох падающей на пол стружки. Он засыпает.
Гоусту нравится Фара. На самом деле, даже больше, чем нравится. Он глубоко уважает её. Фара жесткая и бескомпромиссная, и это напоминает ему о человеке, которым, как он думал, он станет. Очевидно, что он сильно промахнулся, а вот Фара крепкий орешек. Если бы на месте Гоуста оказалась Фара, она бы вышла из той ситуации став ещё сильнее. Гоуст не может сказать того же о себе, хоть он и представляет силу, с которой нужно считаться, а это немалое достижение. Просто внутри он сломан.
Гоуст знает, что Фара потеряла брата. Ближе к концу их отношения были... напряженными. Гоуст понимает, каково это. Ты никогда не сможешь избавиться от чувства вины, будешь знать, что подвёл свою семью, даже если ненавидишь её. Может быть, особенно тогда, когда ненавидишь.
У горя ужасная манера подкрадываться незаметно в моменты затишья. Когда, например, вы вспоминаете, что были детьми, и у вас не было никого в этом мире, кроме друг друга, даже когда вы готовы были вцепиться друг другу в глотки. Потеря этого не сделает жизнь легче. Просто ещё больше опустошит.
Может, поэтому Гоуст не держит на Фару зла, когда узнаёт, что она работает с Грейвсом. Это, конечно, удар ниже пояса, но, сколько бы Саймон ни пытался, он не может заставить себя ненавидеть её за это. Работать со змеем самому – это совсем другое дело, но Фара всё ещё хороша. Прайс обладает почти безупречным чутьём в этом плане.
Так или иначе, когда освободительным силам Урзыкстана требуется поддержка, Гоуст знает, что время будет потрачено не зря. Но он бы очень хотел, чтобы здесь не было так чертовски сухо.
У Гоуста не зря такая репутация. Он может выдержать почти что угодно. И не будет жаловаться, даже в самых худших обстоятельствах, но его кожа безбожно сохнет. Это раздражает.
Саймон предпочёл бы тяжёлую работу во влажных джунглях операции в пустыне. Маска, безусловно, помогает, но, к сожалению, ему все равно нужно видеть, а из-за прорезей для глаз в балаклаве тонкая кожа трескается и краснеет. Даже под слоем тёмной краски, которая не спасет от загара, усугубляющего проблему.
Джонни, естественно, подшучивает над ним.
— Вот тебе и безупречная бронза.
— Элти, ты ведь говорил, что любишь пляжи.
— Они мне нравятся в уместное время, — фыркает Гоуст.
— Учитывая какой ты трудоголик, — хмыкает Джонни, — ты не берёшь отпусков.
— Собираешься затащить меня в отпуск на Фиджи под дулом пистолета?
— Вообще-то, я думал о Багамах.
Мысль о том, как они с Джонни не ловят никаких террористов или ополченцев, а просто проводят ленивый день кажется такой нереалистичной, что даже представить это получается с трудом.
— Тогда за перелёт платишь ты.
Соуп ухмыляется, бросая взгляд на Прайса через проход в самолёте.
— Держу пари, мне удастся организовать птичку, которая доставит нас туда.
— Возьмёте меня с собой, и я закрою глаза на использование служебного положения, — устало сказал капитан.
— Поскольку Джонни экономит на авиабилетах, он может оплатить счёт в баре.
— Ты зарабатываешь больше меня, чёртов жмот!
Их разговор прерывает пилот, объявляющий о прибытии в точку высадки команды «Браво», и Гоуст с Соупом направляются в хвост самолёта.
— Увидимся на земле, сэр, — говорит Джонни. В его глазах всё ещё светится улыбка. Он делает два шага и прыгает.
Рассуждая прагматично, Гоуст понимает, что ему не нужен Соуп. Он провел большую часть своей карьеры, работая в одиночку, и преуспел в этом, невероятно преуспел. Нет никаких тактических причин для того, чтобы они с Соупом так часто работали в паре. Их отправляют на одиночные операции или они проводят время в коротких командировках, руководя другими отрядами. Однако с тех пор, как МакТавиш вступил в 141-ую, их рабочая пара стала обычным делом.
После Лас-Альмас Гоуст не решался оставлять Джонни, чему тоже нет объяснения. Соуп один из самых жёстких и компетентных оперативников в мире. Он, вероятно, был бы безмерно зол, если бы узнал о нежелании Гоуста оставлять его одного. Это было бы серьёзным ударом по его самолюбию.
Если на Гоуста надавить, он, вероятно, скажет, что работа в паре спасает его от излишнего внимания Прайса. Капитан всегда хотел, чтобы Райли хотя бы немного вышел из изоляции. Это добрая забота, но совершенно неуместная. Так что, начав часто работать в паре с Соупом, Гоуст практически избавился от обеспокоенных взглядов, которые иногда бросал на него капитан Прайс. По правде говоря, приятно быть частью команды. Иметь людей, на которых можно положиться. Саймону это нравится, хоть он никогда и не ожидал подобного от себя.
Именно это бы сказал Гоуст, если бы его спросили. Убедительные, безобидные рассуждения. Более приемлемое объяснение, чем реальная правда, за которую его могут уволить. Начальству, да и вообще кому бы то ни было не стоит знать, что у лейтенанта Саймона Райли с позывным Гоуст возникла неразумная, обречённая на провал привязанность к своему подчинённому.
Но вопросов никто не задаёт. Даже Прайс. Потому что они чертовски отличная команда, и это очевидно. Они оба выдающиеся солдаты, и они дополняют друг друга. Эффективные, жестокие, непобедимые вместе.
Джонни тоже никогда ни о чём не спрашивает, и это к лучшему.
Они оба могут справиться с чем угодно, но настоящие таланты Гоуста заключаются во внедрении и бесшумном выполнении заданий. В последнее время Соуп больше интересуется методами, позволяющими выполнять работу тихо. Гоуст, конечно, не собирается этому препятствовать. Разносторонне развитый солдат дольше проживёт.
Также есть что-то приятное, когда видишь, как Джонни перенимает твои же методы и применяет их в своей работе. Может, и не совсем нормально – испытывать чувство гордости, когда видишь, как человек убивает так, как ты его учил. Но Гоуст делал вещи и похуже.
Когда Прайс поручает им поиск и извлечение данных, Гоуст не удивляется. Фара, капитан и Газ должны будут захватывать цель в основном здании, а цель Гоуста и Соупа находится в трёх километрах от них.
Ничто в их работе не бывает лёгким, но это задание не кажется особо сложным.
То, что они с Джонни команда, также оправдывает наличие закрытого канала связи, что снижает вероятность того, что Газ беспечно прервёт их привычную шутливую перепалку дерзким комментарием. Или, что ещё хуже, разгадает одну из подколок или шуток Гоуста раньше, чем Джонни.
Местность не позволяет забрать их после окончания миссии прямо с объекта, поэтому после того, как задание будет завершено, Гоусту с Соупом придётся спуститься до подножья горы.
Добравшись до объекта, они разделяются. Соуп отправляется на север, Гоуст – на юг. Джонни решительно кивает и хлопает его по плечу, прежде чем удалиться к своему входу.
Здание невысокое, но занимает большую площадь. План, который был разработан, разделяет их с момента входа и до момента выхода с объекта. Это не самая распространённая стратегия при работе парами, но Гоуст и Соуп с этим справятся.
Откровенно говоря, Гоуст испытывает отдельное удовольствие, слыша голос Джонни через коммуникатор. Точно МакТавиш шепчет в самое ухо. Саймон готов признаться самому себе, что это вызывает ностальгию.
Лас-Альмас был кровавым кошмаром, тут уж ничего не поделаешь. Гоуст не из тех, кто легко доверяет кому бы то ни было. Предательство оставляет горечь на языке, напоминая о вещах, которые он предпочёл бы забыть. Но из этого предательства появилось нечто хорошее.
Гоуст не уверен, что они с Соупом были бы так близки, если бы не та ночь. Они, конечно, отлично сработались и после Аль-Мазры стали друзьями, но Лас-Альмас был другим. Райли видел изнанку чужой жизни, а это не может не поменять отношения. Соуп доверил ему свою жизнь. Знание, что он единственное, что поможет пережить ту ночь, не могло оставить Гоуста прежним.
Саймон и раньше спасал жизни. Множество. Но Джонни был совсем другим.
Он был непоколебим, принимал всё как должное, даже когда злился. Даже когда был в ужасе. МакТавиш не принимал поражения. Загнанный в угол, истекающий кровью, не имея других ресурсов, кроме собственных рук, он добился успеха потому что сам этого хотел, потому что продолжал идти к цел, стиснув зубы. Гоуст не видел подобных ему. Он не знал никого, кто прошёл через подобное и не изменил собственной сути.
Расправившись с человеком, охранявшим южный вход, Гоуст смотрит на часы, сверяясь с планом. Дай бог, чтобы они справились со всем за сорок пять минут.
— Удачной охоты, Гоуст, — звучит в коммуникаторе.
— И тебе, Джонни. Связь через пять минут.
В это время суток в комплексе работает небольшой штат сотрудников, что вполне устраивает Гоуста. Возможность эффективно провести операцию, войти и выйти, оставшись незамеченным, всегда приятна. Укрепляет призрачную репутацию Гоуста.
Проникнуть в главный серверный зал оказалось настолько просто, насколько можно только надеяться. Вот только загрузка информации на жёсткий диск заняла больше времени, чем он ожидал. Похоже, там огромная куча данных. Прайс будет доволен. Может, если повезёт, даже оплатит раунд в пабе для всей 141-ой в следующий раз. С тех пор, как Джонни провернул тот номер в Базиле, старик давно уже этого не делал.
Все были на взводе, и Гоуст с Соупом выпили на двоих чуть ли не пол бара. Саймон до сих пор иногда думает о той ночи, когда не может уснуть. Ему пришлось тащить Соупа домой после того, как он чуть не ввязался в драку второй раз за вечер, по какой-то причине, которую Райли так и не понял. На обратном пути, пока они ехали в автобусе, Джонни устало привалился к плечу Саймона. От него веяло теплом, а мягкое, сонное дыхание ощущалось раскалённым клеймом даже через слой кожаной куртки. Слишком поздно в голову Райли пришла идея запечатлеть его на фото.
Выстрел раздаётся достаточно близко, чтобы у Гоуста зазвенело в ушах. Тело следует рефлексам. Он видит, как через боковой вход врывается человек, бросаясь в его направлении. Как только Гоуст поднимает пистолет, чтобы разнести голову этому типу, они сталкиваются. Плечо Саймона врезается в край стальной полки, прикреплённой к стене.
Гоуст разъярён на охранника, но ещё больше на себя за свою же небрежность, на то, что позволил себе отвлечься. Он быстро заканчивает драку. Его противник плохо обучен, глуп и неопытен. Гоуст не тратит много времени на то, чтобы разнести голову как тыкву одним выстрелом из X12. Он останавливается на мгновение, ожидая пока звон в ушах стихнет. На то, чтобы оборвать чью-то жизнь, уходит доля секунды, и Гоуста почти дал этот шанс придурку, который выглядел не старше девятнадцати. Ему нужно, чёрт возьми, сосредоточиться.
По крайней мере, загрузка почти завершена. Саймон поднимает руку, чтобы включить гарнитуру передатчика и передать свой статус, пальцы натыкаются на покорёженный пластик.
Гоуст разочарованно стонет. Значит, связи нет. Ему, похоже, придётся встретиться с Соупом на точке эвакуации, и, скорее всего, если они не смогут скоординировать действия, то идти туда будут врозь.
Выстрелы наверняка услышали. Вся радость по поводу ничтожной безопасности комплекса и легкости задания испарилась, хотя винить Гоусту стоит только себя. Погружённый в себя, поглощённый своими мыслями, думая о посторонних вещах, он проявил беспечность. В его профессии беспечность равна смерти. Саймон сверяется с часами. У него есть ещё семь минут. Не так уж и плохо.
Гоуст настороженно склоняется над компьютером, внимательно прислушиваясь к любым признакам появления подкрепления. Попасться во второй раз было бы непростительно. Когда компьютер пищит, сообщая, что передача завершена, Гоуст хватает жесткий диск, готовый убраться отсюда к чёртовой матери, но тут же застывает, услышав тяжёлое эхо шагов в пустом коридоре. Он поднял пистолет, на этот раз более чем готовый, когда услышал свое имя. Своё настоящее имя. В проёме двери появляется готовый атаковать сержант.
МакТавиш недоверчиво осматривает Гоуста. Его взгляд цепляется за разбитую рацию, и он тяжело, прерывисто выдыхает.
— Я слышал выстрелы, ты не вышел на связь.
— Я прекрасно могу за себя постоять, — говорит Гоуст, как будто это не он летал в своих мыслях три минуты назад. Боже упаси, если Соуп узнает об этом, он никогда не оставит его в покое. — Ты должен был отправляться к точке эвакуации. Если что-то выведет меня из строя, у тебя точно не будет шансов, — говорит Гоуст с насмешкой, пытаясь успокоить их обоих, но Соуп просто смотрит так, словно у лейтенанта выросла вторая голова.
— Я не собираюсь просто так оставлять тебя.
Гоуст в замешательстве приподнимает бровь.
— Если я умру, это будет контрпродуктивно.
Джонни сжимает челюсть, упрямый, как всегда.
— Если ты думаешь, что я брошу тебя, то ты сильно ошибаешься. — Гоуст не совсем знает, что сказать на это, но Соуп не даёт ему времени. — Информация у тебя?
— Хорошо. — Новость помогает Джонни немного успокоиться. — Ты выводишь нас, я прикрываю.
Гоуст моргает, возвращаясь к цели.
— Я здесь единственный, кто отдаёт приказы. Не нахальничай.
— Просто беспокоюсь. У меня от этого места мурашки по коже.
Гоуст не может с этим не согласиться. Он кивает и начинает вести их обратно тем же путём, которым шёл сюда.
Точка эвакуации, с которой их должны забрать, находится примерно в двенадцати километрах от объекта. Путь не особо сложный, учитывая, что они спускаются вниз, но местность каменистая. Это не расслабляющий поход, а скорее осторожный марш-бросок, во время которого следишь за тем, чтобы самым недостойным образом не растянуть себе лодыжку.
Когда они преодолевают около двух километров пути, Гоуст позволяет себе немного расслабиться. Несмотря на его промах в центре управления, их уход был незаметным, и до сих пор не было никаких признаков преследования.
— Напоминает «Лестницу Иакова», не находишь?
— По крайней мере нам не придётся карабкаться обратно.
— Это был сущий ад, — Соуп передергивает плечами. — Я думал, что упаду.
— Ложная скромность тебе не к лицу, Джонни, — произносит Саймон, зная, что МакТавиш закончил её в рекордно короткие сроки.
— Может, я просто люблю слышать, как ты меня хвалишь, элти, — Соуп ухмыляется, очень довольный собой.
— Но ты же думал об этом, — протягивает Соуп.
Он думал, и оба об этом знают, но пока Гоуст не скажет этого вслух, этого не существует. Джонни достаёт пачку сигарет из кармана, прикуривает одну и передает её Гоусту, а потом зажигает сигарету для себя. Курить, наверное, не лучшая идея, но у Гоуста есть и более вредные привычки.
— Только, между нами, я правда думал, что эта хрень меня прикончит. Я блевал дважды.
Гоуст улыбается про себя. Это было довольно забавно.
Джонни оглядывается. Он был не настолько удивлен, чтобы споткнуться, а остался крепко стоять на ногах, как и всегда.
Ему и в голову не приходило, что Джонни мог этого не знать. Он был без маски. Саймон предполагал, что тогда он выглядел как любой другой парень, едва заслуживающий второго взгляда. Совершенно безобидный. Скрывающийся у всех на виду.
— Я был там. Не принимал особого участия, но видел вашу группу. Много слышал, — произносит Саймон, уверенный, что от этого самолюбие Соупа раздуется ещё больше, ведь о нём говорили среди офицеров, но, похоже, это только заставляет его нервничать.
— Иногда. Слышал и кое-что еще. В Афганистане.
— "Не внушал особого доверия", да? — спрашивает Соуп, вероятно, имея в виду холодный приём, оказанный ему во время первой операции, на которой они работали в паре.
— Ничего подобного. Просто подумал, что ты несносный. — Соуп смеётся, и звук эхом разносится среди деревьев. — Многие делали то же самое. Просто ты оказался настолько глуп, что попался.
— А ты, элти? — ухмыляется Соуп, упорно игнорируя оскорбление, что он научился делать в присутствии своего лейтенанта.
Теперь настала очередь Гоуста рассмеяться. В последнее время он обнаружил, что делает это всё чаще.
— Ты что, с ума сошел? Здоровый загадочный офицер, тайком проводящий девушек по выходным?
Джонни просто смотрит на Саймона, оценивая, пытаясь увидеть полную картину.
— Есть кто-то на гражданке, да?
Гоуст широко улыбается под своей маской, бесконечно довольный.
Морщинки от улыбки вокруг глаз Соупа исчезают.
— О, ну конечно, — МакТавиш сосредоточенно смотрит себе под ноги. — Дети?
Саймон кивает. На челюсти Соупа подергивается мускул, незаметный под щетиной для тех, кто не обращает на такое пристального внимания.
«Немного жестоко», — думает Гоуст, продолжая обманывать, но Соуп выглядит так неловко, что Саймон понимает: он редко видит его таким. Райли снова чувствует себя немного ребёнком.
Оживает воспоминание о жуке, которого он однажды видел на крыльце своего дома в детства. Саймон только что вернулся из начальной школы и собирался переступить порог, когда заметил его. У этого крошечного существа не хватало трёх ножек, вероятно, оно потеряло их в доблестной битве с кожаной подошвой чьих-то ботинок. Сначала Саймон подумал, что виновница Маргарита, но птица обычно не оставляла дело на полпути. Он стоял на пороге и смотрел, как маленький жук переворачивается на спину, пытаясь выпрямиться только для того, чтобы снова упасть. Он мог бы избавить бедняжку от страданий, но вместо этого следил за его борьбой. Саймон зачарованно наблюдал за происходящим, пока отец не заметил его.
— Шесть? — Соуп недоверчиво вскидывает голову.
— А перед домом красивый белый забор из штакетника.
Соуп раздраженно фыркает, когда понимает, что над ним издеваются.
— Я похож на семейного человека, Джонни?
Теперь с лица МакТавиша исчезает всё напряжение, а Гоуст неохотно признаёт, что так ему больше идёт.
Какое-то время они идут в дружеском молчании, пока Гоуст не выдерживает.
— Ты имеешь в виду, женат ли я? — Гоуст кивает. — Нет. Вернее почти, но это было давно, — Джонни снова тянется за сигаретой. — Мама всегда хотела внуков. Тогда я думал, что это само собой разумеющееся. — Соуп закуривает, делает первую глубокую затяжку, не замечая, как взгляд Гоуста скользит по его шее. — Плодитесь и размножайтесь в общем. Мой отец был убеждён, что в итоге я женюсь на Саре Клайн. Наши семьи были близки. Все говорили, что мы будем хорошей парой.
— Но это продолжалось недолго?
— Ага. Как только подписал контракт на службу, я с ней больше не разговаривал. Последнее, что я слышал, она вышла замуж за какого-то парня из соседнего города. По-моему, у неё скоро будет малыш.
— Похоже, она поняла, что если хочет, чтобы мужчина сделал её честной женщиной, то стоит сделать ставку на другую лошадь, — иронично произносит Гоуст.
Соуп морщится, пытаясь сдержать усмешку.
— Ты меня в распутстве обвиняешь?
— Вижу, моя репутация опережает меня.
— Не переживай, — говорит Гоуст, успокаивающим тоном. — В последнее время слухов поубавилось. Наверное, ты уже не тот, теряешь хватку.
Гоуст пытается представить, как Джонни остепенился. Представляет себе его жёнушку, Сару. Наверное, школьная любовь, с красивыми рыжими волосами, вьющимися и аккуратно уложенными в прическу. Чистая кожа, ясные глаза. Она бы подошла ему, мягкая и нежная, чтобы сгладить острые углы МакТавиша. У них бы был хороший дом в Шотландии, может быть, пара собак и, конечно, дети. Славные малые, унаследовавшие от отца задорный нрав, очаровывающий всех, кому являлся. Мать Соупа гордилась бы им.
Жена поддерживала бы уют в доме, ожидая отпуска Соупа. Дети радостно встречали бы отца, бросаясь навстречу, заключая в объятия, а жена целовала бы вернувшегося МакТавиша в губы, нежно и сладко. Соуп чувствовал бы себя очень любимым.
Картина не соответствует действительности. Соуп уже несколько дней как следует не мылся, пот и грязь неприятной плёнкой покрывают тело и, Гоуст знает по опыту, это особенно раздражает. От них двоих разит, а погода, как всегда, щедра только на духоту. Если им повезёт у них будет часа четыре сна.
Гоуст задаётся вопросом, есть ли слово, оправдывающее любопытство, даже когда ты знаешь ответ.
— Расстались? — Соуп хмурится. — А... просто в этом не было смысла, наверное. Не уверен, что я вообще из тех, кто может остепениться. — Солнце клонится к закату, свет, освещающий лицо Соупа тускнеет. — Ты же меня знаешь, я не могу сидеть на месте долго.
— Но всё-таки, ты никогда не хотел чего-то подобного? Чего-то нормального?
— Я не знаю, — Соуп задумчиво наклоняет голову. — Я никогда не хотел другой жизни, — он докуривает сигарету до конца, но не тянется за другой. — Я счастлив там, где я есть. Не особо люблю думать о том, что будет потом, если честно. — И, в общем-то, Гоуст может с этим согласиться.
— Тогда давай не будем об этом думать.
Это снова вызывает улыбку у Соупа.
— Ага. Мы с вами уйдём в зените славы, сэр.
Гоуст, как и Джонни, никогда не мог по-настоящему представить себе жизнь после службы в SAS. Он знает, что когда-нибудь его время истечёт, и всё закончится, как будто ничего и не было. Но мысль о том, что Соуп может пойти по этому же пути, вызывает у него боль в груди. Мысль о том, что он может получить звонок, который вычеркнет Соупа из жизни, вызывает тошноту. Сухие извинения и объявление о том, что сержант МакТавиш погиб прошлой ночью. Джонни больше не будет, а мир продолжит своё вращение. Гоуст не может представить себе мир, в котором он всё ещё жив, но Джонни уже нет.
— Только не опереди меня, — говорит Гоуст. Улыбка Соупа увядает, скорее всего, он, несомненно, расценивает это высказывание как критику.
От таких мыслей внутри Гоуста ноет. Саймон трёт костяшками пальцев грудь, пытаясь прогнать застрявшее там чувство. Это не помогает.
Они почти добрались до подножия, когда голос Ласвелл прерывает тишину радиоэфира.
— Браво, это наблюдатель. Плохие новости, ребята. На вас движется песчаная буря. Пока она не утихнет, вас не смогут забрать. Лучше найдите укрытие и побыстрее.
Соуп издает стон, как всегда драматичный, и тянется включить свой приёмник.
— По моим расчётам эвакуация будет возможна не раньше завтрашнего утра, около шести, но я буду держать вас в курсе, — её голос звучит беззаботно – это хороший знак. — По расчётам, буря продлится не больше часа, но ситуация может ухудшиться. Рекомендую найти укрытие как можно скорее.
— Чёрт, — ворчит Соуп. — Принято. Браво 7-1, на связи. — Он поворачивается в сторону Гоуста, явно недовольный. — Нам нужно ускориться, элти.
— Не все из нас одеты так, словно вышли из монастыря, — ворчит Соуп, намекая на то, что у Гоуста на миссиях нет ни одного открытого участка кожи.
— Чувство собственного достоинства останавливает меня, — бормочет Соуп себе под нос, затем оживляется. — Гоуст, как ты думаешь, там внизу может быть что-то подходящее? — Он указывает на участок скалистого утеса, погруженный в тень.
Они оказываются ближе к подножию, чем предполагали. Деревьев, хоть и редких, становится всё больше, и рядом с тем местом, на которое указал Соуп, их оказывается приличное скопление. Даже если в скалах нет укрытия, хороший навес всё же лучше, чем ничего.
Горизонт темнеет из-за надвигающейся бури, ветер усиливается.
Джонни оказался прав. То, что они нашли это место чистая удача. Расщелина в скале была глубиной около шести метров. Деревья, растущие снаружи, должны защитить от ветра. В целом, в этой миссии могло и, всё ещё может быть, миллион сложностей и похуже. Но Гоуст справится.
Обустройство лагеря дело привычное. Это не занимает много времени. Соуп ловко разводит небольшой костерок и достаёт из рюкзака сухпайки. Мясо с картошкой.
— Что насчёт пасты с курицей и грибами? — вздыхает Гоуст.
— Брал в прошлый раз, — отвечает Соуп.
Так оно и было. Гоуст помнит, потому что он стащил табаско, пока Джонни отходил отлить. Вернувшись, Соуп тогда притворился, что ничего не заметил.
МакТавиш со стоном облокачивается на каменную стену и гипнотизирует взглядом разогревающийся ужин.
Солнце едва видно сквозь взвивающийся песок, но тьма пока не опустилась на мир полностью. Гоуст мог бы полюбоваться нарастающей бурей, что-то завораживающее в этом было, но случайное дуновение ветра, швырнувшее в глаза песок, отбило это желание.
— У тебя случайно нет колоды карт? — спрашивает Соуп.
На самом деле ему не нужна колода карт. Ему нужно внимание. Госту потребовалось три долгих года работы с Соупом, чтобы это понять. МакТавиш и его нелогичные рассуждения заставляли его лезть на чёртовы стены. У Саймона никогда не хватало терпения на людей, которые прямо не говорят о том, что им действительно нужно, особенно среди коллег. Работа слишком важна, чтобы отвлекаться на что-то лишнее. Гоуст не совсем понимает, что именно делает Джонни исключением из его собственных правил. Может быть, его слегка надутые губы и складка на подбородке, которые появляются, когда ему не терпится, чтобы на него обратили внимание. Из-за этого он похож на щенка, попавшего под дождь.
— Никаких карт, Джонни. Будь начеку.
Соуп усмехается, хотя это было скорее на показ. Гоуст знает, что он начеку при любых обстоятельствах.
— В этой дыре и в такую-то погоду никого нет, элти.
Это звучит в некотором роде неискренне. Соуп издевается, и он знает, что Гоуст за ним следит, иначе не стал бы ныть. Джонни снайпер по профессии, и, несмотря на всю свою, казалось бы, безграничную энергию, он может сосредоточиться на одном и быть неподвижным в течение нескольких дней, по крайней мере, когда это необходимо. Но он продолжает разыгрывать из себя шута. Даже после Чикаго Гоуст так и не смог понять, почему, и однажды прямо спросил его об этом.
Тогда они с ребятами отправились в паб после короткого задания и Саймон чувствовал себя расслабленнее, чем обычно. Он всё ещё не мог перестать удивляться тому, что Джонни так цеплялся за него. Когда он задал этот вопрос, Соуп слегка наклонил голову, в основном удивлённый, но и слегка ошарашенный, даже недоумевающий, словно он думал, что они оба играют в одну и ту же игру.
— Может, мне просто нравится твоё общество, элти, — сказал МакТавиш.
Без извинений, без лишних слов. Прямо. И на этом всё.
— Закрой свой рот, или я заткну его за тебя, — выдохнул Гоуст, слушая завывающий ветер.
Соуп закатывает глаза, совсем чуть-чуть, делая вид, что закрывает рот на молнию и выбрасывает ключ. Молчание, как и ожидалось, длится недолго.
Гоуст вопросительно мычит. Еда почти готова, слава богу. Он невыносимо голоден.
Саймон на мгновение задумывается, прокручивая вопрос в голове.
— Потому что их рога никуда не годятся. Ты это у Рокки стырил?
Соуп фыркает, застигнутый врасплох.
— Вообще-то, это Рокки II. — Гримаса недовольства на лице почти заставляет Гоуста рассмеяться.
Еда готова. Соуп без особых колебаний принимается за свою порцию. Сам Гоуст предпочитает немного подождать пока еда остынет. Он не хочет обжечь язык об эту кашу.
Пока лейтенант ждёт, он смотрит на мир за пределами их пещеры. Песчаный вихрь до сих пор свирепствует, но направление ветра, по крайней мере, изменилось, так что он реже задувает в пещеру. Сумерки давным-давно уступили место тьме. Гоуст этого не заметил, поскольку не сводил глаз с Джонни, сидевшего напротив него и освещённого снизу пламенем костра.
Как только Саймон решает, что прошло достаточно времени, он подворачивает маску на нос и съедает свою порцию. Джонни уже заканчивает есть, когда Гоуст начинает. МакТавиш сидит тихо, наблюдая за тем, что происходит снаружи, как только что делал Гоуст. Настоящий военный пёс.
Время проходит спокойно и легко. Что это говорит о них? Что ближе всего они чувствуют себя, когда находятся под угрозой и могут быть уничтожены? Саймон не уверен, сколько они так сидят. Гоуст не смотрит на часы – ещё одна привычка, которую он приобрел, находясь рядом с Джонни. Может это из-за недостатка сна, или отхлынувшего обратно адреналина, но Гоуст чувствует себя лёгким и очень расслабленным. Соуп, возможно, единственный человек во всём мире, которому он безоговорочно доверяет. Конечно, Прайс и Газ приняли бы пулю за него, Саймон знает, что они бы это сделали, но он не может им этого показать. Только не мягкий, нежный и ранимый Саймон.
Воздух горячий и спёртый. Взгляд Джонни, скользящий по всё ещё открытой челюсти Гоуста, когда он уверен, что его не подстерегает никакая опасность, снова наталкивает Саймона на мысль, что МакТавиш видит его насквозь. Рентгеновское зрение, пронизывающее до костей.
— Расскажи мне, — просит Джонни. Он расслаблен, говорит тихим голосом, глядя на редкий дымок от костра, который поднимается вверх и уходит в сторону.
Гоуст ждёт продолжения, но Соуп молчит.
— Всё, что угодно. — Тишину вокруг нарушает только глухое завывание бури.
Когда Джонни рядом, тихо бывает нечасто, и Гоуст это ценит. Это помогает ему отвлечься от собственных мыслей. Но иногда наступают такие периоды затишья, которые отличаются от простой тишины, так же они отличаются и от тишины, с которой сталкивается Гоуст, когда находится один. Даже когда Джонни перестаёт болтать, его присутствие ощутимо, это нечто осязаемое, нечто, за что Гоуст может держаться. Возможно, это чувство самое близкое к внутреннему ощущению безопасности, которое Саймон когда-либо испытывал.
— Расскажи мне что-нибудь, чего никто не знает о Гоусте, — произнёс Джонни, легко улыбаясь.
Гоуст знает, что Соуп возьмёт столько, сколько он будет готов ему предложить, даже если этого окажется ничтожно мало. МакТавиш вообще ничего не ждёт, в равной степени Гоуст может проигнорировать его. Это еще одна черта, которая нравится лейтенанту в Джонни: он никогда ничего не ждёт и благодарен за всё, что получает.
Но Гоуст хочет дать ему больше. Честно говоря, Джонни заслуживает большего. Есть многое, чего Саймон не может и не должен показывать или рассказывать ради них обоих, но, может быть, он сможет дать ему что-то. Здесь это кажется возможным. Никого нет рядом, их рации выключены, и всё, что он скажет, унесётся прочь, как дым от костра. Это будет знать Джонни, только он, и никто другой. Только он.
Соуп видел его истекающим кровью и сломленным, убивающим и почти убитым. Наверное, он может поделиться чем-то.
Гоуст решает, что да, он может.
— Сначала ты, — произносит Райли, пользуясь тем, что Джонни позволяет ему этот малодушный эгоизм.
— Я? — Соуп смеётся. — Я же открытая книга, элти.
— Упрямый ублюдок, да? — Джонни закатывает глаза. — Ладно, дай мне подумать. —На мгновение они снова погружаются в тёплое молчание, и Гоуст видит возможность украдкой взглянуть на сержанта. У него морщинка на лбу, которая появляется всякий раз, когда он напряженно думает. Гоусту сложно представить, что он может слишком многого не знать о Соупе. Сержант делится частичками себя, как будто это ничего не значит, из-за чего Гоуст испытывает в равной степени безмерную благодарность и детскую ревность от того, что так же Соуп может рассказать о себе кому угодно. Как можно владеть человеком, который принадлежит всем? Гоуст давно смирился с тем, что хочет владеть МакТавишем единолично и безраздельно. Он понимает, что рад, что заставил Джонни ответить первым, даже если тот сделает это из чистого упрямства. Гоуст хочет, чтобы какая-то особая часть принадлежала только ему.
Соуп кивает, как будто что-то придумал.
— Тогда ты выбрал не ту профессию.
— Да, это точно. — Он рассеянно склоняется к огню, ковыряясь в углях палкой, больше из желания чем-то занять руки, чем по какой-либо реальной необходимости. — Честно говоря, иногда я всё ещё беспокоюсь. Я и моя семья ходили на мессу каждое воскресенье. Никогда её не пропускали. Да и мне всегда было в чём покаяться, — Соуп улыбается, немного печально. — Я мог что-то сломать или причинить кому-то боль, или совершить какой-то проступок. Каждое воскресное утро я был жутко напуган, просто дрожал, думая, что, может быть, это был тот самый раз, когда меня уже не простят, понимаешь? Я знаю, что это полная чушь, но в детстве часть меня думала, что отцу Смиту я так надоем с покаянием, что он просто проклянёт меня, — Джонни тихо смеётся. — Скажет, что я исчерпал все шансы. Я так боялся, хотя знал, что на следующей неделе снова всё повторится. Но я пытался. Всегда думал, что вот, на этой неделе мне не в чем будет каяться. Конечно, этого не происходило, но я продолжал пытаться.
Саймон знает, о чём говорит Джонни. Знает, потому что сам пришёл к тому же выводу, но в противоположном направлении. Бог бил его так много раз руками отца или кого-то ещё, что он стал убеждён, что урок следует крепко на крепко усвоить: ты плохой пёс, Саймон Райли. Твоё место в аду. Вопрос только в том, когда он туда попадёт. Саймон давно перестал молиться.
Лицо Джонни становится серьёзным. Печаль была в его глазах. Из-за неё он выглядел утомлённым.
— Иногда всё казалось... не знаю. Бессмысленным. Как будто я бился головой о стену. Наверное, обречённый на провал, — Соуп не мигая смотрит в огонь. — Думаю, я всё ещё такой. Упрямый даже в безнадёжном деле.
Гоуста всегда поражало, как Джонни, с его безграничным интеллектом, может видеть вещи настолько иначе, словно они не смотрят на одно и то же.
— Вот что делает тебя хорошим, Джонни. — Соуп отрывает взгляд от пламени и встречается взглядом с Гоустом. Для Саймона взгляд его голубых глаз каждый раз подобен удару в сердце. — Я чертовски уважаю тебя за это. Даже когда ты мне не нравился, я уважал тебя, — Гоуст говорит это нерешительно, пытаясь поднять настроение сержанту, но Джонни просто ошеломлен. Глаза в удивлении широко распахнуты. От этого выражения у Гоуста снова защемило в груди. — Мне... жаль.
— Извиняешься за то, что уважаешь меня? — спрашивает Джонни, приподнимая бровь, взгляд его проясняется и сияние довольства озаряет лицо.
Гоуст жуёт щёку и старается, чтобы слова звучали правильно.
— Прости, если ты этого не знал. Я думал, ты знаешь, — говорит Гоуст.
Рядом с Соупом легко забыться. Иногда Гоусту кажется, что ему вообще не нужно ничего говорить, его безоговорочно поймут. Ни Саймон, ни Гоуст никогда не умели подбирать слова. Они получались всегда слишком отрывистыми, слишком рублеными и слишком плоскими, но Джонни всё равно всегда его слушал.
Во взгляде Джонни появляется болезненная нежность.
— Конечно, я знал. Я знаю тебя, Саймон, — МакТавиш ловит чужой взгляд. Этот зрительный контакт согревает Гоуста изнутри. — Просто слышать это ещё приятней.
Гоуст коротко кивает. Ему никогда не давались сладкие речи с лёгкостью, то ли из-за боязни раскрыться, то ли просто из-за недостатка умения. Саймон не уверен, когда в следующий раз откроет рот и скажет что-нибудь приятное, но он попытается.
Гоуст пытается сейчас, но в горле пересохло. Пытается снова, но ничего не выходит, и он чувствует, как начинает злиться на самого себя. В бессилии сжимает челюсти. Если его тело не желает подчиняться, Гоуст думает, что может попробовать что-нибудь ещё. Он начинает рыться в своём рюкзаке, находит потрёпанную записную книгу и лишь немного колеблется, прежде чем вытащить её на свет. Гоуст протягивает её Джонни.
— Что это? — МакТавиш с любопытством поднимает голову. Он раскрывает книгу и молча просматривает иллюстрации и заметки. — Я и не знал, что ты увлекаешься наблюдением за птицами, элти, — Соуп едва заметно ухмыляется.
Гоуст пожимает плечами, пытаясь казаться равнодушным.
Соуп перелистывает страницу за страницей, нежно проводя кончиками пальцев по краям.
— Да. Только о тех птицах, которых я видел.
— Ты всех их видел? Чёрт, их так много. — Гоуст может придумать по крайней мере три остроты насчёт его хобби, они звучат голосом Соупа у него в голове. Но МакТавиш похоже просто впечатлён. — Как давно ты ведёшь такие записи?
— С тех пор, как был ребёнком. Чертовски долго. Поэтому их много.
Джонни продолжает листать блокнот, вчитываясь в текст. Гоуст никогда не видел его таким сосредоточенным.
— Какая нравится тебе больше всего?
Саймон на мгновение задумывается. Он знает ответ, но никогда не говорил об этом, никогда. Ни с кем.
— Розовая чечевица Палласа, она нравилась моей матери.
Саймон не знает. Никогда не обращал внимания на номер страницы, всегда находил её на ощупь, инстинктивно.
— Не знаю. Где-то в середине в разделе певчих птиц.
Иногда Саймон вспоминает, как показывал маме книгу, отчаянно пытаясь пробиться к ней сквозь туман безразличия, в котором она пребывала. Она была доброй, поэтому, конечно, потакала ему, но Саймон знал, что она смотрела на птиц не так, как он. Райли не слишком хорошо разбирался в людях, но чувствовал, как улыбка расплывалась на его лице, когда он перелистывал страницы, как дрожали руки. Мать Саймона никогда не выглядела так, как он себя чувствовал.
Джонни тоже так не выглядит. Саймон уверен, что МакТавиш не чувствует той же легкости, когда читает примечания и смотрит на картинки. Он не чувствует того же, что чувствовал и до сих пор чувствует Райли, но пальцы Соупа всё равно осторожны, а взгляд внимателен, цепляется за каждую страницу. Дойдя до розовой чечевицы палласа, Джонни улыбается.
— Никогда такую не видел, только на картинках.
— Жаль, — МакТавиш поднимает взгляд и улыбается. — Ты когда-нибудь участвовал в орнитологических турах по наблюдению за птицами? У тебя есть опыт разведчика. Держу пари, ты был бы в этом чертовски хорош.
— Естественно. Я бы заткнул за пояс всех пенсионеров, которые учувствуют в таких поездках.
— А может произвёл бы колоссальное впечатление на одиноких старикашек, — Соуп подмигивает.
— Отвали. — В словах нет ничего особенного, но Гоуст чувствует, как внутри него всё точно горит.
Саймон поджимает пальцы ног в берцах. Разминает их. Он смертельно устал, и несколькими часами ранее его чуть не прикончили из-за глупейшей ошибки, тело натружено ноет, но Гоуст не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так легко.
— Эй, элти, а какой птицей мог бы быть я?
У Гоуста на языке вертится мгновенный ответ, но он не может его произнести. От открытия чего-то настолько личного Саймона выворачивает наизнанку. Он не готов.
Соуп заливается гогочущим смехом.
— Намекаешь, что я твердолобый?
— Прическа, — коротко говорит Гоуст.
Джонни возмущённо пинает лейтенанта по ноге.
— Тебе нравится мой могавк, признай это, элти, — возмущается Соуп.
Да поможет ему Бог, но Саймону действительно нравится. Это, пожалуй, самая нелепая прическа, которую он видел в своей жизни, но могавк неотрывно связан с Джонни. Гоусту нравится почти всё в этом идиотски красивом мужчине, сидящем перед ним, даже то, что действует ему на нервы. Раньше это пугало Райли до смерти. Теперь это поселилось глубоко за рёбрами, проникло в мышцу сердца. Это непреложный факт, который Гоуст будет нести до тех пор, пока не окажется на глубине шести футов во второй раз. Джон МакТавиш грубый, назойливый, шумный, искренний и самый лучший из всех, кого он когда-либо знал.
Внезапно у Саймона внутри всё переворачивается. Его настигает осознание. Он никогда никому не рассказывал о птицах, по крайней мере, ни одной живой душе. Томми знал. Его мать знала. Теперь он совершает ту же ошибку в третий раз.
Страх охватывает внезапно. Саймон чувствует покалывание в пальцах, дрожь в зубах. Вот только Джонни не зачахнет в доме престарелых, его не найдут с посиневшей кожей на холодном полу в ванной. Его смерть будет чем-то новым и ужасным. Она сломает Саймона сильнее, чем что-либо. Он, как обычно, забылся. Неясный суеверный страх притаился в уголке сознания. Те, кому Райли показал своих птиц, умерли.
— Завтра рано вставать, сержант. Лучше отдохни, — лейтенант говорит холодно и даже небрежно. Получается провести чёткую границу.
Соуп выглядит немного удивлённым. Он умный человек, по правде говоря, один из самых умных, кого Райли когда-либо встречал. Что ещё более важно, он знает Гоуста вдоль и поперёк. Естественно, МакТавиш понимает, что Гоуст резко сдал назад. Однако сегодняшним вечером он, должно быть, настроен великодушно или, по крайней мере, слишком устал, что само по себе было бы чудом.
— Принято. Спокойной ночи, сэр.
Они гасят огонь, а Гоуст наконец-то засыпает, или, по крайней мере, делает вид, что засыпает. Он хорош в притворстве. Артура Райли ему удавалось одурачить. Ещё с детства Саймон понял, что не просто заснуть, когда чувствуешь, что вот-вот на тебя опустится удар, после которого ты можешь и не подняться.
*Фан-Данс это 24-километровый поход через гору Пен-и-Фан (высший пик в Южном Уэльсе). Нужно дважды подняться и спуститься по сложной местности. Во время похода необходимо нести утяжелённый рюкзак (35 фунтов, без еды и воды) и ориентироваться в непредсказуемых погодных условиях на сложных тропах. Задание нужно выполнить в установленные сроки, независимо от условий.