Cedar Beam, Pine Rafter. Глава 2.
Переводчик: Виридиан
Оригинал работы: Cedar Beam, Pine Rafter
Глава 2.
Соуп не ведёт себя неловко или неестественно после скомканного окончания вечерних откровений. Этого и следовало ожидать. Таков порядок вещей между ними. Соуп подшучивает, Гоуст позволяет ему, потакая своим же желаниям, всё хорошо, пока не возвращается страх. Тогда Саймон сразу отстраняется, уходя в себя, а Соуп делает вид, что ничего не произошло. Это их рутина. Джонни не из забывчивых, и Гоуст знает, что он ценит редкие моменты, когда Саймон позволяет себе расслабиться, даже если Соуп не говорит об этом вслух. Они комфортно общаются и без слов.
Иногда Гоуст убеждает себя, что этого достаточно. Но он знает, что это не так – ни для одного из них. Именно поэтому всё, чёрт возьми, продолжается. Вертится по кругу. Шаг вперёд и два назад. Но это нормально. Это не то, чего им хочется, но так безопасней. Порой Гоусту кажется, что это похоже на самоистязание.
Их встречает, как обычно, оживлённый аэродром. Гоуст замечает солдата из другой роты, к которому спешат медики. Лицо бойца искажено от боли. Это не редкое зрелище. Внимание привлекают пропитавшиеся красным, поспешно наложенные на то, где раньше была нога, полевые повязки.
Это ужасное ранение. После такого возвращение на службу невозможно. Увольнение по состоянию здоровья.
Увольнение со службы случается рано или поздно с каждым. Некоторые парни не особо возражают. Это, конечно, тяжёлый удар, конец карьеры, ради которой ты проливал пот и кровь, но у многих солдат, которых знает Гоуст, дома жены и семьи. То, что поможет им удержаться. Они будут неплохо зарабатывать, работая подрядчиками или сотрудниками службы безопасности, будут с ностальгией вспоминать время, проведенное в SAS, встречаясь со своими товарищами раз в год, пока те не сдохнут. Неплохая жизнь.
Для Гоуста всё иначе. Наверное, для всей 141-ой, по крайней мере, в какой-то степени. Они немного иначе устроены. Сделаны из другого теста. Именно поэтому они так хороши в своей работе.
Быть частью SAS значит вести свою команду в бой, перерезать горло врагу и нажимать на курок. Это единственное на свете, что заставляет Гоуста чувствовать себя настоящим человеком. Этот порядок, эта жестокость, структура – они ставят его на место. Без этого, без цели, он подобен мертвецу.
Соуп подходит, тихо насвистывая какую-то мелодию.
— Жаль его, — с чувством произносит он.
Гоуст поворачивается, чтобы посмотреть на сержанта, и видит, что тот бледен. Кажется, его вот-вот вырвет.
— Мы видали и похуже, — Гоуст удивлённо приподнимает бровь под маской.
Гоуст понимает, что МакТавиш на самом деле имеет в виду.
Примерно год назад на базе был капрал, который всем нравился. Его звали Паркер. Их группа работала с ним довольно часто. Так что МакТавиш был довольно близко с ним знаком. Паркер собирался обручиться. Он демонстрировал кольцо всем, кто попадался ему на пути, независимо от того, заботило их это или нет. Болтал о планах, о том, что внёс залог за дом в Суэйнсхилле, как на заднем дворе едва хватило места для установки качелей.
Паркер получил пулю в позвоночник во время операции в России. Его парализовало от шеи и ниже. Гоуст и Соуп были с ним, когда это случилось, но после почти вся база ещё неделю судачила об этом.
Особенность Джонни в том, что он заботится о людях. Они с Паркером были достаточно близки, так что вскоре Соуп навестил его и пригласил выпить, просто чтобы узнать, как у того дела. Гоуст помнит тот день, потому что Соуп вернулся в ужасном состоянии. Рассказал всё, что слышал: как врачи сказали, что у Паркера никогда не будет детей, что из-за этого его бросила невеста, и что ему пришлось отказаться от дома.
Позже они с Гоустом немного выпили и поехали в местечко неподалеку от базы. Оно было достаточно уединённым, и, если с погодой везло, можно было даже увидеть звёзды. Примерно через час, когда была выпита ещё треть бутылки и выкурено пол пачки сигарет на двоих, Джонни заговорил так, точно секретом делился, хотя вокруг никого не было, разве что луна оказалась свидетелем.
— Питер сказал, что на всю оставшуюся жизнь ему нужна будет сиделка, — плотно сжатая линия рта выдавала напряжение Соупа. Он сделал глубокую затяжку, спалив сигарету в один присест почти до фильтра. — Я, блядь, не смог бы подобного выдержать.
Гоуст сделал глубокий вдох, втягивая ночной воздух и чувствуя горечь дыма от сигареты МакТавиша.
— Джонни, — Саймон осторожно пнул ботинком корень дерева, на который опирался ногой. — Я думал, тебе нравится внимание.
— Проблема не во внимании, — задумчиво произнёс Соуп. — Это... стыд и смущение, хотя не уверен уместно ли последнее. Мне было бы чертовски стыдно оказаться бесполезной обузой, — Соуп съёжился, как только последние слова слетели с губ. — Чёрт, я не имел в виду...
— Я понимаю, о чём ты, — Гоуст помнил, каким был Джонни после того, как сломал руку при неудачном падении и несколько недель провёл на больничном. Он почти свёл с ума пол Херефорда, слоняясь по базе. Как только ему сняли гипс, а медики выписали реабилитационный курс, МакТавиш чуть не поселился в тренировочном зале. Он бы довёл себя снова до больницы усердными тренировками, если бы Гоуст не вмешался и не заставил его поумерить пыл. На это было тяжело смотреть.
Гоуст был на том задании и видел падение. Они, успешно завершив все пункты миссии, возвращались. Конструкция крыши начала рушиться еще до того, как Джонни ступил на неё. Как ни крути, чистая случайность.
Но для Джонни это была не случайность, а катастрофа, растянувшаяся на долгие недели. Всё, что видел Соуп – дыру, оставшуюся на его месте, пока он был на больничном. Он думал о жизнях, которые мог бы спасти, о работе, которую мог бы выполнить, если бы не травма. Он изводил себя тем, что не мог помочь своей команде. Всякий раз, когда Джонни смотрел в зеркало, он не видел ничего стоящего внимания, поскольку считал службу своей сутью, призванием, неотделимой частью того, кто он есть. Без этого он считал себя почти никем. Соуп, конечно, ничего из этого Гоусту не рассказывал, но Саймон всё равно знал. Он знал это, потому что его отражение в зеркале было таким же. Гоуст чувствовал себя живым и целостным только на службе.
Конечно, для Саймона Джонни был лучшем из всех, кого он знал, независимо от того, несёт тот службу или нет. Райли хотел бы сказать какую-нибудь сентиментальную глупость о том, что этим утром Соуп сделал для Гоуста больше, чем кто-либо другой смог бы сделать за всю свою жизнь: улыбнулся, произнеся его имя. В глазах Саймона Джонни был идеальным всегда. Но у Соупа есть более возвышенные устремления, чем быть хорошей компанией для Саймона Райли, поэтому Гоуст держал рот на замке.
Когда медики с раненым исчезают за углом, Соуп, кажется, приходит в себя или, по крайней мере, меняется выражение его лица.
— Тебе нужно осмотреть плечо, элти. — Гоуст проделал прекрасную работу по сокрытию раны прошлым вечером, но при утреннем свете редкие пятна крови, проступающие сквозь куртку, скрыть оказалось сложнее. Конечно, Джонни не мог не заметить. — Давай отведем тебя к медикам.
В любой другой день Гоуст отмахнулся бы, учитывая, что рана была не более чем неглубоким росчерком от скользящей пули. Но сегодня он решил быть снисходительным и позволит сменить тему. Самое меньшее, что Саймон мог сделать после вчерашнего «побега».
— Если я оставлю это на тебя, ты пройдёшь мимо медчасти, — хмыкает Джонни. — Давайте поторопимся, сэр – я умираю с голоду.
— Обычное состояние, сержант, — ворчит Гоуст, закатывая глаза, но всё равно следует за Соупом.
Секретарша в приёмной, та самая, что была во время недавнего визита Гоуста. Она поднимает голову и тут же светлеет лицом.
— Доброе утро, Мэгги, — Соуп широко улыбается.
— Снова попали в переделку, не так ли?
— На этот раз не я, — Джонни кивает в строну Гоуста. — Боюсь, теперь его очередь.
«Мэгги», — раздраженно думает Гоуст, опуская взгляд на бейджик, на котором написано «Маргарет».
Девушка смотрит в сторону лейтенанта, появившегося за МакТавишем, слегка недовольно. Впрочем, это взаимно.
— Ещё один визит к доктору Сингху? — она вкладывает особую интонацию в слово «визит» и Гоуст непроизвольно сжимает зубы.
Маргарет кивает и что-то печатает на клавиатуре, прежде чем небрежно отвернуться.
— Подождите пару минут, лейтенант, — равнодушно говорит Маргарет.
Гоуст садится на одну из скамеек в приемной, Соуп устраивается рядом.
Когда через несколько минут Саймона зовут в кабинет, Соуп тоже следует за ним.
Секретарша в приёмной мерит сержанта странным взглядом.
— Сэр, вы можете подождать здесь, пока лейтенанта Райли осматривают...
— Извините, мэм, но слишком велик риск, что он сбежит, — говорит Джонни. На взгляд Саймона он выглядит слишком довольным собой. — Будет лучше, если я последую за ним.
Медсестра вопросительно смотрит на Гоуста, и тот кивает. Она из того типа женщин, которые вечно слишком заняты, чтобы разбираться в такой глупости, как сопровождающий для пациента, который на вид в полном порядке.
Как только они оказываются в смотровом кабинете, Гоуст кратко докладывает, в чём проблема. На взгляд лейтенанта медсестра слишком тщательно перевязывает порез, учитывая, что он около пяти сантиметров в длину.
— Удачно, что вы всё-таки решили прийти, лейтенант, — говорит она. — В вашей медкарте указано, что вы пропустили обязательную противостолбнячную прививку на целых шесть лет.
Нахальное выражение лица, которым светил Соуп последние полчаса, исчезает.
— Я пойду приготовлю всё и скоро вернусь. Это не займет много времени, — вежливо улыбается медсестра.
Гоуст просто пожимает плечами.
— С тобой всё в порядке, Джонни? — спрашивает Саймон, обратив на него внимание.
— Боишься иголок? — Гоуст широко улыбается под своей маской.
— Нет. Я просто постою в коридоре.
— А может я сбегу, если ты выйдешь.
— Боже, элти, — недовольно бормочет Соуп без особого энтузиазма.
— Ты ведь постоянно принимаешь стимуляторы.
— В ситуациях, когда их надо принимать, иглы последнее, что меня волнует.
— А как же тату? Как ты справился, если так остро, — Гоуст хмыкает, —реагируешь?
Гоуст подавляет смешок. Какое это, должно быть, зрелище: Джон МакТавиш, самый стойкий из всех, окаменел в кресле и смотрит куда угодно, но только не на рабочий инструмент тату мастера.
— Должно быть, ты очень хотел это тату.
— Захотел и сделал, — Джонни опускает взгляд на своё предплечье, проводит пальцем по рисунку. Он пользуется случаем и уводит разговор в сторону. — Что насчёт тебя, элти? — МакТавиш переводит глаза на руку Гоуста, обнажённую ниже локтя и не скрытую форменной курткой, которую пришлось снять для перевязки.
Взгляд Гоуста скользит по чернилам, вбитым в кожу. Он так часто полностью закрывает своё тело, что почти не видит старые татуировки. Саймон гладит сгиб локтя. Сквозь кожу больше не видно синевы вен – она перекрыта чёрным рисунком. Медикам трудно использовать эту руку, поэтому забор крови или уколы он получает в другую. В основном.
— Я не вкладывал никакого смысла. Попросил мастера перекрыть следы от уколов, думал, что меня не примут на службу, если увидят их. — Гоуст пошёл тогда в ближайший тату-салон, выбрал первого попавшегося мастера и разрешил ему делать всё, что угодно. В тот момент для Саймона это не имело значения – лишь бы зажило до того, как его отправят в учебку.
У Соупа непроницаемое выражение лица. Гоуст понимает, что он снова это сделал: перешёл выстроенную им самим границу и сказал слишком многое. Удивительно парадоксально, как Саймон, редко открывающий рот, умудряется вывалить на Джонни очередной кусочек пазла под названием «Прошлое Саймона Райли». Зачастую слова вылетали раньше, чем Гоуст успевал обдумать, стоит ли об этом вообще рассказывать. Такое бывало только рядом с Джонни.
— С тех пор не употреблял, — прокашлявшись, добавляет Гоуст. — В любом случае, никогда особо серьёзно этим не увлекался, — Гоуст делает паузу, — скажешь медсестре, и я тебя убью.
Соуп невинно поднимает руки, как раз в тот момент, когда медсестра возвращается, и тут же бледнеет при виде медицинского шприца. Это глупо, вся ситуация кажется глупой, но Гоуст чувствует себя немного легче после вчерашнего. После прошлой ночи. Это безопасно и по-дружески. Товарищеские подшучивания и приколы, а не невидимые нити чего-то большего, натягивающиеся и дребезжащие. Именно так и должно быть. Дружба – безопасная территория.
Когда они заканчивают, Гоуст хлопает Джонни по плечу и отправляет в столовую за едой, отпуская комментарий по поводу урчащего желудка сержанта. После направляется в свою комнату и готовится к докладу.
Остаток дня Гоуст проводит в тренажёрном зале или за своим рабочим столом, обсуждает с Прайсом подробности прошедшей операции, и к концу дня слишком устаёт, чтобы, как обычно, под покровом ночи отправиться на стрельбище.
Когда Гоусту было около десяти, отец чуть не забил его до смерти. То был не первый и не последний раз, но он запомнился больше всего.
Тогда Саймон не понимал, почему его отец злился. Со временем, повзрослев, он научился распознавать признаки гнева Артура: запах алкоголя в дыхании, покрасневшие глаза. Иногда гнев отца был вызван неудачной ставкой, но это было сложнее определить. Только когда холодильник оставался пустым дольше обычного, Гоуст понимал, что отец снова просрал все деньги.
Чаще всего Артур пускал в ход кулаки. Он не отличался изобретательностью. Но в тот раз отец воспользовался бутылкой. Пил, пока она не опустела, а затем разбил ее о голову своего сына. Крови было много, Саймон думал, что может умереть. Оглядываясь назад, Гоуст понимал, что ему повезло, и он ещё легко отделался.
Случай с бутылкой был единичным. Из-за него Саймон привлёк к себе много стороннего внимания, а его отцу такое внимание не нравилось. Артур стал действовать осторожней. Если побои, удушения и ожоги, вообще, можно отнести к понятию «осторожность». Всё это можно было спрятать под поношенной водолазкой. Но того единственного раза оказалось достаточно, чтобы Гоуст запомнил инцидент на всю оставшуюся жизнь. Он вспоминал о нём каждый раз, когда смотрел в зеркало. Каждый раз, когда он видел лицо, которое подарила ему мать, и шрам, который оставил ему отец.
На самом деле Гоуст не чувствовал сожаления или печали из-за шрама, появившегося на лице. Его больше волновали физическая боль и дискомфорт, которые он испытывал. Он не задумывался о том, что может ещё что-то чувствовать по этому поводу. Как оказалось, Гоуст был неправ даже в этом. Он не думал, что должен испытывать сожаления или что-то ещё. Только позже, когда Томми заговорил об этом, Саймон понял.
— Саймон, — обратился к нему Томми несколько недель спустя, лёжа тихо под одеялом. — Прости меня.
— За то, что отец поранил твоё лицо.
Заявление сбило Саймона с толку. Бывали случаи, когда Гоуст принимал удар на себя из-за брата. Но то происшествие было не из их числа. Томми тогда уже спал. Саймон помнил, потому что именно он уложил его, прежде чем пьяный отец ворвался в дом.
— Почему ты извиняешься за это? Это была не твоя вина.
— Но он причинил тебе боль, — нахмурился Томми.
— Мне больше не больно, Том, — произнёс Саймон, хотя это было не так. За прошедшее с тех пор время, Артур много раз срывался на нём. Лицо больше не болело, что не сказать о других частях тела. Сожалеть о чём-то, что уже зажило, было странно, но Томми не обязательно знать мнение брата на сей счёт. — Всё зажило, а шрам меня не беспокоит.
— Но с ним ты выглядишь…пугающе. — Гоуст понял, что на самом деле имел в виду Томми.
Брату было пять. Иногда казалось, что этого ребенка ничто не может напугать. Он был намного крепче Саймона. То, что он хотел сказать, было чем-то вроде «уродливым». Тогда это смутило Гоуста. Стремление всех, кого он знал, говорить одно, а иметь в виду совершенно другое до сих пор сбивало его с толку. Пустая трата времени.
— Разве это тебя не огорчает? — шёпотом спросил Томми.
Это не огорчало его. Да, было больно, и кровь пришлось долго оттирать с пола, но это не огорчало Саймона. Почему оно вообще должно было его огорчать? Это не то, что Райли мог контролировать или изменить. Случившееся – свершённый факт.
— Что есть, то есть, Том. Нет смысла грустить.
Нечто похожее Гоуст сказал капитану, когда он вернулся считай с того света и перестал быть Саймоном Райли. Тогда он был слишком обезвожен и истощён, чтобы запомнить что-либо в чётких деталях. А, может быть, он просто решил забыть.
То время «после» было странным. Гоуст никогда не отличался общительностью, но после возвращения стал другим. Окружающие стали смотреть на него по-другому. Гоуст до сих пор не совсем понимает почему. Но нужно было работать, поэтому, как только его тело достаточно восстановилось, Райли сразу же вернулся к работе.
Конечно, Саймон не прошёл психологическую экспертизу. Он с треском провалил её. Но Прайс к тому времени уже приметил его. Капитан никогда не боялся идти на компромиссы ради высшего блага. Гоуст не уверен, как именно Прайсу удалось всё провернуть, но он и глазом не успел моргнуть, как вернулся на службу, так что, на самом деле, ему было всё равно.
Это не имело значения. В армии вообще не беспокоятся о том, насколько у тебя всё в порядке с головой. В такой работе, в конце концов, лучше иметь пару винтиков, которые скрипят, но исправно крутятся. Это просто бюрократия. Заполнение нужных граф для минимизации риска того, что кто-то сойдет с ума и застрелится на базе. Юридическая ответственность, ни больше, ни меньше. Гоуст быстро это понял. Пока ты можешь целиться, стрелять и убивать, ты облачаешься в экипировку, зашнуровываешь берцы и возвращаешься в поле.
Способность Гоуста разделять эмоции и работу сделала его популярным среди высшего командования, но не среди подчинённых. Он часто менял части, пока Прайс не позвал его в 141-ую. Не то чтобы Гоуст пытался поддерживать дружеские отношения, вовсе нет, но он видел, как сослуживцы сторонились его или чувствовали отвращение. Это напоминало о школьных временах. На этот раз слухи хотя бы были гораздо более захватывающими, чем выдранные хвосты у ящериц.
Гоуста всё устраивало. Чаще всего он работал в одиночку, ел, справлял нужду, спал и на следующий день повторял всё сначала. Без боли, без уныния, без грусти. Весь в шрамах.
Как-то Газ рассказал, что в психологии есть теория, что боль живёт в тебе, как нечто физическое. Гоуст склонен в это верить. Несмотря на всё его тщательно отработанное равнодушие, боль всё ещё живёт в нём. Она приходит, когда он спит. Иногда всего-лишь в виде вспышки, иногда как бледное воспоминание, а иногда в самых ярких красках.
Порой для Гоуста единственный способ определить, что он спит, а не бодрствует, вернувшаяся боль.
Гоуст смотрит в зеркало, сбросив маску. Наблюдает за тем, как тает его лицо. Кожа сползает в раковину, оставляя на своем месте блестящую плоть, а затем и она шматками отваливается от костей. Страх, который он испытывает, идёт в паре с унижением. Дрожащими руками Гоуст пытается натянуть маску на место, надеясь, что она сдержит распадающуюся плоть. Но балаклава выскальзывает из пальцев, облегчая путь крови. В итоге остаются одни голые кости.
Когда Гоуст смотрит в раковину, блеск разбитого стекла ослепляет его.
Он на поле боя, везде и нигде одновременно. Место, которому нет названия, которое не имеет к нему никакого отношения. Все бои одинаковы. Каждый.
Зрелище, которое Гоуст видел десятки раз, сотни, тысячи раз, – оседающий под собственным весом в грязь труп, ставшим таковым по воле Гоуста. Нет пощады.
Он ничего не чувствует, и он чувствует всё. Ярость переполняет Гоуста. Она поглощает его как девятый вал рыбацкое судно. Гоуст так сильно сжимает шею противника, что чувствует, как кожа прогибается под перчатками. Нежная плоть лопается, трахея трещит, последний вздох и сок жизни – кровь стекают по рукам, впитываются в землю. Красно-бурые внутренности похожи на переспевший плод. Живое существо стало хрупким под его жестокой хваткой.
Гоуст вглядывается в лицо мужчины, видит круглый курносый нос маленького Томми, его прищуренные глаза. Его губы посинели, а руки в синяках. Сцена меняется. Теперь он видит мать. Её глаза пусты, но рот распахнут в крике. Она обвиняет его. Попрекает Гоуста тем, что он бросил её. Её безвольное тело неожиданно наполняется жизнью, и она впивается ногтями в его руки, горло, лицо. Вдавливает пальцы в глазницы. Мантрой звучит крик: «Ты бросил меня, ты бросил меня!»
Внезапно Гоуст просыпается. Выныривает из кошмара. Это занимает минуту, но он справляется со страхом, делая глубокие размеренные вдохи. Он начинает успокаиваться. Всего лишь сон. Это всегда лишь сны.
Гоуст грубо проводит руками по лицу, пытаясь вернуть себя в реальность. Вдох, выдох. Когда он собирается с силами и открывает глаза, чтобы снова взглянуть на мир, его ладони покрыты пятнами. Красными от крови, серебристыми от заживших шрамов. Гоуст резко наклоняется, сдерживая рвоту.
В сознании всплывает грязная камера, освещённая тусклым желтым светом – гроб для человека, который ещё не умер. Люди в масках поливают его из шланга холодной водой. Голая кожа краснеет под напором ледяного потока. Холод ощущается знакомо, но он уже не такой острый, как раньше. Несмотря на множество операций в Восточной Европе, ничто не сравнится с тем холодом, который Гоуст почувствовал от обливающего потока воды.
Картинка перед внутренним взором меняется. Колющий холод тает, рассеивается, становится мягче. Камера исчезает, но стены вокруг остаются пустыми. Свет теперь яркий и синий. Вокруг висят и поблескивают мясницкие крюки с нанизанными на них свиными и говяжьими тушами. Среди них есть крюк, на котором висит тело самого Гоуста.
Когда Гоуст снова просыпается, его трясёт. Ему холодно, хотя погода мягкая и тёплая, да и кондиционер на базе дерьмовый. Гоуст не знает, почему ему холодно. Должно быть, он всё ещё спит.
Он ужасно устал. Глаза слезятся, кожа влажная от пота, и всё болит.
Когда возвращается ясность сознания, Гоуст пытается потянуться, перевернуться, сделать что угодно, лишь бы унять дрожь в мышцах. Всё, чего он добивается – новый приступ тошноты.
Чем дольше Саймон лежит в кровати, тем хуже ему становится. Что-то не так. Он должен… ему нужно...
Ноги Гоуста в носках касаются пола прежде, чем он успевает отговорить себя от этого. Тело не слушается. Тревога заставляет задыхаться. Он полностью в здравом уме, способен внушать ужас, но бессилен перед собственной плотью и сознанием. Гоуст делает усилие и движется с определённой целью, хотя и не уверен, что это за цель. Двери и коридоры мелькают перед глазами. Гоуст продолжает двигаться, умоляя высшие силы, торгуясь с самим собой, со сном.
«Пожалуйста. Пожалуйста, просто дайте мне проснуться».
Его кулак без ритма бьёт по дереву, каждый удар – как молитва.
«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»
— Саймон? Ты в порядке, приятель?
Гоуст не может ответить. Он не смог бы ничего сказать, даже если бы захотел. Его челюсть крепко сжата. Всё, на что он способен – судорожно дышать сквозь стиснутые зубы.
Не успевает Гоуст опомниться, как его уже втаскивают в комнату Соупа, и твердая рука ложится на плечо. Джонни включает настольную лампу. Света хватает, чтобы осветить его лицо. Взъерошенный МакТавиш выглядит напуганным.
— Саймон, — зовёт он тихо, как будто разговаривает с испуганным животным. — Ты должен сказать мне, если тебе больно.
Гоуст по-прежнему не может произнести ни слова, но он дергает головой в жесте, который, как он надеется, показывает, что нет, он не умирает и не ранен, а просто ментально разваливается на части. Смерть, возможно, была бы предпочтительнее.
— Хорошо. Хорошо. Значит, просто сходит паническая атака? — из голоса Соупа уходит часть страха.
Гоуст кивает. Это требует в десять раз больше энергии, чем должно.
— Понял, — Соуп оглядывается в поисках чего-то. — Оставайся здесь, элти, я сейчас… — МакТавиш отстраняется, пытается шагнуть в сторону, что одновременно глупо и абсолютно неприемлемо. Гоуст кладет руку на плечо Джонни, останавливая и с силой сжимая. Слишком сильно, если судить по гримасе боли на лице Соупа, но Гоуст не может открыть рот, чтобы извиниться, или заставить мышцы своей руки расслабиться, или сделать что-либо, кроме как держаться за единственное, что кажется настоящим, что заземляет и помогает не чувствовать себя разлагающимся обломком в невесомости. Гоуст не контролирует себя. Ни дрожь в ногах, ни срывающееся дыхание.
Соуп, к его чести, понимает, по крайней мере частично. Он подходит ближе и кладёт свою руку на плечо Гоуста твёрдо, уверенно и без всякой нежности. Они стоят так, похожие на неуклюжих новичков, пришедших на танцевальный урок. Эта мысль почти заставляет Гоуста рассмеяться, но смех застревает в сжимающемся в спазме горле.
Тиканье часов на стене в комнате Соупа сообщает о текущем времени. Гоуст хочет, чтобы они замолкли, потому что это только подчёркивает, как чертовски долго тянется секунда. Десять секунд кажутся целой жизнью, сердце в грудине бьётся изо всех сил. Гоуст не хочет слышать ни тиканья, ни колотящийся о рёбра орган. Он не хочет знать точную продолжительность этого унизительного представления, которое Гоуст устроил в комнате своего подчинённого. Лейтенант сосредотачивается на том, чтобы выдавить из себя два слова, надеясь, что Соуп поймёт остальное.
— Скажи что-нибудь, — прерывисто выдавливает из себя Гоуст.
— Чёрт возьми, приятель, я уж думал, ты никогда не попросишь. — Джонни успокаивающе гладит чужое плечо. — Почему свиньи летают?
— Потому что после жизни в грязи остаётся только одно – разлететься по тарелкам.
Гоуст задушено фыркает. Он знал, что Джонни поймёт, что поступит верно. Сколько раз ещё МакТавишу придётся это доказывать, чтобы Гоуст перестал в нём сомневаться?
— Элти, у меня всю неделю ноет колено, — говорит Соуп. — Может сядем, а? — МакТавиш уверенно начинает тащить их к кровати, но Гоуст резко мотает головой. Соуп закатывает глаза.
— У кого-то аллергия на комфорт, — с нежностью едва слышно ворчит Джонни, а потом меняет тактику. — По крайней мере, двинули к стене. У тебя ноги вот-вот подкосятся, а я не уверен, что удержу такое впечатляющее тело.
С этим трудно поспорить. Гоуст чувствует, что может рухнуть как подкошенный с минуты на минуту, поэтому позволяет Джонни дотащить их до стены и весьма коряво усадить на пол, не отрывая от Саймона рук.
В итоге они оказываются сидящими прямо на задницах, руки сцеплены на плечах в каком-то неуклюжем подобии позиции для вальса. Соуп опирается правым боком на стену, Гоуст – левым. Они заглядывают друг другу через плечо, хотя в столь поздний час единственное живое существо, которое можно увидеть – мышь. Парочку Гоуст на базе видел.
— Вот так, — удовлетворённо говорит Джонни.
Гоуст отводит взгляд в сторону от лица Соупа, которое было слишком близко. Он устал и измотан, никаких сил на взгляд глаза в глаза у него сейчас нет. Саймон надеется, что Джонни достаточно знает его, чтобы почувствовать немую благодарность.
Прежде чем тишина становится слишком густой, а настенные часы снова начинают сводить Гоуста с ума, Джонни подаёт голос:
— Пожалуй, стоит рассказать что-то стоящее. Ты и так уже половину моих шуток слышал. — Что было чистой правдой. Сoуп и в лучшие времена был болтлив и не особенно застенчив. — Я тебе когда-нибудь рассказывал о самом ужасном поступке в своей жизни? Когда меня чуть не уволили?
Нет, не рассказывал. Гоуст читал досье Сoупа не раз, и там было немало дисциплинарных взысканий. Это в равной степени и озадачивало, и интриговало лейтенанта. С успехами и природным талантом Джона МакТавиша мог соперничать лишь его же скверно-вспыльчивый характер и слишком острый язык.
Гоуст никогда не спрашивал. Просто не знал, как, да и не был до конца уверен, что хочет знать ответы. Сейчас, однако, Саймон думает, что не прочь бы послушать, даже если история окажется не самой приятной. Может, это способ Сoупа опуститься до его уровня. Смотри, элти, ты тут не единственный, кто облажался. Гоуст, хоть и неохотно, ценит этот жест.
— Это было давно, — начинает Джонни. — Сразу после моего первого задания. Мне тогда только семнадцать исполнилось. Задание длилось не долго, да и всё прошло нормально. Я совершил своё первое убийство и вернулся без единой царапины, как и другие новички. Мой взвод решил вытащить нас отпраздновать, — Соуп делает паузу, — ну, так они сказали. Возможно, это был просто повод надраться, что меня вполне устраивало. Я тогда был несовершеннолетним, но никого это не волновало. Мой старый приятель, Гаррет, угостил меня стаканчиком-другим. А я сам себе придумал игру: сколько смогу на халяву настрелять за ночь. Хотел посмотреть, получится ли вообще ни разу в карман не залезть, чтобы за бухло платить. Так что я выбирал самого пьяного парня в баре и просил угостить шотом, и почти никто не отказывал. Нужно было время подгадывать, понимаешь, чтобы не слишком в глаза бросалось, и дважды одного и того же просить нельзя было. Но мужиков было полно, а я сам тогда ещё щуплый совсем. Думаю, часам к десяти вечера я уже был вдребезги. И когда я говорю вдребезги – это реально вдребезги. Вышел за паб, чтобы блевануть за углом. Не знаю, почему не пошёл в туалет: просто выбежал сразу на улицу. Лучше бы я остался в этом грёбаном пабе, — лицо Джонни непроницаемо. Гоуст не может долго смотреть прямо в глаза, в основном бродит взглядом по груди, горлу, ногам в потёртых носках. Но временами чувствует себя достаточно смелым и собравшимся, чтобы поймать чужой взгляд. Сейчас же он ничегошеньки не может разобрать в нём.
— Прямо за углом я натолкнулся на своего командира. Сержант Джеймс Грин. Хороший был мужик, в поле надёжный. Равнялся на него. А я был так молод, и я просто подумал… Я не знаю. Хотел произвести на него впечатление. Подошёл, попросил закурить, он дал мне сигарету. Итак, мы начали болтать. Про работу, про всякую всячину. Если честно, я едва помню, о чём вообще шла речь. Я просто счастлив был стоять рядом с ним. И я… — Соуп опускает взгляд, — подобрал камень с земли, где мы стояли, и бросил вниз. Паб на пригорке были, сзади открытая летняя площадка, вид сверху, внизу дорога, а ещё ниже лес. Вы же знаете меня, сэр, иногда руки сами хватают что попало, а я не задумываюсь об этом. Сержант Грин начинает смеяться надо мной, но по-доброму. Назвал тогда мальчишкой. Думаю, ему было около тридцати, так что я, вероятно, был для него действительно просто пацаном. Потом он рассказал, что не далеко от его дома был мост, и он, когда мелкий был, делал то же самое: бросал вниз камни и смотрел насколько большой всплеск получится. И тут мне приходит идея. Начинаю искать на земле камни побольше, кидаю их вниз, просто чтобы рассмешить его. И вот он смеётся, а я, как угорелый, по земле шарю, мы оба в стельку были, понимаешь? Такая дурь. Смотрю, а прямо у края лежит здоровенный камень. Я бегу к нему, поднимаю, точно четыре бронепластины взвалил на себя, но дотащил, а Грин смотрит на меня, как на сумасшедшего. Кажется… кажется, он сказал мне бросить его обратно. Но я такой пьяный был, Гоуст, и такой молодой, и идиот конченый, что поднял камень и швырнул вниз. Он даже не треснул, когда об асфальт дороги грохнулся
Соуп замолкает, упрямо смотрит в пол, а потом делает вдох и точно в воду ныряет:
— Мы ещё немного болтаем. Прошло всего… чёрт, не знаю сколько. Казалось, не больше минуты. Но тут слышим – шипение, визг тормозов. Смотрим вниз, а там машина крутится, виляет как бешеная, фары туда-сюда мечутся. А потом резко влево и влетает прямо в лес. И этот грёбаный камень прямо посреди дороги, как раз там, где машину начало заносить. Грин посмотрел на меня так, что я думал – убьёт на месте. А я стою, как идиот, в полной панике, а он говорит только одно, что нам мол нужно валить. Ну, мы и валим. Сразу обратно на базу, никому в глаза не смотрим, он к себе уходит, а я в казарму. Спать улёгся, хотя, какой там к чёрту спать… Я пытался, но получилось так себе. А утром Грин отвёл меня в сторону и сунул в руки газету. Заголовок, первая, мать её, полоса, про ту аварию. Пишут, что у них шину разорвало об камень, машину унесло в лес, врезались в дерево. Двое пассажиров разбились насмерть, скорее всего сразу. Они ничего не сделали, просто оказались не в то грёбаное время не в том месте. У меня руки тряслись, газету держать не мог, и только через вечность поднял на сержанта взгляд. Знаешь, что он мне сказал? Он сказал мне не переживать. Мол, всё будет в порядке. И выглядел так, будто вообще ничего не произошло, будто мы о погоде болтали. А я, Саймон, сам не свой был. Ждал, когда меня турнут с позором, в участок заберут, думал, что вот-вот вся жизнь к чертям полетит. Меня трясло, я до смерти перепугался. Понимал, что должен просто закрыть пасть, вернуться в столовую и делать вид, что ничего не было, но я был в таком шоке, что не смог сдержаться. Спросил потом у него: «Вы что, меня не вышвырнете? Почему?»
И тут Гоуста точно озаряет пониманием. Всё его выверенное дыхание летит к чертям, и он так зол на Сoупа, что едва сдерживается – убил бы, честное слово.
— Грин мне говорит, — продолжает Соуп, а Гоуст уже не успевает его остановить, — ты нам услугу сделал, дружище. Одним выстрелом двух зайцев.
Джонни улыбается до ушей. Белые зубы сверкают в темноте комнаты, он выглядит таким довольным, каким Саймон его, наверное, ещё не видел. Абсолютно идиотское выражение, смеётся над своей грёбаной шуткой, как ребёнок. Ужасная, выдуманная история, отвратительна шутка. Ужасная. Как страшилки, которые дети у костра друг другу рассказывают.
Гоуст собирает всю свою волю, чтобы рука не дрожала, и поднимает её с плеча Сoупа. Сначала кончиками пальцев касается лба Джонни, скулы, чувствует щетину под пальцами, а потом, сильно прижав ладонь к лицу, резко отталкивает МакТавиша.
Руки Сoупа соскальзывают с плеч Гоуста, когда тот валится на пол, но Джонни всё так же продолжает хихикать. Он лежит пару секунд, прежде чем подняться снова, явно наслаждаясь отвратительным каламбуром.
Гоуст делает глубокий вдох, собирается и успевает выплюнуть слова прежде, чем челюсть снова сведёт:
— Пошёл ты.
— Невежливо, Саймон, — улыбается Джонни, усаживаясь обратно и снова кладя ладонь ему на плечо. — Я долго над этой историей работал. К тому же, — он кивает вниз, на колено Гоуста, — смотри, ногу твою трясти перестало.
Гоуст вдруг отчётливо осознаёт собственную неподвижность. И правда перестало.
— Дерьмо, а не рассказ, — выдыхает лейтенант.
— Это ты так говоришь. Хочешь ещё одну?
Гоуст – человек гордый, и проглотить это непросто, но, сам того не желая, он всё же кивает. Это немного жалко, но Джонни мог хоть телефонный справочник читать, и Гоуст был бы благодарен. То, как глаза Сoупа мягко светятся от его согласия, почти оправдывает удар по самолюбию Гоуста.
— Но без таких… бородатых шуток, — добавляет Гоуст.
Гоуст неуклюже пинает его в ответ.
— Ладно-ладно, — губы Сoупа кривятся в улыбке, пока он думает. — Что происходит, когда патрульная команда обнаруживает тайник с химическим оружием?
Гоуст делает глубокий вдох и на четвертый счёт выдыхает.
— Личные дела закрывают, а вскрытие открывают.
Это ужасно, но Саймон глухо хмыкает, получая в ответ ещё одну улыбку на лице Джонни.
— Понравилась, да? Придумал ещё в Урзыкстане. Берёг для особого случая. Знаешь, пару недель назад видел молодняк на плацу, стояли после учений, ржали во всё горло, видно, байки травили. Ну, думаю, подойду, послушаю, вдруг годное что. А они сразу рты на замок. Бедолаги, наверное, решили, что им крышка.
— Уверен, в штаны наложили… как тебя увидели, — произносит Гоуст.
Сoуп хоть и не офицер, и народ его любит, но уважение на базе он заработал у всех, даже у новеньких. Кроме того, его вспыльчивость снискала ему определенную репутацию.
— Да ну тебя. В общем… — начинает Сoуп.
— Я сказал: «без анекдотов с бородой», — перебивает Гоуст.
— Так вот, подхожу я к ним, спрашиваю, можно ли шутку-другую для приятеля стянуть, а они мне – нет. Сказали, приватный разговор.
Гоуст ударяет коленом по ноге МакТавиша и получает лёгкий толчок в ответ. Он уверен, что история фигня, сочинённая ради самой шутки, но мысль о том, что Джонни спрашивал про новую шутку специально для него, чертовски ему нравится, хоть он и не признался бы в этом вслух.
Хотя Гоуст догадывается о развязке каламбура, всё равно едва заметно улыбнается. Ему нравится сам процесс – попытка разгадать ответ, как маленькую головоломку. Но в последнее время он с какой-то жалкой обречённостью понимает, что всё меньше заботится о разгадке. У Джонни в голосе всегда проскальзывает неудержимое, почти мальчишеское рвение, даже сквозь его серьёзную манеру подавать шутки, и это пробирает Гоуста до самого нутра.
Джонни затихает, сжимает пальцы у Саймона на плечах и кончиком указательного медленно проводит по мягкой коже под челюстью. К Гоусту так давно никто не прикасался, что он почти забыл, что это вообще возможно. Он…
Гоуст тихо стонет. Он был настолько не в себе, что выбежал из своей комнаты, даже не надев балаклаву. Какой идиот.
— Ты в порядке, Саймон? — глаза Сoупа полны привычной искренности. — Полегчало хоть чуть?
Гоуст на секунду задумывается, прислушивается к собственному телу. К его удивлению, ответ – да. Ненамного, ощущение, будто его оглушили чем-то тяжёлым, но всё-таки лучше.
Ему становится немного легче дышать, и Гоуст извлекает из этого максимум пользы.
— Да, — говорит он, двигая челюстями, чтобы снять напряжение. — Спасибо.
— Без проблем, Элти. — Джонни явно чувствует облегчение. — Теперь я могу отпустить тебя? Сейчас вернусь, схожу только воды принесу. Ты весь в поту.
Гоуст опускает взгляд. И правда. Серая кофта с длинным рукавом, в которой он обычно спит, тёмная и влажная в подмышках, по вороту и на груди. Он готов спорить на пятьдесят фунтов, что и со спины она вся насквозь мокрая. Гоуст коротко кивает, и Сoуп отходит в ванную.
Оставшись один, Гоуст сдвигается, прижимая спину к стене и скрещивает ноги. Гипсокартонная поверхность ледяная, видимо, он и вправду промок до нитки. Райли разминает руки, пытаясь вернуть себе контроль над собственным телом, и старается не думать о том, как холодно плечам без рук Джонни. Непрекращающееся тиканье настенных часов возвращается, но оно больше не раздражает.
Сoуп возвращается почти так же быстро, как и ушёл, устраивается рядом, плечом к плечу с Гоустом у стены и вкладывает в его руку стакан с водой. Гоуст хмыкает в благодарность, Джонни кивает и дружески хлопает его по колену, но руку там не задерживает.
Проходит минута, может, две, прежде чем Сoуп снова говорит:
— У тебя это часто?
Гоуст сглатывает воду и отвечает.
— Это хорошо, — кивает Джонни, Гоуст делает ещё глоток. — Видел свою смерть? Меня хуже всего накрывают именно те сны, где я умираю.
«Меня тоже хуже всего накрывают те, где умираешь ты», — думает Саймон.
Он мог бы оставить всё как есть, он знает, что мог бы, но Гоуст вспоминает ту ночь в пещере. Как хорошо было открыться и увидеть, что кто-то благодарен за это. Вряд ли сегодня он мог бы стать ещё более открытым, чем уже был.
— Это было… — начинает Райли, не зная, как вообще объяснить этот странный эффект сна во сне. — Иногда мне кажется, что я проснулся, но на самом деле нет. Чертовски дезориентирует.
— Серьёзно? Никогда не смотрел «Начало»? Отличный фильм. Надо как-нибудь глянуть.
Гоуст одобрительно хмыкает. Он не большой любитель кино, никогда им не был, на самом деле, но, возможно, с Джонни это было бы не так уж плохо. Если станет скучно, Гоуст уверен, тот без проблем устроит дубляж с комментариями.
Сoуп замечает, что стакан опустел, аккуратно вынимает его из расслабленных рук и уходит за добавкой. Видимо, жажда мучила его сильнее, чем Гоуст думал.
Когда Джонни возвращается, то снова устраивается вплотную к боку Гоуста. Наверное, сейчас они оба достаточно спокойны, чтобы можно было забыть про хоть какое-то правдоподобное обоснование такой близости. Но Гоуст слишком устал, чтобы переживать на этот счёт.
— Как долго оно продолжается? — спрашивает Сoуп. — Ну, пока ты не проснёшься по-настоящему.
— Это вопрос на миллион, Джонни.
Лицо Сoупа немного меняется, когда он догадывается, о чём Гоуст умалчивает. А потом, видно что-то приходит ему в голову, потому что он немного оживляется, чересчур бодрый для столь позднего часа.
— Когда я мелким был, у сестры был такой период, когда она увлекалась осознанными сновидениями. Я всегда думал, что это полная чушь, но она клялась, что работает. Я и сейчас думаю, что это чушь. Но она говорила, что всегда понимала, что всё делает правильно, даже если не могла смотреть на часы.
Гоуст пьёт теперь скорее по привычке, чем от жажды, но прохладная вода помогает прийти в себя.
— Вот как? — отзывается лейтенант.
— Ага. Говорила, что во снах часы смазываются и ты не можешь их увидеть, — Джонни пару раз притоптывает ногой в такт какой-то мелодии, что, наверное, звучит только у него в голове. — Я сам не пробовал. Может, стоит попытаться?
Гоуст глухо хмыкает. Этот совет он уже слышал. И сам находил в одном из бессонных ночных поисков в интернете. Всегда отмахивался, считал ерундой. Но, услышав это от Джонни, с его искренностью, почему-то начал думать, что в этом может быть смысл.
Гоуст бросает взгляд на часы на стене, те самые, что раньше действовали ему на нервы. Свет рассвета пробивается сквозь жалюзи как раз настолько, чтобы осветить цифры двенадцать и один. Цифры чёткие, стрелка исправно отсчитывает минуты.
Джонни улыбается робко, чуть смущённо. Гоуст не говорит правду: что не было ни малейших сомнений в том, что часы будут идти ровно. Не теперь. Наступает новый день, и обоих завтра будет ломать от недосыпа, но Гоуста распирает спокойное, тёплое чувство, и к чёрту остаточную дрожь. Ему никогда в жизни не снился такой приятный сон.
Гоуст зевает и понимает, насколько измотан. Зевота заразительная и Джонни тоже зевает.
— Я, пожалуй, попробую всё-таки вздремнуть. Ты можешь вернуться в койку. Знаю, твоё колено, наверное, опять ноет.
— Мне и тут нормально, элти. — Улыбка расползается по его лицу, прежде чем её перехватывает очередной зевок. — У стены отличная поддержка для спины.
— Лучшая армейская эргономика, — бросает Гоуст.
Сoуп тихо мычит, закрывает глаза и осторожно откидывает голову назад. Саймон позволяет себе краткую поблажку и медленно проводит взглядом по груди Соупа, следя за тем, как она поднимается и опускается в такт дыханию. Если приглядеться, можно заметить, как ровно, будто метроном, пульсирует жилка на шее . Если бы Гоуст был хорошим человеком, возможно, он бы чувствовал вину за украденную у друга ночь сна. Но сейчас он до абсурда рад, что потревожил его, даже если решение это было неосознанным. Видимо, страх делает его честным.
Тишина длится недолго. Если бы Гоуст был особенно сентиментален, мог бы подумать, что Джонни также не хочет разрушать их маленькую замершую идиллию, как и он сам.
— Ты ведь так никогда и не посмотришь «Начало», да?
— Вряд ли, — Гоуст снова зевает, челюсть щёлкает. — О чём оно?
Джонни подробно пересказывает сюжет. Он прирождённый рассказчик, хотя Саймон до сих пор не решил: дело в природном красноречии или просто в приятной хрипотце его голоса. Голос, надо признать, очень хорош.
Джонни болтает о лифтах, сейфах и снегоходах, Гоуст почти уверен, что половину он выдумывает на ходу, но ему абсолютно наплевать. Стена за спиной прохладная, хотя пот почти высох, а плечо Джонни, прижатое вплотную к его собственному, щедро дарит тепло. Гоусту даже становится немного грустно, когда он начинает по-настоящему клевать носом. Завтра он себя за это проклянёт, когда привычная работа будет казаться тяжелее. Но мгновенное, осязаемое удовлетворение от того, что Джонни рядом, заставляет Гоуста отчаянно бороться.
Последняя мысль, которая приходит к нему, прежде чем Райли окончательно уходит в сон, самая сумасшедшая из всех: каждое воспоминание, каждый кошмар, каждую боль, что он когда-либо пережил, он готов принимать снова и снова. Сто раз, тысячу. Лишь бы сидеть вот так, на полу, рядом с Джонни.
Их следующее задание возвращает к старым порядкам.
Прошедший год выдался, можно сказать, избыточно комфортным, для Гоуста так точно. 141-ая чаще работала как самостоятельное подразделение, так что он мог позволить себе расслабиться. Это приятно – знать тех, с кем идёшь в бой, тек, кто правильно тебя поймёт, как бы и что бы ты ни сказал. Не то чтобы Райли привык подбирать слова независимо от компании, но важен был сам принцип.
Новый год приносит затишье. Мир точно решил успокоиться на некоторое время, и царящий политический строй не собирается рухнуть или подвергнуться очередному террористическому иди диверсионному факту. Так что для их особого подразделения, можно сказать, работы нет. Вернее, в такое время оперативников SAS традиционно распределяют в качестве командиров иностранных и местных спецподразделений. К сожалению, 141-ая под это тоже попадает. Единственное утешение – отправляют их хотя бы парами.
Это, конечно, вывело Гоуста из себя в тот первый раз в Аль-Мазре. Если бы тогда ему сказали, что он теперь и представить себе не может операцию без Сoупа, он бы, наверное, расхохотался до колик в животе. Но это чистая правда. Джонни лучший помощник для Гоуста, о таком он и мечтать не смел. Да и глаза радует, не то что прочая серая масса.
— Молодняк смотрит. Лицо попроще, сэр, — говорит Соуп.
— У тебя взгляд выразительный, элти.
Вот это было что-то новенькое. Гоуст уже готов сообщить Джонни, какой он говнюк и куда ему следует идти, но его прерывают.
— Сэр, — обращается рядовой, отдавая честь и выглядя так, будто вот-вот наложит в штаны, — пилот сказал, что готов, как только будете готовы вы.
Бедолагу, скорее всего, подослали старшие из их временного подразделения. Американец. Гоуст знает, что Сoуп с такими служил не раз, привык к этой ленивой, ровной манере речи, но у него самого от этого только зубы сводит, особенно сейчас, когда он и так на взводе. Гоуст уже открывает рот, чтобы осадить солдата, но ловкий удар по голени заставляет его замолчать.
Сoуп одаривает Гоуста предупреждающим взглядом и поворачивается к солдату.
— Мы вскоре поднимемся на борт, рядовой Харрис. Остальные живо в вертолёт, готовьтесь к долгой дороге. Ясно?
Рядовой спешно убегает. Сoуп не улыбается, но уголки губ вздёрнуты вверх, что говорит о благодушном настроении.
— Когда ты вообще запомнил их имена? — цедит Гоуст.
— Читал досье, элти. Профессионал, как-никак, — Сoуп направляется к вертолёту, не утруждая себя жестом позвать Гоуста за собой, поскольку знает, что тот всё равно пойдёт за ним по пятам. — К тому же, проще завязать разговор, когда обращаешься лично. Они будут чувствовать себя комфортней. Разве тебе никогда не хотелось завести парочку друзей?
— Пробовал как-то раз. Теперь я вечно с самым надоедливым ублюдком, которого когда-либо встречал, — сказал Гоуст, не спрятав за равнодушием иронию в голосе. Соуп только фыркнул.
— Будет легче потом им задницу надрать, если ошибутся, — добавляет Джонни, словно между делом.
Когда все загрузились, Гоуст устраивается на своём месте рядом с Джонни. Сoуп был прав насчёт долгого перелёта. Если они приземлятся в Сибири меньше, чем через шесть часов, это будет настоящее чудо.
Джонни склоняется ближе, почти касаясь губами уха Гоуста, и говорит достаточно громко, чтобы пробиться сквозь наушники, но достаточно тихо, чтобы слышали только они:
— Пятьдесят фунтов наличными, или я начинаю светскую беседу.
— Ты немедленно отправишься на хуй, вот что ты сделаешь, — рявкает Гоуст.
Сoуп ухмыляется зубасто и даже как-то по акульи, а потом обращается в полный голос:
— Рядовой Харрис! — перекрикивает МакТавиш гул вертолёта, бедный парень тут же вытягивается на своём сидении по стойке смирно. — Ты откуда сам?
Пока Харрис, перекрикивая двигатели, отвечает, Гоуст зло шипит:
— Я куплю тебе выпить в следующий раз, клянусь.
— Канзас, говоришь? — орёт Сoуп в ответ, при этом не сводя взгляда с Гоуста.
— Что там у вас в Канзасе есть, рядовой?
— Чёрт, ладно, пятьдесят, — скрипит Гоуст. — Да чтоб тебя.
Лейтенант роется в своём рюкзаке, в поисках бумажника. Джонни принимает деньги и тут же убирает в карман, ухмыляясь, как кот, наевшийся сливок. Засранец.
Остальные солдаты в разговор не вмешиваются: у кого мозгов хватает, понимают, что их командиры просто издеваются. Но Харрис продолжает. И довольно долго, надо сказать. Гоуст, может, и раздражён, но выражение сожаления, которое всё больше проступает на лице Сoупа по мере того, как парень тараторит, стоит того. Джонни мечется где-то между подчеркнутым равнодушием и вынужденной вежливостью. В итоге выглядит так, будто у него несварение.
— Пятьдесят фунтов наличными, и я попрошу его заткнуться, — хмыкает Гоуст.
Задание вполне стандартное. По мнению Гоуста, подразделение у них даже чересчур велико, но, насколько он знает, командование просто использует укреплённый лагерь мелкой террористической ячейки в качестве тренировочного полигона для молодняка.
В целом всё проходит гладко, учитывая обстоятельства, но нянчиться с салагами удовольствие сомнительное.
Гоуст чувствует на поле боя то самое чувство сопричастности, которое редко удаётся испытать где-то ещё. Здесь у него есть цель. Что-то, во что можно прицелиться и выстрелить. На что можно обрушить удар, вместо того чтобы изводить самого себя. В голове Гоуста, в его жизни, ничего не имеет значения, когда он работает. Эта ясность – то, чем он дорожит.
Цели просты. Задачи понятны. Чётко, лаконично и целенаправленно. Конечно, всегда что-то идёт не так. Планы летят к чертям, как обычно, но нет ничего такого, с чем Гоуст не смог бы справиться. С чем не справилась бы его команда.
И, может быть, в этом как раз и корень проблемы. Эти новички не его команда. Большая часть из них, вероятно, когда-нибудь станет неплохими оперативниками, но сейчас Гоуст не доверил бы им даже ночной горшок вынести, не то что прикрывать спину. А это значит, что его привычная одержимая сосредоточенность летит к чёрту, а голову забивает одна мысль – не дать погибнуть людям, которые, по сути, пока что представляют собой обузу.
Сoуп ладит с ними лучше. МакТавишь не то чтобы мягче – его окрики ничуть не тише, чем у Гоуста, но он по-своему о них заботится. Видит в них себя, что, по мнению Гоуста, чрезмерно великодушно, а то и вовсе граничит с богохульством. Джонни в десять раз лучше, чем эти новобранцы могут себе представить.
Гоуст как-то высказывался в этом духе на одном из заданий, но Джонни не согласился с такой оценкой.
— Я сам в своё время хлопот наделал. Удивляюсь, как Прайс меня тогда не вышвырнул.
А Гоуст не знал, как правильно подобрать слова. Как сказать: «Он оставил тебя потому, что ты лучший из нас. Дурак с золотым сердцем». Поэтому Райли не стал спорить.
Здесь, в Сибири, он думает о том же. Сoуп рискует своей шеей ради Реджиса, когда тот лажает при зачистке комнаты и чуть не забрызгивает содержимым своей сонной артерии стену.
— Они учатся, — говорит МакТавиш Гоусту наедине, после того как отчитывает Реджиса перед всем отрядом.
— Да ну тебя, элти, — ухмыляется Сoуп. — Спорю, у тебя и у самого парочка позорных историй найдётся.
На самом деле больше, чем парочка, но Джонни ни одной из них никогда не услышит.
— Я в жизни ошибок не делал, Джонни.
— А как насчёт того раза в Бразилии, когда тебе чуть голову не снесли?
— Это был тактический ход, — фыркает Гоуст. — Мы смогли узнать, где он засел.
Сoуп усмехается, снисходительно.
— Ага, Гоуст переиграл снайпера картеля, слишком быстро завернув за угол. Стратегический гений в действии.
Сейчас подразделение в конспиративном доме дожидается эвакуации. Место – развалюха, старая, срубленная хижина, которая, кажется, последний раз видела жильцов ещё во времена космической гонки. Вся постройка представляет собой одну большую комнату метров десять в длину, и втиснуть туда дюжину человек ещё то испытание.
Точнее, испытание – заставить Гоуста спокойно дождаться эвакуации и не проломить голову молодняку за то, что они маются от скуки.
Ему не привыкать к солдатам, жмущимся точно сельди в бочке, но эта группа просто невыносима. Запах пота и адреналина он ещё может стерпеть. А вот бесконечную болтовню – не очень.
Сoупа в этом плане надеждой не назовёшь. Операция прошла настолько гладко, насколько можно было ожидать, и новички явно довольны своим успехом. Джонни, хоть и строгий командир, слишком уж обаятелен и верит во всё это мягкотелое дерьмо с положительным боевым духом для лучшего опыта молодняка. Соуп любит пошутить после хорошо сделанной работы, а салаги этим, конечно, пользуются.
В раздолбанных шкафах Уилсон находит старую колоду карт и заводит партию в рамми. Джонни соглашается присоединиться после минимального подначивания со стороны всей толпы. Гоуст отказывается, предпочтя с биноклем караулить через окно горный хребет.
Разговоры позади звучат громче, чем этим мальчишкам вообще дозволено, и Саймон, сам того не желая, начинает прислушиваться.
Сам Гоуст предпочёл бы покер рамми, но он достаточно разбирается, чтобы следить за игрой изделака. Сoуп любит играть по-крупному. Из-за этого у него так часто бывают неприятности. Он слишком долго держит карты в руках. Гоуст задаётся вопросом, заметит ли это кто-нибудь из игроков. Надеется, что да, потому что Джонни терпеть не может проигрывать, а видеть, как он потом хмурится и надувается, всегда забавно.
Партия идёт круг за кругом, пока кто-то не начинает допытываться. Один из салаг – Джонсон, а может, Бриггс, Гоуст их путает, явно в игривом настроении.
— Вы подзабыли, как играть, сэр?
По голосу Сoупа Гоуст прекрасно слышит, как тот хмурится, и безошибочно может представить, как у него в этот момент опускаются уголки губ.
— Давно не играл, — отвечает Джонни.
Гоуст едва сдерживает смех от наглости этой лжи. Они играли не больше двух недель назад. Тогда Сoуп тоже проиграл. Впрочем... может, Гоуст слегка поспособствовал этому, немножко жульничая, но кому какое дело? Джонни уж больно легко вывести из себя.
— Я вот часто с семьёй играл, — говорит Джонсон, лукаво. — У вас есть с кем играть, сэр?
— Мои родные не особые любители карточных игр, — Сoуп усмехается.
— Я не про родителей. Я имею в виду, есть ли у вас миссис МакТавиш дома? Малыши, которым можно азы показать? А то, глядя на эту игру, думаю, вы разве что ребёнка могли бы обыграть.
— У меня уже тридцать очков! — огрызается Джонни.
— Увиливает от вопроса! — радостно восклицает Баркер.
Взгляд Гоуста прикован к снегу, но он прекрасно себе представляет, как Сoуп закатывает глаза.
— Любопытные ублюдки. Нет у меня никакой миссис.
— Говорят, вы сердцеед, — замечает Дэвис с показным равнодушием.
— Скорее, женат на работе, — парирует кто-то.
В разговор встревает Уорд. Из всей толпы Гоуст его переносит легче всего. Он зелен, как весенний луг, но парень приятный, и никогда не жалуется, когда его ставят в караул.
— Ничего страшного, сержант. Я тоже думаю, что не остепенюсь, но, скажу вам, дни куда короче, когда знаешь, что кто-то ждёт дома.
— Всё, что мне нужно, у меня в Криденхилле, — отвечает Сoуп так буднично, будто это ничего и не значит. А может, и правда ничего. Но, чёрт возьми, его слова вызывают у Гоуста улыбку.
Лейтенант отрывает взгляд от бинокля и пытается разглядеть отражение Джонни в окне. Находит легко. Трудно не заметить, когда эти синие глаза смотрят прямо на тебя.
Они с Джонни смотрят друг на друга через отражение не больше секунды, может, даже меньше, прежде чем Сoуп снова переключает внимание на игру. А у Гоуста от этого зрительного контакта мурашки бегут по коже.
— Может, когда-нибудь, капрал. Избавиться от вашей жалкой компании уже само по себе звучит заманчиво.
Солдаты смеются, кто-то выкладывает выигрышную комбинацию. Разговор снова возвращается к картам, и Гоуст теряет к нему интерес. Переключается обратно на молчаливую слежку за линией деревьев, пока Сoуп не объявляет о конце игры с раздражённым проклятием.
— Вот что бывает, когда держишь пару королей, сэр.
— Отвали, Баркер, — бурчит Сoуп, поднимаясь с громким вздохом и потягиваясь. Гоуст про себя отмечает, что надо будет припомнить этот случай в следующий раз, когда Джонни попробует назвать его старым.
По звуку шагов Саймон сразу понимает, что Сoуп идёт к окну. Гоуст тут же проявляет неестественный интерес к проверке линии хребта и абсолютно точно не следит за приближением сержанта через отражение в стекле.
Джонни крепко хлопает его по плечу, так крепко, что Гоуст ощущает это даже через тяжёлую зимнюю куртку и снаряжение.
— Ага. Надо бы подышать. Эти ублюдки воняют, — говорит Сoуп, и это ещё мягко сказано. Хотя Гоуст полагает, что сам ненамного лучше, и МакТавиш вряд ли благоухает. — А тебе стоит поспать, — добавляет Джонни. — Кто знает, когда ещё выпадет шанс. Я устроюсь у кромки леса. — Он указывает в сторону деревьев внизу. — Свяжись по рации, если что.
Если Соуп хочет торчать в снегу, не теряя бдительности, Гоуст переубеждать его точно не станет. В глубине души он ценит возможность немного вздремнуть. В последнее время он стал лучше спать, и чем больше спит, тем сильнее к этому привыкает. Это скользкий путь. Если слишком расслабится – дисциплине конец. Но пока Гоуст позволит себе эту слабость. Пока даст себе отдохнуть.
— Знаешь, парни бы обрадовались, если бы ты к ним присоединился. — Он указывает большим пальцем назад – туда, где продолжается ребяческая возня. Нейман снова забыл взять карту, прежде чем ходить, и теперь его гоняют как сидорову козу.
— Чёрта с два, — сухо отрезает Гоуст.
Джонни смеётся мягко и непринуждённо. У Гоуста от этого смеха волосы на затылке встают дыбом.
— Так и думал. Держи меня в курсе, элти.
Соуп ещё раз тепло сжимает плечо Саймона и выходит из хижины, оставляя за собой только следы на снегу. Гоуст смотрит в окно, пока тот не исчезает среди деревьев.
Он убирает бинокль в рюкзак и направляется в угол комнаты. Дэвис бросает взгляд, уже собираясь сделать какую-нибудь дерзкую глупость, например, жестом пригласить к этой вакханалии вокруг карт, но один тяжёлый взгляд Гоуста тут же его останавливает.
Райли устраивается поудобнее, садится прямо у стены и позволяет себе расслабиться. Спать в полевых условиях для него всегда легче, чем в постели, а знание того, что Сoуп стоит на страже, честно говоря, лучше любого мелатонина. Пара ровных вдохов, и он уже спит.
— Элти, — негромко зовёт Сoуп, осторожно будя Гоуста. По крайней мере, так осторожно, как только может. Саймон спит чутко и всегда просыпается резко, на взводе. — Есть кое-что, на что тебе стоит взглянуть.
Обычно, особенно сразу после фазы быстрого сна, такое заявление моментально вогнало бы Гоуста в тревогу, но в голосе Джонни слышится лёгкость, которая точно не говорит об опасности. Инстинктивный всплеск пульса быстро стихает, когда Джонни проводит большим пальцем по ключице Гоуста. До эвакуации ещё два часа.
— Надеюсь, это действительно важно, сержант.
Сoуп ведёт Гоуста вниз по склону, непринуждённо болтая всю дорогу. Теперь, когда в них никто не стреляет, Гоуст может наконец окинуть взглядом пейзаж. Снегопад закончился, небо ясное и синее. Белизна снега на холмах тянется до бесконечности, будто мягкое, пушистое одеяло, в которое можно провалиться и не вынырнуть. Там, где белое полотно разрывается, возвышаются ели. Именно там, объективно, и может скрываться опасность. Среди этих деревьев снайпер может спрятаться так же легко, как и белка.
Пока Сoуп ведёт его по тропе, отмеченной своими следами, внимание Гоуста рассредоточено. Он высматривает возможный отблеск прицела, следит, чтобы не поскользнуться и слушает Джонни. В его голосе больше нет той рычащей хрипотцы, к которой он прибегает на поле боя. Гоусту бы следовало напомнить Соупу оставаться начеку. Они ещё не выбрались. Но когда Джонни говорит с ним наедине, голос его звучит легко и мягко, а Гоуст слишком эгоистичен, чтобы отказаться от этого.
До места они добираются через пару минут, и Гоуст замечает винтовку Джонни, стоящую на камне и направленную вниз по склону. Сoуп жестом указывает на неё, наконец не в силах больше скрывать улыбку, впрочем, и до этого он особо её сдерживал.
— Глянь в прицел, — говорит Джонни, и выглядит сейчас как мальчишка. Щёки ярко-красные от холода, но он всё равно улыбается так широко, что у глаз появляются мелкие морщинки.
Гоуст сомневается, что что-то в прицеле будет заслуживать большего внимания, чем это лицо, но потакает. Иногда ему кажется, что именно это он и делает, когда Джонни рядом – постоянно уступает.
Райли опускается в углубление в снегу, оставленную телом Сoупа, крепко берет винтовку, наклоняется и смотрит в прицел.
Гоуст позволяет себе улыбнуться – под балаклавой это безопасно, но отчего-то он уверен, что Джонни всё равно заметит.
— Улетела не так давно, — говорит Сoуп. — Думаю, скоро вернётся. По крайней мере, чертовски надеюсь. Ты должен был это увидеть.
Саймон не теряет самообладания. Если птица и правда только что улетела, он бы не стал рассчитывать, что она вернётся так скоро, но это неважно. Он и вполовину не любит холод так сильно, как Джонни, но… Боже, если бы он не чувствовал, что может остаться здесь навсегда.
— Вон! — шепчет Сoуп взволнованно, или, по крайней мере, пытается. Слишком уж воодушевлён, чтобы говорить вполголоса. — Смотри, вон там!
Гоуст не отводит взгляда от прицела. Проходит мгновение, и птица спускается к гнезду с какой-то ягодой в клюве. В это мгновение все мысли просто исчезают из головы Саймона.
Воцаряется тишина. Тридцать секунд, минута, две. Первым её нарушает Джонни:
— Я ведь правильно понял? Это же розовая чечевица, да? Это белое пятно на голове, его невозможно не заметить. Надеялся, что увижу, но не думал, что повезёт.
У Саймона пересохло во рту, слова застревают в горле, и Джонни принимает молчание за отрицание.
— Или… я ошибся. Чёрт. Я был уверен, что…
— Ты прав, — хрипло говорит Саймон. — Ты… ты всё правильно понял.
Птица в прицеле начинает расплываться.
Саймон так счастлив. Лежа в холодном снегу, чувствуя голод и подползающую ближе мигрень, он понимает, что это самое счастливое мгновение в его долбаной жизни. И хорошо, что он до сих пор не может связать ни одного толкового предложения, потому что иначе наверняка сказал бы что-нибудь до отвращения глупое. Что-то вроде: «Пожалуйста, никогда меня не оставляй». Или: «Кажется, я всю жизнь ждал именно этого». Или: «Я люблю тебя». Поэтому Саймон просто держит рот на замке и смотрит в прицел на птицу.
— Жаль, что камеры под рукой нет. Хотел бы сфотографировать, — вздыхает Джонни.
— Не нужно, — тихо выдыхает Саймон. — Я запомню.
Гоуст не уверен, сколько времени лежит так. Кажется, будто уходят часы. Но, к сожалению, у него есть работа, и в какой-то момент он всё-таки поднимается. Джонни всё ещё широко улыбается, но в этой улыбке уже нет того прежнего неистового огня. Взгляд спокоен и мягок.
Саймон быстро оглядывает склон, убеждается, что за ними никто не наблюдает, и резко прижимает его к себе, крепко-крепко, всем телом. Джонни удивлённо выдыхает, но руки тут же цепко хватают его плечи, не отпуская.
— Спасибо, — шепчет Саймон, утыкаясь носом в шею, туда, где куртка и мех капюшона не закрывают кожу. Глубоко вдыхает. — Спасибо.
Джонни осторожно кладёт ладонь ему на затылок. Проводит большим пальцем вверх-вниз, медленно, и каким-то образом это всё равно получается мягко, даже сквозь перчатки.
— Конечно, m’eudail*.
Им пора возвращаться. Им всегда приходится возвращаться.
Но, по крайней мере, этого воспоминания, этого момента из жизни никто не сможет коснуться, никто не сможет забрать.
После этого памятного случая Гоуст будто парит. И окружающие это замечают. На эвакуации салаги ведут себя свободнее, теплее. Рядовой Харрис даже одаривает его широкой улыбкой, прежде чем они все снова отправляются по своим частям. Даже Газ смотрит на Гоуста странно, когда они встречаются в комнате для брифингов. В обычных обстоятельствах его возмутило бы такое дружелюбие, но сейчас Райли едва ли это замечает. Как он может обращать на это внимание, если в голове у него только одно?
— Что-то случилось в Сибири, сэр? — спрашивает Газ, взгляд у него наполовину хитрый, наполовину озадаченный.
— Не твоё дело, — отрезает Гоуст и тут же снова отключается, пытаясь выглядеть внимательным. Возможно, не слишком успешно, судя по тому, какой строгий взгляд Прайс бросает в их сторону.
Гоуст точно проплывает сквозь отчёты и, по сути, через весь оставшийся вечер, стараясь держаться поближе к Джонни, хоть это и не так уж отличается от его обычного поведения.
В итоге они вместе проводят вечер в комнате отдыха, разбирая стопки бумаг почти в полной тишине. На базе настолько спокойно, что, кажется, кроме них двоих никого нет. Сoуп включает телевизор для фонового шума. Гоуста это немного отвлекает, но жаловаться он не станет, особенно когда сидит достаточно близко, чтобы чувствовать запах лосьона после бритья, которым пользуется Джонни. Даже несмотря на то, что аромат «Love Island» ему кажется пресноватым.
Только после того, как Соуп справляется с изрядной пачкой бумаг, он встает и потягивается, кряхтя от боли в затёкшей спине.
— Мне нужно покурить. Ты со мной?
У Гоуста остаётся ещё немного бумаг, прежде чем он закончит всё на сегодня, но идея закурить звучит заманчиво. Он тоже встаёт и идёт следом, по коридору и во двор.
Ночь выдалась на удивление тихой. Тусклый янтарный свет лампы над их привычным местом для перекура цепляется за растрёпанные волосы Сoупа. Гоусту требуется почти героическое усилие, чтобы не протянуть руку и не пригладить их. Он почувствовал их: мягкие, чуть спутанные у своей щеки, когда прижимался к шее Джонни. Это ощущение гложет Гоуста изнутри. Джонни каким-то странным образом заставляет его замечать мелочи, превращать их в нечто большое, значимое, желанное. Каждая родинка, каждая капля пота – всё становится тем, чего хочется. МакТавиш делает из Гоуста сентиментального дурака.
Сoуп вытаскивает из кармана куртки пачку красных «Мальборо» и зажигалку, вытряхивает две сигареты. Выглядит он непринуждённо, когда протягивает одну Гоусту, но прикосновение его пальцев при передаче слишком осознанное, чтобы быть случайным. Он хотел прикоснуться.
Джонни зажимает сигарету губами, подносит зажигалку, прячет пламя ладонями от ветра. Один щелчок. Второй. Третий, четвёртый. На пятом ругается под нос.
— У тебя сигареты, решил, что огонь тоже будет.
— Был, — бурчит Джонни, ругается себе под нос и пинает Гоуста по колену, как мальчишка.
— Ступай, принеси. И давай шустрей, всю ночь ждать не собираюсь.
— Из твоей комнаты? Ты что, дверь не запер?
— Ты умеешь вскрывать замки, Джонни. Или забыл?
— Ленивый ублюдок, — нарочито ворчит Соуп. — Не собираюсь вечно быть твоим мальчиком на побегушках, элти. Придётся как-нибудь и самому справляться.
— И как же я без тебя справлюсь? — снисходительно машет рукой Гоуст просто чтобы подразнить Соупа. — Давай, поторопись.
Гоуст игнорирует поднятый в ответ средний палец и следит взглядом за тем, как Джонни расправляет плечи, когда уходит.
Когда Джонни скрывается в здании, Гоуст поднимает глаза к ночному небу. Здесь светит больше фонарей, чем в поле, но даже так он может различить кое-какие знакомые созвездия. Глаз Орла, хвост Лебедя. Ветер бодрит, а вокруг тихо, если не считать редкого крика совы или шороха деревьев.
Здесь легко отключить разум. Просто облокотиться на кирпичную стену и не думать о том, убьют ли тебя завтра, куда отправят в следующий раз или о любой другой ерунде, которая обычно крутится в голове. Время растягивается.
Когда Гоуст смотрит на часы, Джонни нет уже одиннадцать минут. Это примерно на семь больше, чем должно было занять. Шутки в сторону, этот человек умеет вскрывать замки быстрее всех, кого Гоуст когда-либо видел, да и Джонни действительно хотел покурить.
Прождав ещё пять минут Гоуст, тяжело вздохнув, решает сам вернуться за ним. Болтливый говнюк наверняка увяз в каком-то разговоре. Джонни может и ныл про перекур, но Гоусту тоже натерпится закурить. Заставлять человека ждать – дурной тон.
Саймон доходит до своей комнаты, так и не встретив Сoупа по пути. Дверь распахнута настежь. Он переступает порог, уже готовый отпустить колкость о том, что Джонни, наверное, слепой, раз не может найти зажигалку, но замирает.
Ящик стола открыт. Джонни держит в руках лист бумаги. Вид у него такой, будто его разорвали на части.
— Копаешься в моем мусоре, да? — бросает Гоуст какую-то чепуху, лишь бы прервать тишину.
Но всё не так. Атмосфера кажется неправильной. Напряжённая линия спины Джонни неправильная.
Сoуп разворачивается в его сторону, с таким видом, будто готов задушить.
— Ты подписал отказ от реанимации.
Гоуст и сам не знает, что сказать. Чувствует себя так, будто окончательно зашёл в тупик. Его раздражает, что именно рядом с Джонни он постоянно оказывается в этом положении, а ещё больше бесит то, что он не имеет ни малейшего понятия, как из таких тупиков выходить.
— Гляди-ка, читать умеешь. Молодец, — отвечает Гоуст небрежно, намеренно легко.
Но, судя по тому, как хрустят листы в руках Сoупа, когда тот сжимает кулаки, это была ошибка.
— Ты думаешь, это, блядь, шутка? — Джонни хмурится.
Встревоженный Саймон молча закрывает за ними дверь. Он вообще-то не хотел, чтобы кто-то узнал. Газ хороший парень, и, скорее всего, держал бы рот на замке. С Прайсом сложнее. Капитан сначала бы устроил нагоняй, а потом полез бы в душещипательную беседу, в итоге смирившись с решением Гоуста. С Сoупом такого не получится. Он попытается переубедить, станет копаться, начнёт искать проблему там, где её нет. Или, что хуже всего, посмотрит на Гоуста с жалостью.
Поэтому Гоуст и хотел сохранить в тайне. Но настолько взрывной реакции он не ожидал. Если его и правда убьют в поле, ни у одного медика не будет доступа к его личному делу. Вполне возможно, что этот приказ так и останется пустым жестом, отчаянной попыткой контролировать хоть что-то в собственной жизни.
Сoуп трясёт бумагой в кулаке, его пальцы белые от напряжения.
— Дата стоит сразу после Рождества. Да чтоб тебя, ставлю всё, это первое, что ты сделал после того, как вернулся. Так ведь? Не мог дождаться, чёрт возьми, да?
— Рождество тяжёлое время, — Гоуст стискивает зубы, чувствует, как наливается жаром шея.
— Уже слышал, — закатывает глаза Джонни. — Если знал, что будет тяжело, мог бы просто поехать со мной.
— Совсем с ума сошел? — слова звучат резче, чем Гоуст рассчитывал, звучат по-детски, и он сам это прекрасно понимает, но Сoуп всегда делает его таким. — Притащить начальника к себе, чтобы бедняга не провёл ещё одно Рождество в одиночестве? Думаешь, я хочу, чтобы твоя семья видела меня таким?
— Лучше уж так, чем вообще не видеть!
У Гоуста было другое мнение. Иногда он потакает своим слабостям и правда позволяет себе представить встречу с ними. Фантазия, к которой он возвращается чаще всего, такая до смешного банальная и слащавая, что Саймон сам от неё морщится. Он думает о дне, который вполне может произойти, о дне, когда храбрость Джонни будет слишком явной, чтобы её можно было проигнорировать, и МакТавишу снова вручат одну из тех медалей, над которыми он обычно только смеётся. Они будут в парадной форме, и Гоуст смирится с этим официозом ради Джонни. Семья Сoупа, разумеется, придёт. И, может быть, Гоуст будет выглядеть достаточно респектабельно, чтобы они решили, что их сын в хороших руках.
Сoуп делает пару шагов взад-вперёд, обхватывает голову руками.
— Могло же быть по-другому. У нас могло бы быть всё хорошо. Но нет, не дай бог великому Гоусту прожить хоть один, блядь, день без страданий.
Гоуст тут же вздрагивает, открывает рот, чтобы выплюнуть что-нибудь резкое в ответ, но что он может сказать? Сoуп поднимает голову, и, если бы взглядом можно было убивать, Саймон Райли мгновенно бы стал трупом.
— А ты как думаешь? — выпаливает Гоуст. — Если уж судьба толкнёт меня к двери, за которой ждёт только конец, я дёрну за ручку. Не хочу возвращаться.
— Пресвятой Иисус, — с яростью выдыхает Сoуп, — ты со своим ебаным мелодраматизмом.
— Это не я, между прочим, роюсь в чужих ящиках и устраиваю истерику, — отрезает Гоуст.
Джонни не ведётся. Или, может, он просто настолько заведён, что даже не слышит подначки.
— Не хочешь возвращаться. Ты правда думаешь, что тебе возвращаться незачем? Ничего не держит? — ядовито шипит Соуп. — А как насчёт того, что ты оставляешь?
Гоуст почти смеётся, не веря своим ушам.
— У меня нет семьи, нет друзей, нет дома. Чёрт, даже собаки нет. Оставлять-то нечего, верно?
Гоуст вымотан. Хорошее настроение сегодняшнего дня не смогло до конца заглушить усталость после недавней операции. Кажется, что мозг стал на два размера больше, чем должен, и теперь давит на виски с каждым тяжёлым ударом сердца. Он рассчитывал на резкость, на что-то, что помогло бы ему выпутаться из этого как можно быстрее, что оттолкнуло бы МакТавиша, но, увидев, как морщится лицо Джонни, с запозданием понимает, что переборщил.
Это какое-то новое особенно жалкое выражение, такого Гоуст ещё не видел на лице шотландца. От него становится тошно.
Гоуст видел Сoупа истекающим кровью. Видел, как его предавали свои же. Видел, как он, думая, что никто не заметит, тихо плакал над грустными фильмами в комнате отдыха. Чёрт, Гоуст был рядом, когда Джонни получил тот звонок из больницы про отца. За четыре года, что они практически неразлучны, Соуп ни разу не выглядел так.
Сoуп изо всех сил пытается натянуть маску злости обратно, вернуть себе самообладание, но выходит откровенно паршиво.
— Неужели? — Гоуст почти морщится, как только слова срываются с его губ. Они звучат чересчур отстранённо. Хотя, по крайней мере, это возвращает Сoупу его огонь, а это знакомо и куда меньше ранит.
— Да, — сквозь зубы цедит Джонни. — Да, есть. У тебя есть я, есть Прайс, Газ и нам, блядь, будет не хватать тебя, если тебя не станет. Что, думал, мы просто махнём рукой, наймём следующего здоровяка и ни разу не оглянемся назад?
«Да», — думает Гоуст, а Джонни слишком хорошо его знает и осознаёт этот ответ без слов.
— Господи, я тебя терпеть не могу. В жизни не встречал человека, который был бы худшим врагом самому себе. У тебя есть жизнь, Саймон, а ты готов её так просто выкинуть.
— Это моя жизнь, — голос Гоуста становится мрачнее, — и я могу делать с ней что захочу.
— А если бы это был я? — рычит МакТавиш. — Ты бы смотрел, как я умираю, зная, что меня могли бы вернуть?
Гоуст думал об этом. Конечно думал. Перебирал в голове все возможные варианты. Джонни с кишками наружу на поле боя, тело, изрешечённое осколками, череп, пробитый пулей, мозги, кровь и кости, раскиданные по земле. Любая комбинация, любая вариация, которая может погасить свет его жизни, была до мельчайших деталей рассмотрена Саймоном. Быстро или медленно, безболезненно или мучительно, переменные не имеют значения. Уравнение всегда простое и всегда даёт один и тот же результат, сколько бы раз он его ни считал. Сoуп сможет жить без Гоуста, а вот Гоуст без него нет.
Райли контролирует своё лицо, даже несмотря на то, что оно скрыто балаклавой. Не показывает ничего, что могло бы выдать, как ему нехорошо от одной только мысли об этом.
— Если бы ты этого хотел, — наконец говорит Гоуст.
— Я не этого, блядь, хочу, идиот, — устало выдыхает Соуп, злость сдувается как из проткнутого воздушного шарика.
Если бы Гоуст не знал его так хорошо, не знал Джонни, как свои пять пальцев, он бы решил, что это признак того, что тот сдаётся.
— Мне нравится наша жизнь, Саймон. Я и подумать не мог, что для тебя она так мало значит.
Гоуст пытается взять себя в руки, пытается вернуть контроль. Он бы отдал всё, чтобы Джонни просто, чёрт побери, услышал его.
— Какая у нас жизнь? — бросает он. — Париться в пустыне или в джунглях, молиться, чтобы нас не разнесло к хренам? У тебя есть настоящая жизнь вне всего этого. У меня нет.
— Ты про мою семью, — спокойно замечает Сoуп. Это даже не вопрос. Он жёстко трёт виски. — Саймон, ты тоже моя семья.
— Да конечно одно и то же, тупой ты ублюдок! — взрывается Джонни. — Это ж не к ним я возвращаюсь каждый день, так? К тебе.
— Ага, ну так это, вообще-то, мой выбор, не так ли?
Проблема в том, что это неправильный выбор. А Джонни так редко ошибается. Будь проклят Гоуст, если это из-за него в его послужном списке появится черная метка. Он всё просрал, значит, сам и должен это исправить.
— Ты, чёрт возьми, мог бы получить то же самое, если бы не был таким тупым, трусливым ублюдком. Да чтоб тебя, как вбить это в твою долбаную башку?! — Лицо у Джонни пылает, алое от ярости, и даже в таком состоянии он всё равно самое красивое, что Гоуст когда-либо видел. — Когда я думаю о том, чтобы всё это бросить… ты всегда там. Я не могу… не могу представить всё это без тебя. Хотел бы, поверь, хотел бы, но не могу. Ты же сам всё, блядь, усложняешь, — Соуп горько смеётся. — Ты заставил меня хотеть этой жизни. Ты, а не Сара.
Чего бы Джонни ни хотел, он хочет этого и вполовину не так сильно, как Гоуст.
Вряд ли. Но всё, что Гоуст умеет – это терять. Он теряет своих друзей, он теряет свою семью, он теряет свою жизнь. Как только он начинает что-то любит, это обречено. Гоуст может что-то иметь, но никогда не сможет это удержать. Это так же ясно и просто, как дышать.
Джонни никогда не сможет быть для него чем-то ещё большим, чем он есть сейчас. Больше уже просто некуда. Потому что, когда Гоуст потеряет его – это убьёт лейтенанта Саймона Райли с позывным «Гоуст» наверняка.
Джонни ждёт, что Гоуст что-то скажет. Но ему нечего сказать.
В комнате повисает тишина на долгую-долгую минуту, прежде чем Гоуст замечает, как поражение понемногу проступает на лице Джонни. Когда тот окончательно сдаётся, он выглядит так, что Гоусту становится страшно. Лицо Соупа равнодушно и непроницаемо.
— Придёт день, — говорит Джонни ровно, — когда ты будешь старым, одиноким и несчастным. Я хочу, чтобы ты помнил, что был человек, который хотел быть рядом. А ты его послал.
Гоуст думает, что это чертовски серьёзная угроза. Предрешенный исход.
Сoуп проходит мимо него к двери и хлопает на выходе. Гоуст остаётся стоять, сначала минуту, потом другую, ожидая, когда придёт то самое чувство равнодушного принятие, то что заглушает боль, делает его холодным и сильным. Делает его бесчувственным.
Саймон ждёт и ждёт, но оно так и не появляется, а боль не уходит и только крепнет.
Гоуст стоит так долго, очень долго. В какой-то момент усталость наконец накрывает, и он почти валится на койку. Ни разувается, ни раздевается, зубы не чистит, пренебрегает душем. Всё это неважно, ведь он знает: несмотря на всю эту усталость, несмотря на слабость, Саймон всё равно не сомкнёт глаз ни на секунду.
После этого Гоуст и Сoуп почти не общались. Неделя выдалась холодной во всех смыслах. Конечно, был ряд рабочих моментов, где без них обоих не обойтись, но пока их не отправили на операцию, избегать друг друга не так уж сложно. Гоуст считал, что неплохо справляется с тем, чтобы сохранять видимость нормальности, но этот мыльный пузырь довольно быстро лопнул, когда во время тренировки во вторник его отвёл в сторону Газ.
— Сэр, — начинает он неуверенно. — Что-то случилось?
Газ смотрел на него с усталым выражением.
Гоуст в последнее время спал ещё хуже обычного, да и со всем остальным дерьмом в голове терпения у него меньше, чем обычно.
— Вы с Сoупом не разговариваете.
— Сoуп и не разговаривает? Я бы на твоём месте такому подарку радовался.
— Сэр, — спокойно повторяет Газ.
К уходам Гоуста от ответа он уже давно выработал иммунитет. Но сама мысль о том, чтобы сказать правду, оставляла во рту Саймона привкус ржавчины.
— Я спрашиваю, как друг. Скажете мне проваливать – уйду. Но даже новобранцы уже заметили, что что-то не так. Вы не то, чтобы мастер маскировки.
Иметь рядом кого-то, кому действительно не всё равно, для Гоуста до сих пор в новинку. И он ценит поддержку Газа, но говорить об этом не может. Вот совсем. Даже если бы хотел. Просто мысль об этом вызывает дурноту. Если Саймон откроет рот и попытается сказать хоть слово, то может развалиться на месте.
Так что он посылает Газа к чёрту. Тот, как человек слова, ушёл, но бросил напоследок долгий взгляд, от которого Гоусту стало только хуже.
До их следующей миссии осталось совсем немного. Гоуст благодарен за это. Безделье стало пыткой.
В этот раз прогулка лёгкой не будет. Борьба с терроризмом, саботаж, захват заложников и осада посольства. Хлеб с маслом для Гоуста.
Ультранационалисты проникли в британское консульство в Кастовии и удерживают, по приблизительным данным, двенадцать заложников в восточном крыле четвёртого этажа. Несколько политиков, несколько сотрудников гражданского персонала – все они, вероятно, переживают худшие моменты в своей жизни. Но для Гоуста сосредоточенность на работе, на чём-то реальном, что даёт ему операция, именно то, что нужно. Довольно иронично.
В целом, всё провернутое преступниками дело грязное, и вообще работа выглядит дилетантской. Эта мысль не даёт Гоусту покоя. У «Аль-Каталы» и им подобных всегда был определённый уровень извращённого профессионализма. Компетентность, на которую можно положиться, если не сказать, что она немного непредсказуема. А в операциях вроде этой никто не знает, чего ждать. Всё слишком нестабильно. Нельзя расслабляться ни на секунду.
Когда Прайс объявляет состав отрядов и ставит МакТавиша в группу «Альфа», а Гоуста в «Браво», становится ясно, что Сoуп этого ожидал. Даже если нет, виду он не подал и принял спокойно, без вопросов.
Это не навсегда. Прайс дал понять это, когда Гоуст подал запрос. Он не сказал ничего вслух, но сжатая челюсть и взгляд были достаточно красноречивы.
«Исправь», — говорил взгляд капитана.
Гоуст не уверен, что вообще было что исправлять, но это проблема другого дня. Ему бы сейчас вовсе не думать о том, как может выглядеть будущее.
Глобмастер – здоровенная махина. Пара десятков солдат помещается в брюхо этой металлической твари, но Гоуст обычно этого не замечал. Пространство всегда казалось тесным, когда Сoуп сидел рядом, прижавшись плечом, и болтал ему на ухо, пока за полчаса до сброса не надевал наушники и не начинал притоптывать ногой что-то из репертуара Black Sabbath.
Сегодня самолёт кажется большим. Джонни сидит с другой стороны, максимально далеко от Гоуста. Это уж точно не остаётся незамеченным. Остальные солдаты в открытую таращаться, когда понимают, что привычная связка Гоуст-Сoуп внезапно распалась. Редкий день, когда они не единое целое. Все понимают, что что-то случилось. Скрывать это бесполезно. Но легче не становится.
Беспомощно, сам того не замечая, Гоуст время от времени всё-таки бросает взгляд в сторону Сoупа. Но Джонни ни разу не смотрит в ответ. Его взгляд уткнут в пол, лоб нахмурен, а сам он так сильно сосредоточен, что, кажется, ещё немного и мигрень ему обеспечена. Гоуст сам не понимает, становится ли ему от этого легче или только хуже.
Отряд «Браво» высаживается первыми, в полукилометре от консульства. Прайс, Гоуст и остальная часть их команды должны зачистить территорию и прочесать здание снизу вверх. Отряд «Альфа» вместе с Газом и Сoупом берут здание с крыши и начинают движение сверху вниз.
Когда Гоуст касается земли, даже не оборачивается через плечо. Он не хочет знать, что почувствует, если увидит, что Джонни и не думает взглянуть в его сторону. Ему вообще незачем это чувствовать. Ни сейчас, ни когда-либо.
Жёстко. Тут уж ничего не скажешь. Гоусту не впервой сталкиваться с массовыми жертвами, даже когда замешаны мирные жители, и он любит думать, что закалён больше других. Но бойня вокруг комплекса отвратительна. Машины и люди впопыхах бегут прочь, пока «Браво» продвигается вперёд. В давке на земле оставатся тела. Женщины и дети не стали исключением. Гоуст думает о семьях, что они оставили. О детях без родителей. О родителях, потерявших детей. О тех, кто любил их и теперь потерял часть себя в результате дрянного мятежа. Он думает, но потом отгоняет мысли, сосредотачиваясь.
Отключает свой разум и принимается за работу.
Именно тогда приходит долгожданная ясность. Как только Гоуст поднимает оружие, она накрывает его волной. Утонуть в этой пустоте – облегчение. Он жив и при этом ничего не чувствует.
Когда они штурмуют второй этаж, на связь выходит Газ:
— Сэр, у нас проблема.
Прайс рычит в ответ в такой момент больше как зверь, чем человек.
— Четыре заложника пропали. Говорят, эти крысы успели уволочь их до нашего прихода.
— Чёрт, — сплёвывает Прайс. Гоуст тихо вторит ему мысленно. — Где они сейчас?
Прайс выдает ещё один сочный мат.
Гоуст перехватывает оружие, пальцы скользят по оплетке вокруг рукояти. Он концентрируется на ощущении ткани перчаток. Пальцы чешутся.
Спустя несколько долгих, мучительно-пустых минут, гончие Ласвэлл выводят их на след. Пленных держат в комплексе всего в километре к западу.
Сoуп этим явно недоволен:
— Они пытаются нас разделить. Мне это не нравится, сэр.
— Им стоит быть осторожней в своих желаниях. «Браво», за мной. Газ, веди «Альфа» к парадной. Действуйте осторожно, выпотрошите ублюдков.
Прайс ведёт Гоуста и остальных на четвёртый этаж. К тому времени, как они поднимаются, от «Альфа» уже и след простыл, но освобождённые, хоть и немного ошалевшие заложники сами по себе достаточное подтверждение их работы. В целом, это одна из самых послушных групп, с которыми Гоусту приходилось работать во время эвакуации. Без лишней суеты, без истерик. Как только они выводят людей из консульства, «Браво» сразу берётся за то, чтобы присоединиться к охоте группы «Альфа».
Гоуст уже почти начинает думать, что день выдался не таким уж тяжёлым, как раздаётся голос Сoупа:
— Всем «Браво», будьте внимательны, противник вооружен под завязку. Весь грёбаный комплекс напичкан ловушками.
— Действуй осторожно, сержант. Подкрепление уже в пути, — отвечает Прайс.
У Гоуста в животе всё скручивает, потому что Сoуп прав. Ему это не нравится. Это ловушка, он видел их достаточно, чтобы узнать. И хоть Сoуп и не один, с Газом у него за спиной, всё равно что-то не даёт покоя. Он должен был остаться в связке с Джонни, тогда неясные предчувствия не отвлекали бы. Прошло слишком много времени с тех пор, как их в последний раз разделяли в поле. Гоуст даже не осознавал, насколько глубоко в нём засела потребность защищать Джонни. Не осознавал до этого момента.
«Никогда больше», — мысленно клянётся Саймон.
Группа двигается быстрым шагом. Тело Гоуста рвётся ускориться. «Браво» остаётся всего две минуты до точки, когда Сoуп снова выходит на связь:
— Газ выведен из строя, — Прайс тяжело, вымученно стонет. — Дышит, но ранен. Нога.
Передача прерывается на ругань, сдавленный рык. В эфир просачивается звук активной перестрелки.
— Рамирес убит, Френч убит. Чёртов Иисус, они не отпустят этих заложников без боя.
— Сoуп, «Браво» уже почти на месте. Удерживай позицию, не вступай в бой, повторяю, не вступай в бой!
— Сержант, стоять на месте, мать твою. — Звуки стрельбы резко обрываются. Сoуп отключает коммуникатор.
Гоуст чувствует, как к горлу подступает тошнота. Он сглатывает горькую желчь.
— Чёрт, я его убью, — выдыхает Прайс. — Всем «Браво», за мной, бегом, живо!
Это уже не марш-бросок, а безумная гонка, чтобы наверстать потерянное время. Километр – пустяк, разминка, по сути, но пот по спине у Гоуста стекает ручьём. Он и Прайс мчатся так быстро, как могут нести их ноги. Они едва бросают взгляд назад, чтобы убедиться, что остальная часть «Браво» не отстала.
Сoуп всегда был стойким, храбрее всех, и всегда выполнял приказы, пусть иногда и ворчал, если приходилось отступать. Он никогда не ослушивался. Никогда не пугал Гоуста так сильно.
Связь снова оживает, и голос Ласвэлл пробивается сквозь помехи. Звучит она так тревожно, как Гоуст её, пожалуй, никогда не слышал.
— Всем, внимание! Здание заминировано. Повторяю, здание заминировано! Срочно покинуть район!
— Джон, отступай немедленно! — Прайс в ярости, и Гоуст знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что за ней скрывается чистая паника. — Убирайся к чёрту оттуда!
Даже Газ, несмотря на раненую ногу, подключается к каналу, крича в эфир их упрямому сержанту.
«Очистить связь, — думает Гоуст, в каком-то бреду. — Я не слышу его. Мне нужно слышать…»
Мир на мгновение замирает, тишина давит. Всё останавливается.
Рёв. Глухой, тяжёлый, как будто сама земля недовольно зарычала. Гоуст жмурится на автомате, ожидая, что ударная волна прошьёт его насквозь, и только когда открывает глаза, видит пламя.
Жуткий, ослепительный красно-оранжевый столб взлетает в небо, дым затягивает солнце.
«Джонни бы понравилось это зрелище», — думает Гоуст.
Линия горизонта заваливается. Гоуст на мгновение думает, что земля раскалывается надвое. Пламя опаляет воздух раскалённым жаром, но Саймону холодно. Почему ему так холодно?
Гоуст почти не чувствует ног. Конечности немеют, но грудная клетка вот-вот точно лопнет, треснет пополам.
Говорят, что на краю смерти перед глазами проносится вся жизнь. Гоуст мог бы и сам быть в том здании, потому что видит всё. Всё то жалкое и беспросветное ничто, которое было его жизнью. Единственные яркие кадры были с Джонни.
Лицо Джонни сосредоточенное, хмурое, когда он устанавливает мины. Его руки, ловко разбирающие оружие, палец, уверенно лежащий на спуске, взгляд, устремлённый вдаль через прицел. Моменты, когда он улыбается, десны на виду, зубы, пожелтевшие от отвратительного кофе, который он пьёт вместо нормального чая. Джонни, засыпающий, прислонившись к плечу Гоуста в самолёте после миссии. Джонни смеётся до слёз над собственным дурацким анекдотом во время изматывающей, многосуточной засады. Каждая встреча, каждый взгляд – всё это будто транслируется прямо Саймону на сетчатку, солнце выжигает эти образы так ярко, что они останутся там навсегда.
Все те моменты, когда грудная клетка Гоуста будто сама по себе разламывалась, открывая зияющую и жадную пасть, умоляющую поглотить Джонни и никогда не отпускать, все те моменты, когда Саймон молчал, терпел, одёргивал себя – всё это впустую. Джонни ведь даже не был по-настоящему его.
Гоуст делает шаг вперёд, потом второй, ноги кажутся налитыми свинцом, но он упрямо, целеустремлённо идёт. Джонни нужен ему. Нужен.
Чья-то рука хватает Гоуста за плечо, удерживая.
— Стой, Саймон! — это крик. Громкий, сдавленный, израненный, но в ушах Гоуста он звучит как шёпот, приглушённый и далекий. Вокруг тишина. Саймон слышит лишь собственные тяжёлые, срывающиеся на всхлипы вдохи и биение пульса в ушах.
Будто существует хоть одно место на земле, где он должен быть больше, чем там – в самой гуще огня, бетона и арматуры, там, где лежит Джонни.
Это Гоуст виноват. Это он попросил разделить их. Они должны были быть вместе. Джонни не должен был быть один… в конце.
Прайс – крепкий мужик, и в ближнем бою может дать фору любому из них, но даже ему потребовалась бы помощь Газа, чтобы свалить Гоуста. Газа, который сейчас где-то рядом валяется в грязи раненый – это тоже вина Гоуста. Прайс хватается за его плечо, пытаясь развернуть к себе, удержать пса, но тот уже сорвался с цепи.
Пена у рта. Вой. Погоня за призраком. Скорбь по хозяину.
Гоуст вырывается, резко, наотмашь ударяет локтём, когда Прайс хватает его в третий раз. Это уже не бой. Позже, намного позже, он поймёт, что не было ни одного отработанного движения, ни одного приёма, только грязная потасовка, чтобы вырваться. Прайс явно сдерживается то ли от шока, то ли из жалости. А Гоуст сам не свой. Не было ни хладнокровия, ни расчёта. Одни толчки, царапины, всё, на что его дрожащее тело ещё способно, лишь бы добраться до Сoупа. Глухой, будто захлебнувшийся звук вырвался из горла, когда он, грязной подсечкой валит капитана на землю.
Гоуст вырывается вперёд. Он бежит, где-то вдалеке слышит, как Прайс орёт ему вслед, но не может разобрать слов. Да они и не важны.
Ни жар, что опаляет перчатки, пока он разгребает завалы. Ни пыль, что душит лёгкие. Ни медики, которые приходят слишком, слишком поздно, берут его за плечи, пытаясь оттащить. Ни вкус собственной крови в горле, ни сожжённый до хрипоты голос из-за крика.
Восемь минут спустя он смотрит на то, как тело Джонни поднимают из-под обломков. Гоуст наблюдает, как прилетает вертолёт, как медики забирают Соупа. Смотрит, как уходит лучший человек, которого он когда-либо знал, и чувствует, как последняя часть Саймона Райли истлевает внутри.
Он слаб и безволен, будто лишён костей, когда Прайс, наконец, усаживает его и хромающего Газа в вертолет, летящий неизвестно куда. Вокруг столько криков, со всех сторон, но Гоуст не смог бы их услышать, даже если бы захотел. Всё, что он слышит снова и снова – это отчаянный рык Джонни, когда он последний раз выходил на связь. Всё, что Гоуст слышит – голос, говорящий, что он останется один. Он слышит их, эти бесконечные, уродливые звуки, и думает о них, пока тяжесть горя медленно давит его. Голос всё вертится и вертится в сознании. До тошноты, до боли, режет всё глубже с каждым разом. Саймон принимает эту боль. Кровоточит внутри, захлёбывается болью. Гоуст больше никогда ничего другого не услышит до конца своей жизни.
Маргарита свила свое гнездо и умерла в том же году.
Гоуст видел, как росли её первые птенцы. Он был там ещё до того, как она снесла яйца, и видел, как они вылупились. Видел, как они жили, как учились летать. К концу весны у неё появился второй выводок.
Гнездо было высоко, уютно устроено под самым краем крыши. Чтобы увидеть его, Саймону приходилось забираться наверх. Этой весной он стал очень хорош в карабканье на деревья.
Никто не знал о гнезде, кроме него. Если бы Артур узнал, Райли считал, с вероятность пятьдесят на пятьдесят, что отец разорил бы его, уничтожил бы просто потому, что сыну оно было дорого. Саймону хотелось рассказать Томми, хотелось рассказать матери, но он не рисковал. Дело было не в недоверии, а в холодном, леденящем страхе, въевшемся до костей. Стоило ему проговорить это вслух, и оно стало бы реальностью. Как только это произойдёт, став настоящим, Саймон был уверен, оно исчезнет. Даже в десять лет он уже это понимал.
Той весной, под конец сезона, вскоре после того, как были снесены новые яйца, Саймон начал слышать сов. Сначала по ночам, лёжа в постели: мягкий, низкий крик, пробивавшийся сквозь окно и выдёргивавший его из сна. Это был звук, похожий на конец чего-то. Всё, о чём он мог думать той ночью и всеми ночами после, это строчка из его книжки, давно выученная наизусть: «Обыкновенный скворец, Sturnus vulgaris.
Враги: ястребы, соколы, совы».
Это был один из немногих случаев в его жизни, когда Гоуст ощущал настоящий ужас. Такой, что не даёт сомкнуть глаз. Такой, что пробирает холодом до зубов. Если бы он был старше, умнее или черствее, возможно, не испугался бы так. Ведь это был не первый раз, когда он слышал совиный крик. Совы такие же птицы, как и скворцы. Маргарита будет в порядке, её дети вылетят из гнезда, и мир продолжит своё движение.
Но Саймон тогда не был ни старым, ни мудрым, ни чёрствым. Ещё нет. Он был просто мальчиком. А она – его лучшим другом.
Через три дня он нашёл во дворе совиный помёт. Он внимательно рассмотрел его, разобрал, сжав зубы от отвращения перед тем, что мог бы разглядеть. Там были кости, клочья шерсти, перья. Остатки чего-то мёртвого. Саймон подумал о блеске перьев Маргариты.
Саймон дождался, когда Маргарита улетела, и полез к гнезду. Яйца были маленькие, так что все уместились бы в его ладонях. Голубыми как кусочек ясного неба. Их вид только укрепил решимость Саймона. Он всё исправит. Сделает правильно.
Саймон как мог аккуратно снял гнездо, ветки исцарапали ему ладони, и понёс вниз, очень, очень медленно. Вернувшись на землю, устроил гнездо в маленьком укромном уголке, который сделал специально для него. Спрятал в жалком кустике, в зарослях, густых ровно настолько, чтобы защитить их от птиц покрупнее. Пальцы исцарапались в кровь, пока он поправлял листья и сучья, чтобы всё было как надо, но он был горд. Здесь Маргарите и её семье ничто не будет угрожать.
Он ждал, пока Маргарита вернётся домой, он видел, как она прилетела под крышу. Она кричала, кричала и металась вокруг, не понимая. Саймон мысленно умолял её догадаться. Он разложил тропинку из недозрелых ягод прямо в новое гнездо. Это было самое долгое ожидание, на памяти Саймона, но Маргарита справилась. Нашла свои яйца, и Саймон впервые за дни выдохнул спокойно.
Его семья поужинала, разошлась спать, и всё снова было правильно. Артур в тот вечер его не ударил, ни разу. Мама почитала ему вслух перед сном и уложила в постель. Когда сквозь окно донёсся крик совы, Райли улыбнулся и уснул без сновидений.
Саймон проснулся, съел свой скудный завтрак и дождался, пока Артур уйдёт «на работу», если это вообще была работа. Скорее всего, он просто шлялся где-то, обдолбанный и пьяный вусмерть. Когда дом опустел, Саймон выскользнул наружу, чтобы навестить свою подругу.
Ветки в зарослях были усеяны изломанными, измятыми перьями – единственным, что от неё осталось.
Гоуст не помнит, плакал ли тогда. Не помнит, кричал ли, рвал ли траву руками, молился ли. Всё, что осталось в памяти после потери – тошнотворная желтизна желтка, полоски крови и влажные, мокрые перья.
В десять лет Гоуст знал, что всё, что он любит, нужно держать подальше от отца. Тогда же он уяснил, что держать всё, что он любит, нужно ещё подальше и от самого себя.
До ближайшей больницы Сoупа доставили за три часа шестнадцать минут. Для Гоуста это была целая жизнь. Один застывший момент. Он, по правде говоря, вообще ничего не помнит. Позже Прайс расскажет ему, как он молчал, как чуть не придушил одного из новобранцев, как пришлось вколоть ему успокоительное. Гоуст уверен, что из-за этого у Прайса образовался ворох ненужной писанины, которой капитану и без того хватает. Но ему плевать.
Прошёл ещё час и пятьдесят минут, прежде чем они получили хоть какие-то новости о состоянии Сoупа. По сути, это ничего. Сообщили, что сердце дважды останавливалось на пути в госпиталь и что доставили его в больницу дышащим, но без сознания.
Гоусту пришлось эвакуироваться вместе с остальным подразделением, но как только он коснулся взлётно-посадочной полосы, Прайс затолкал его в другой вертолёт, а затем 141-я отправилась к Сoупу. Ещё два с половиной часа пути. И прогноз врачей, в общем, неутешительный.
Пройдёт ещё почти семь часов, прежде чем Гоуст сможет увидеть Соупа. Джонни будет сражаться за жизнь голыми руками, из последних сил, а Гоуста рядом не будет. Мрачные лица Газа и Прайса говорили ему то, что он и так уже знал. К тому моменту он будет мёртв. Последние часы жизни Сoуп проведёт совершенно и абсолютно один.
Сказать, что время тянется медленно, значит ничего не сказать. Время вообще не идёт. Часы на запястье Гоуста всё тикают, но ничего не меняется, ничего не двигается. На самом деле нет слов, чтобы описать эту боль.
Когда они прилетают, целую жизнь спустя, все разговоры ведёт Прайс. И это, пожалуй, к лучшему. Гоуст не уверен, что, если откроет рот, из него вообще хоть что-то вырвется. Оцепенение, что держало его в вертолёте, исчезло, сменилось болезненной, режущей ясностью. Всё вокруг слишком стерильно, слишком ярко, он сам чувствует, как будто может умереть в любую минуту. Эти голубые лампы, белые стены, блеск металла… Прайс очень дипломатично спрашивает у медсестры за стойкой, в какой палате находится Джон МакТавиш, но Гоуст едва различает слова сквозь прочий шум. Кажется, женщина говорит что-то про посещения, но гул других посетителей, объявления по громкой связи, доносящиеся из-под самого потолка, заглушают всё и Гоуст невольно думает, насколько здесь персонал готов к тому, чтобы собрать лужу блевотины на полу, потому что скоро их умения могут понадобиться. В висках пульсирует так, что хочется сжать их руками. Гоуст почти решает, что ему стоит дойти до туалета, просто чтобы не устроить представление посреди холла, но боится, что пропустит что-то важное.
Пытаясь унять тошноту, Гоуст сосредотачивается на пятне от сапога на одной из кафельных плиток перед собой. Кто бы ни был в тех сапогах, он явно спешил, чтобы оставить такой след. Может, кто-то из его близких пострадал. Может, он чувствовал себя так же, как Гоуст сейчас. Может, человек просто шёл на работу, когда услышал, что его супруга попала в аварию. Может, у него был друг в больнице, долго болел… и наконец умер.
Вдруг Гоуста пронзает осознание: сотни, тысячи людей проходили через двери больницы с полным сердцем, а уходили с растерзанными ошмётками.
Какое странное осознание. Почти глупое, если задуматься. Думать, что то, что он чувствует к Джонни, было чем-то уникальным, особенным, больше, чем у кого бы то ни было ещё. Всего лишь двое мужчин среди миллиардов. Пока смерть не разлучит. Кто-то умирает, а тот, кто его любил, остаётся разбитым. Это неизбежно.
Разве сам Гоуст не был уверен, что всё кончится именно так? Разве не этот конец предсказывал себе ночами, когда не мог удержаться от того, чтобы хотеть большего?
Он думал, что всё будет иначе. Думал, что боль будет меньше. Думал…
— Саймон. — Гоуст поднимает взгляд от следа на полу. Прайс кивает в сторону лифта. — Пошли.
Гоуст безмолвно следует за своим капитаном и старается сдержать крик в груди.
Их просят подождать в комнате ожидания у операционной и заверяют, что кто-нибудь из врачей скоро подойдёт, чтобы сообщить новости, хотя, честно говоря, когда это случится, неясно. Ничего не ясно. Они даже не знают, какие у него ранения, чёрт возьми. Может, он потерял конечности. Может, разум. Может, пульс.
Газ пытается приободрить, как умеет:
— Если бы Джон был мёртв, его бы не держали в операционной так долго. — Он кивает в сторону Гоуста. — Так просто Соуп не сдастся.
Гоуст видел, как здание рухнуло. Пережить это было бы чудом. Он бросает взгляд на часы, прошло девять часов. Чёрт. Девять часов. Гоуст резко встаёт, кажется, бормочет насчёт того, что выйдет покурить, и сбегает. Он не может больше здесь сидеть. Не может вот так ждать. Его найдут, когда кто-нибудь из врачей, наконец, соизволит сказать хоть слово, но сейчас Гоусту нужен воздух, иначе он просто потеряет сознание.
Мельком ему приходит в голову мысль, не сердечный ли приступ у него? Если сердце решит остановиться, курилка перед больницей будет, пожалуй, самым подходящим местом. Хоть сигарету успеет выкурить перед смертью.
Лифт слишком медленный, поэтому Гоуст спускается по лестнице. По пути ловит несколько испуганных взглядов. Что-то забавное в этом есть, в мрачном смысле. Он сам до чёртиков напуган. Чувствует себя дворнягой, ждущей пинка.
Когда холодный воздух касается лица, он наконец делает вдох. Пальцы дрожат, пока Гоуст вытряхивает сигарету из пачки, он тянется за зажигалкой только чтобы вспомнить, что та всё ещё лежит в его чёртовом ящике стола. Желудок скручивает. На этот раз он действительно не выдерживает – его выворачивает прямо в аккуратно подстриженные кусты. Гоуст успевает вовремя подвернуть маску, чтобы не захлебнуться в собственных рвотных массах, и опорожняет желудок до дна. Только после этого соображает, почему на него так смотрели в коридорах. Череп на лице. Призрак смерти, бродящий по больнице. Джонни бы над этим от души посмеялся.
Когда спазмы проходят, Гоуст опускается, прислоняясь к стене. Ноги уже не держат. Слёзы, что навернулись, пока его тошнило, будто дали телу разрешение выпустить всё остальное. Гоуст не уверен, сколько так просидел. Так же, как не уверен, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз плакал. Но он плачет. Рыдает так, что перехватывает горло, глаза жжёт, и кажется, что он никогда больше не будет целым.
Гоуст сидит на холоде сорок шесть минут, прежде чем в кармане вибрирует телефон. Ему не хочется смотреть. Если там написано то, что он думает, он бы скорее умер, чем прочёл бы это сообщение, но вдруг Джонни нужна его помощь. Гоусту требуется несколько минут, чтобы справиться с дыханием, прежде чем он набирается смелости и смотрит на сообщение. Оно от Газа, который просто сообщает, что врач подошёл.
Гоуст трёт кожу вокруг глаз, прежде чем осознаёт, что в любом случае будет совершенно очевидно, что он плакал. Когда он возвращается обратно в здание, то снимает свою маску и натягивает одну из бумажных, которые раздают у входа. Не хватало ещё, чтобы его выставили из-за того, что он подозрительно выглядит.
Гоуст идёт обратно к лифту, по коридорам будто по пути на Голгофу. Он на грани между желанием, скорее добраться до Джонни и желанием плестись как можно медленнее, чтобы оттянуть момент, когда врач произнесёт свой вердикт. В результате темп получается напряжённым и медленным. Не успев опомниться, он оказывается у дверей в комнату ожидания.
Проходит очень много времени, прежде чем Гоуст набирается смелости войти и перестать топтаться в коридоре. В тот момент, когда он это делает, он жалеет, что вошёл.
Гоуст никогда не славился умением читать людей, но он знает этот изгиб губ Гэррика. Он делает так же, когда операция летит к чёрту. Такой же, как когда они кого-то теряют.
— Хирург только что ушёл, — говорит Газ, голос глухой. — Сказал, что должен вернуться. Джон жив.
Два слова, которые должны бы дать Гоусту возможность впервые за день вдохнуть полной грудью, но тон Газа сообщает правду, которую слова не передают.
— Они заканчивают операцию. Но не знают, придёт ли он в себя.
А потом Газ перечисляет всю ту информацию, которую Гоуст сам испугался выслушать от врача. Он не знает значений большинства медицинских терминов, но понимает достаточно.
Ожоги третьей степени. Травма от удара тупым предметом. Переломы рёбер, коллапс лёгкого. Подозрение на черепно-мозговую травму. Большая кровопотеря.
Они не знают, очнётся ли Соуп.
Короче говоря, он в дерьме. Подумайте о прощальных словах и надейтесь на то, что у него хватит мозговых функций, чтобы их услышать.
Прайс выглядит изможденным. Вымученным чувством вины, пожалуй, так будет точнее. Тёмная часть Гоуста шепчет, что он это заслужил, но он сам знает – не в этом дело. Это не вина капитана. Просто дикая случайность. Могло случиться с кем угодно. Должно было случиться с Саймоном.
Но жизнь устроена по-другому. Гоуст теряет тех, кого любит. История стара как мир.
— Саймон, — начинает Прайс. Гоусту нужно, чтобы он заткнулся. Не сказал то, что вот-вот скажет. Не сделал это реальностью. — Мне жаль.
От сожалений Соупу лучше не станет. Сожаления не избавят Гоуста от желания, чтобы его самого тогда добили. Сожаления ничего, ровным счётом, не изменят.
Час спустя их приглашают внутрь. Медсестра, брюнетка с добрым лицом, сопровождает их наверх в отделение интенсивной терапии. Трое постоянных членов 141-ой неуклюже толпятся перед дверью, прежде, чем зайти. Есть в этом что-то немного успокаивающее – видеть, как даже Прайс, всегда стоящий подобно скале, чуть теряется перед тем, что их ждёт.
— Можете не спешить, если нужно, — медсестра терпелива. Видно, что она видела подобное тысячу раз.
Хотя, когда Гоуст краем глаза ловит их отражение в стекле напротив… может, они и правда смотрятся ещё тем сборищем. Трое крупных, жёстких мужчин в карго и тактических куртках. Ещё та картина. Гоуст, про себя, отмечает профессионализм, с которым медсестра выдерживает настолько нетипичную картину.
Прайс качает головой, стиснув зубы.
— Нет, мэм. Спасибо. Можем мы просто... — Он неловко кивает в сторону двери, — зайти?
Гоуст понимает это желание. Просто зайти. Как будто после этого хоть что-то снова станет нормальным. Просто зайти, как будто им не придётся видеть своего младшего, лучшего из них всех, искалеченным.
— Конечно, сэр. Но не более двух посетителей за раз, — с сожалением добавляет медсестра.
Газ вызывается добровольцем, благородный ублюдок.
Прайс выглядит так, будто хочет возразить, но в итоге лишь кивает.
Прайс заходит первым. Гоуст замирает на пороге, задерживается на секунду, прислушиваясь к выдоху, к возгласу, к облегчённому вздоху, к чему угодно, что могло бы дать хоть малейшее представление о том, чего ожидать. Ничего. Только сочувствующий взгляд медсестры и хлопок по плечу от Газа. Ни то, ни другое не уменьшает страх, зато делает его похожим на ребёнка. Он справится. Он может с этим справиться.
Гоуст перешагивает порог и тут же чувствует, как внутри всё переворачивается.
Сначала Саймон его даже не узнаёт. Соуп выглядит… маленьким.
Гоуст снова ощущает желчь во рту.
Недостаток роста Джонни с лихвой компенсировал своей энергией, своим присутствием. Он привлекал внимание в любой комнате. Сейчас МакТавиш практически сливается с белыми простынями. Размеренно пиликают приборы, и гудит аппарат ИВЛ. Гоуст готов молиться, лишь бы эти звуки не прекращались. Они единственное, что доказывает, что раненое тело перед ним ещё живо.
Если судить только по внешнему виду, Гоуст бы поставил миллион фунтов на то, что Джонни уже мёртв. Синяя больничная рубашка оставляет его руки открытыми, и Гоуст может разглядеть, как плотно они забинтованы, каким толстым слоем наложены марлевые повязки. Левая нога поднята и загипсована, из неё торчат металлические штифты. Гоуст видит трубку, идущую от грудной клетки, видит канюли и трубки в носу и горле, капельницы, провода – их больше, чем Гоуст когда-либо видел в жизни. Джонни буквально покрыт ими до самых пят, если не считать головы и рук. И даже этот вид не внушает уверенности.
Подойдя ближе, Гоуст замечает, что часть проводов и трубок тянется к его рукам. Это странное зрелище. Руки Джони загрубевшие, загорелые утешали напуганных детей, отнимали жизни, скользили по коже самого Гоуста. А теперь кажется, что они вот-вот иссохнут и кожа сойдёт с них лоскутами.
Когда Гоуст наконец заставляет себя отвести взгляд от грязи и крови под ногтями Джонни и поднять глаза к его лицу, он мгновенно жалеет об этом.
Всё лицо МакТавиша выглядит как один сплошной синяк. Левый глаз заплыл и почернел от скопившейся под кожей крови, веко распухло. По остальной голове разбросаны ссадины, ушибы, следы ударов, но Гоуст замечает их не сразу. Всё его внимание привлекает разрез в форме буквы «С».
Он ярко-красного цвета. Свежий и воспалённый. Его край проходит у линии, где начинался могавк Соупа, теперь сбритый. Вероятно, остатки его оказались на дне мусорного ведра в операционной. Разрез огромен. Ужасен.
И вдруг Гоуст может думать только о том, как врачи резали Джонни, как они извлекли все нервы, все синапсы, из которых состоит МакТавиш, выставили их на открытый воздух. Как стерильную плитку пола в операционной и медицинские инструменты окрашивала алая кровь.
Гоуста возвращает в настоящее лишь то, как Прайс хлопает Джонни по плечу. Это жест, который он видел сотни, тысячи раз – и оттого он воспринимается сейчас особенно резко. Обычно, девять раз из десяти, когда их капитан кладёт руку им на плечо, это знак гордости. Прайс без слов говорит: «Ты справился». Никто из них этого не признает, но они стремятся к этому одобрению. А сейчас из-за этого жеста глаза лишь сильнее жжёт.
Прайс в конце концов опускается на один из жёстких стульев у кровати Соупа. Кивает Гоусту, всё ещё застывшему в дверях, и тот наконец заставляет себя сдвинуться с места. За это он, по правде говоря, благодарен. Сам он, оставь его капитан, вряд ли бы ещё стоял на ногах.
Гоуст входит в палату, но не садится, остаётся стоять у стены. Сесть, ослабить бдительность – немыслимо. Джонни не может защитить себя сам – ему нужен лейтенант. А с этой позиции у Гоуста хороший обзор.
Время незаметно скользит мимо. Держать ухо востро, прикрывать своего сержанта так же просто, как дышать. Это Гоуст умеет. Он стоит на страже долго. Взгляд движется по знакомому маршруту: Джонни, Прайс, дверь, окно, вниз на часы, обратно к монитору, показывающему пульс, к ноге Джонни. Решётки вентиляции, лицо Джонни измученное и в синяках, дверь. Болезненно напряжённая линия плеч Прайса, монитор. Окно. Джонни. Джонни. Снова дверь. Газ, мелькнувший в проёме, медсестра, входящая в палату. Гоуст окидывает её быстрым взглядом. Видимого оружия нет, хотя часть могла бы быть скрыта. Требуется дальнейшее наблюдение.
— Среди вас есть мистер Саймон Райли? — спрашивает она.
Капитан и лейтенант одновременно напрягаются.
— Кто спрашивает? — привычно настораживается Прайс.
Если медсестру удивляет такая скрытность, она этого не показывает. Похоже, её уже трудно чем-то удивить.
— Мы только что связались с семьёй сержанта МакТавиша и сообщили им о его состоянии, — говорит медсестра. — Обычно после окончания времени посещений мы разрешаем остаться только родственникам или супругам, но поскольку его семья прибудет только через день-два, персонал готов разрешить остаться на ночь лицу, указанному в качестве экстренного контакта. Я пыталась позвонить по номеру, но никто не ответил. Может, кто-то из вас знает, как найти мистера Райли?
Гоуст чувствует, как взгляды Газа и Прайса одновременно обращаются к нему. Удивление ли в них, жалость ли – он не может сказать, да и мало его это сейчас заботит. Он почти ничего не чувствует из-за раздирающей боли где-то внутри, между рёбер, на уровне сокращающейся мышцы сердца. Сердечный приступ, о котором Гоуст думал ранее, явно был чем-то другим, может быть то, что он чувствует сейчас и есть он. Гоуст открывает рот, чтобы вежливо сообщить медсестре, что, возможно, ему требуется медицинская помощь, но вместо слов выходит лишь слабый сип. Кажется, Прайс что-то говорит медсестре, но Гоуст не слышит ничего сквозь звон в ушах. Это похоже на звук от близкого выстрела или взрыва. Лишь когда чья-то твёрдая рука ложится ему на плечо, он наконец отвлекается от ощущений собственного тела.
— Саймон, тебе нужно дышать, сынок. Считай, ты знаешь как, — голос Прайса звучит твёрдо, без права на возражение.
Только тогда Гоуст понимает, что вообще-то задержал дыхание. Он резко втягивает воздух, выдыхает, снова вдыхает, пытаясь вернуться к тому самому ритму, который вбили ему в голову ещё когда он был простым рядовым. Всё идёт наперекосяк, он сбивается, никак не может поймать нужный темп, но Прайс не отступает. Его голос становится резким, как хлыст:
— Он, чёрт побери, рассчитывает на тебя. Соберись. Паниковать будешь, когда он умрёт.
Волна благодарности чуть не сбивает Гоуста с ног. Нужно выбираться из этого. Джонни сражается изо всех сил, цепляется зубами и когтями до последнего. Паниковать можно, когда он мёртв. Но он не мёртв. Ещё нет. Боль не пройдёт, но и Гоуст сам не уйдёт. Он будет сидеть здесь, пока Джонни либо не выберется, либо не сгинет окончательно, а когда он очнётся, то увидит, что Гоуст был рядом. Увидит, что он не сбежал.
Подбадривающие слова Прайса держат Гоуста на плаву добрые час-два, прежде чем он снова чувствует, как начинает тонуть. Паники нет, он твёрд как камень, но мысли о том, что будет, если Джонни так и не очнётся, начинают затягивать.
По всем меркам это кажется невозможным. Джон МакТавиш никогда не был побеждён. Никогда. Он сражается с миром так, словно ему есть, что терять, словно любые шансы против него можно перемолоть в труху его окровавленными кулаками. Это самое яркое, самое блистательное, что Гоуст когда-либо видел и когда-либо увидит. Это то, за что он его любит. И всё же, глядя на Джонни, лежащего в больничной койке, изуродованного почти до неузнаваемости, Гоуст боится до чёртиков. Вдруг в этот раз он не сможет проложить себе путь к победе?
И где-то эхом, как издалека, он слышит голос Джонни, обвиняющий, как будто из самой тьмы:
— Ты бы всё ещё любил бы меня, если бы я проиграл?
«Разумеется», — думает Гоуст, голова идёт кругом.
Конечно же он знает. Конечно, если Джонни вообще что-то знал, то знал бы и это. Дело никогда не было в победе. Дело было в самой борьбе.
Прайс и Газ ушли в кафетерий. По всей видимости, чтобы дать Гоусту немного уединения, за что он им благодарен. Газ толком и не видел Джонни ещё, бедолага. Наверное, Гоуст и правда выглядит так, будто вот-вот развалится на куски, если его так бережно обходят вниманием. В иных обстоятельствах он бы такое не допустил, но сейчас слишком вымотан, чтобы спорить. В конечном итоге это приятно, по-своему, быть снова вместе с Джонни, даже если так.
Гоуст понимает, что не произнёс ни слова с первой посадки в вертолёт. Пожалуй, Джонни тоже. Это кажется глубоко неправильным. Люди думают, что Соуп болтает без умолку потому, что любит слышать собственный голос, и это не совсем неправда. Сам Гоуст раньше думал так же, до Лас-Альмас. Но теперь он знает лучше. Джонни говорит, чтобы заглушить тишину, потому что он её ненавидит.
Сейчас у Соупа трубки, примотанные к лицу и вставленные в горло, так что говорить он бы не смог даже если бы был в сознании. Вполне возможно, что он вообще ничего не слышит. Он может быть мёртв для мира, заперт в собственном теле. Но Гоуст слышит писк пульса и гудение аппаратуры. Джонни задыхается под всем этим грузом. Так не пойдёт.
Гоуст никогда не был мастером слова, и это, конечно, дерьмовая шутка судьбы оказаться именно тем, кто сидит у его койки. Но он всё, что у Джонни сейчас есть. Может, это будет сплошной бред, но он хотя бы попробует. Если Джонни сражается за свою жизнь, Гост уж может сказать пару слов, чёрт возьми.
У него пересохло во рту, язык как ватный, и в горле ком размером с танк, так что требуется время. В конце концов, он заговорит, хоть понятия не имеет, что именно сказать. Сам себя одёргивает.
«Слова – это не главное, — думает Гоуст. — Главное – звук».
— Я здесь, — хрипло выдавливает Саймон и сразу чувствует себя глупо, жалко. Гоуст стискивает зубы и сжимает кулаки. Слова не имеют значения, слова не имеют значения. — Это Саймон. Я здесь.
Его коротко остриженные ногти впиваются в ладони, но боль помогает вытолкнуть слова, так что Гоуст сжимает руки сильнее.
— Я… Надеюсь, ты скоро очнёшься. — Свет от монитора отражается и слепит глаза, их начинает жечь. — Ты меня напугал, Джонни.
Саймон смотрит вниз на руку Соупа в синяках и ожогах.
— То, что ты сделал, было глупо. — Райли изо всех сил хочет, чтобы хоть пальцы дрогнули, хоть пульс скаканул, хоть что-то. Любой знак, кроме этой монотонной неподвижности. — Много раз видел твои закидоны, но за всю свою карьеру я никогда не сталкивался с подобным нарушением субординации. Прайс должен бы тебя под трибунал отдать. О чём ты, во имя всего святого, думал?
Шум крови в ушах глушит всё вокруг. Саймон зажмуривает глаза так сильно, будто тьма поможет справиться, но она не помогает ни на грамм. Как только веки смыкаются, перед глазами снова и снова разворачивается картина взрыва. Огонь, дым, завалы и уверенность, даже не увидев тела, что он видел, как Джонни умер.
— Я так чертовски зол на тебя.
Гоуст пытается прокрутить в голове, какие слова были последними. О чём они говорили, как посмотрели друг на друга в последний раз. Всё, что всплывает – их ссора.
Челюсть Гоуста сжимается, ноет от напряжения. Липкая кожа на затылке пылает, и он мрачно хмурится. Гоуст ведь что-то забыл, должно быть забыл. Неужели после ссоры они больше не говорили? Где они пересекались? В столовой мельком, но Гоуст старательно избегал зрительного контакта. В спортзале, на полосе препятствий? Перед вылетом, на чёртовом лётном поле...
Гоуст перебирает все моменты снова и снова, каждый день с той самой ночи в своей комнате. С какой стороны ни посмотри, всё упирается в одно и то же. Простой ужасный факт. Последнее, что он сказал Джонни, не словами может, но действиями, что он ему не нужен.
— Я не это имел в виду. — Всё напряжение вылетает из Гоуста в одно мгновение. — Надеюсь, ты знаешь, что я не это имел в виду.
«Тогда зачем ты это сказал?» — наверняка спросил бы Соуп, если бы мог издать хоть один звук, кроме мягкого свиста воздуха под маской, плотно закреплённой на лице.
Гоуст очень виновато рад этой тишине. Он понятия не имеет, как бы ответил. «Потому что я боялся именно этого, — думает Саймон. — Потому что я боялся того, как больно будет потерять тебя.»
— Ты должен очнуться, чтобы я мог извиниться, — голос у Гоуста ломается. — Ты был прав. Ты был прав, а я ошибался, и я знаю, как ты, чёрт возьми, любишь это слышать, так что давай, приходи в себя.
Гоуст тяжело выдыхает, слабый, жалкий вздох, и снова замолкает.
— Всё нормально. Я тут. Просто не заставляй меня ждать слишком долго, ладно?
Часы на стене тикают, кардиомонитор отсчитывает хрупкое время, но это самая громкая, самая отвратительная тишина, что он слышал за всю свою жизнь.
Через двенадцать часов Гоуст так и не сомкнул глаз. Он решил, что Джонни и так спит за двоих.
Отряд дежурит у него по очереди: Прайс и Газ сменяют друг друга, но Гоуст остаётся всегда. Всегда.
Сейчас заканчивается последняя смена Гэррика. Он уходит за кофе или, скорее, за бурдой, которая здесь есть, со слов самого Газа. Гоуст верит на слово, потому что сам кофе ему не нужен. Он и не из тех, кто клюёт носом на задании.
Прайс входит в палату как раз, когда Газ выходит, и подходит к его пластиковому стулу, пододвинутому вплотную к кровати Соупа.
Гоусту не нравится выражение лица капитана. Он молча умоляет его промолчать, не произносить вслух то, что и так должно было произойти.
— Нам надо возвращаться. Вызывают обратно.
Гоуст не отвечает. Не вздрагивает. Даже не моргает. Его взгляд остаётся прикован к лицу Джонни, как был все последние двенадцать часов.
Это было неизбежно. В их деле дни отдыха – роскошь, редкость. Зло не дремлет, или как там ещё говорят. Войны не ставятся на паузу, чтобы люди могли оплакать свои потери.
Гоуст всю свою жизнь следовал приказам и был этому рад. Он, чёрт возьми, делал всё, что мог, стиснув зубы, ради королевы и страны. Это Соуп всегда был с норовом, с огоньком, с эдакими бунтарскими наклонностями, а не он. Но сейчас Гоуст не может этого сделать. Не может этого вынести и не собирается пытаться. Не в это раз. Не когда ему уже нечего терять.
Прайс ошеломлён и Гоуст его не винит. Он и сам не помнит, когда в последний раз ослушался приказа. Но теперь этот поводок душит, как никогда раньше.
— Саймон, у нас приказ. Это не мне решать. Я понимаю, ты хочешь остаться, но…
— Я не оставлю его, — решительно говорит Гоуст. Надеется, что голос звучит достаточно убедительно, несмотря на предательский надрыв. Он звучит так, как чувствует себя: сломанный пополам, открытый настежь и вывернутый наизнанку.
Прайс, похоже, прикидывает варианты. Понимает, наверное, что сдвинуть Гоуста с места сможет только само божественное провидение, и потому лишь тяжело вздыхает. Гоуст чувствует, как твёрдая, непоколебимая ладонь хлопает его по плечу, а потом Прайс опускается в кресло по другую сторону от койки Джонни. Возможно, ждёт Газa. Возможно, прощается.
Гэррик и медсестра возвращаются почти одновременно. Гоуст замечает взгляд, которым они с Прайсом обмениваются на входе, что означает, что они уже всё обсудили. Наверное, пока он сам витал где-то в своих мыслях. Гоуст должен бы чувствовать себя ущемлённым и преданным, но сил на это нет. Газ подходит к койке одновременно с медсестрой. Та приступает к своему ежечасному ритуалу: приподнимает Джонни ноги, осторожно поворачивает его, как может, чтобы не допустить пролежней. Гоуст отводит взгляд. Чует нутром: Соуп не хотел бы, чтобы его видели в таком состоянии. Да и сам Гоуст едва сдерживает подступающую тошноту от того, как безвольно тело Соупа болтается в чужих руках.
Гэррик, наблюдая за этим с заметной гримасой, поворачивается к нему:
— Если очнётся, сразу позвони.
Гоуст кивает. От его внимания не ускользает осторожный намек на «если». Он с усилием сглатывает, чтобы сдержать желчь.
Прайс сжимает Соупу плечо, а Газ кладёт ладонь на ту ногу, что не зафиксирована штифтами. Не произносится ни слова. Они и не нужны. Мгновение, обмен взглядами.
Медсестра задерживается. Она делает шаг в сторону, чтобы не мешать молчаливым прощаниям. Когда Прайс с Газом уходят, она продолжает свою рутину. Но на этот раз нарушает привычный порядок и говорит:
— Семья Джона уже в пути, мистер Райли. Они должны приехать примерно в это же время завтра.
Гоуст вздрагивает. В порыве отвратительного эгоизма желает, чтобы семья Джонни не приезжала. Не сейчас. Не вот так. Он не хочет видеть ту часть жизни Соупа, которую ему никогда не узнать, когда он сам в разбитом состоянии. Не хочет смотреть в глаза матери Джонни, не хочет смотреть и видеть её горе, когда самому едва удаётся выдержать своё. Он не хочет думать, что скажет, если его спросят, почему он всё ещё здесь, почему его имя значится как экстренный контакт в документах их сына. И, что самое главное, он не хочет объяснять, как подвёл Соупа. Что, возможно, её сын и не лежал бы сейчас в этой палате, если бы не Гоуст.
Но ведь именно они должны быть здесь куда больше, чем он. Гоуст и сам не уверен, что вообще имеет право находиться в этой палате. Так будет лучше для Джонни. Значит, Гоуст справится. Как-нибудь. А ещё это было бы правильно. Джонни бы этого хотел. К тому же, его родные знают, как правильно за него молиться.
Перед тем, как медсестра уходит, Гоуст прочищает горло, чтобы привлечь её внимание. Она оборачивается в дверях, удивлённая – наверняка не ожидала, что с ней заговорит человек, который едва ли вымолвил хоть слово с тех пор, как прибыл. Гоуст впервые как следует на неё смотрит. Добрые глаза с гусиными лапками морщин в уголках, делающими её лицо ещё более мягким. На бейджике написано «Флорис». Худощавая, как человек, который слишком много работает.
— Здесь где-нибудь поблизости есть часовня? — голос у него севший, то ли от того, что не пользовался им, то ли сорвавшийся от крика – кто разберёт.
Её лицо становится мягче, теплее.
— Да, сэр. Есть. На втором этаже, третья дверь справа от лифта. Хотите, я вас провожу?
— Нет. Не нужно. — Гоуст прошёл через грязь, дождь и артиллерийский огонь, ориентируясь лишь по внутреннему компасу. Справится и с этим. Справится.
Перед тем как уйти, Саймон бросает последний взгляд на Джонни. Интересно, какие шансы, что он проснётся как раз в тот момент, когда Гоуст отлучится?
«Подожди меня», — думает лейтенант, а не говорит. Это было бы слишком эгоистично, слишком нагло, чтобы произносить вслух.
Но Саймон думает. В глубине, в упрямом, запрятанном ото всех уголке себя, он так думает.
Часовня тускло освещена, пахнет пылью и плесенью. По мнению Саймона это не совсем то место, которое понравилось бы Богу. Он задаётся вопросом, как много людей пользовались этой комнатой.
Если бы он был Богом, Гоуст уверен, он бы не стал опускаться так низко. С другой стороны, если бы он был Богом, Джонни сейчас упивался бы мёдом и вином, а не получал питательную жижу через трубку.
Прошло много времени с тех пор, как Саймон молился в последний раз. Он ведь был англиканцем когда-то давно, так что даже если бы не потерял веру десятилетия назад, всё равно чувствовал бы себя чужим. Всё, что Гоуст знает о католиках – это исповеди и чётки.
Джонни всегда носил с собой чётки. Никогда не выставлял это напоказ, был очень скрытен, но Гоуст не раз заставал его за молитвой. Ему стало интересно, где чётки сейчас. Сохранили ли их врачи после того, как сняли с него всё, или выбросили? Он отчаянно хотел бы держать их сейчас в своих руках. Что-то личное, что принадлежит Джонни. Что-то, что могло бы доказать Богу, как сильно Джонни Его любил.
Саймон в растерянности, не знает с чего начать. Но Гоуст припоминает смутно один из множества походов в церковь в детстве. Мать говорила ему, что Бог слушает всех, даже грешников. Гоуст не уверен, правда ли это, как не уверен вообще в том, существует ли Бог, но он всё равно здесь. Раз уж пришёл, стоит попробовать.
Скамьи здесь жёсткие и синие. Точнее, Гоуст думает, что когда-то были синие. Сейчас от времени они потускнели настолько, что сказать точно трудно. Но они держат его вес, а ему большего и не надо.
Он задумывается, не оставить ли всё при себе, только между ним и Всевышним, но пугается до дрожи: а вдруг его не услышат, если не произнести вслух? Джонни шептал, когда молился. Так что Гоуст тоже шепчет, умоляет, чтобы его услышали, и надеется безумно, отчаянно, что этого хватит.
— Боже, это Саймон Райли. Мы давно не говорили. Можно сказать, я был плохим сыном в этом плане. Не могу придумать ни одной причины, по которой Ты сделал бы мне одолжение, но всё равно прошу. — «Бог – человек занятой», – думает Гоуст, так что лучше уважать Его время. — Мой друг несколькими этажами выше умирает. Он Тебя высоко ценит, по воскресеньям к Тебе ходит и всё такое. Настоящий солдат, преданный и верный долгу.
Гоуст чувствует себя глупо с того момента, как переступил порог этой тусклой комнатушки, но сейчас особенно, когда пытается преподнести Джонни Богу, будто подержанную машину.
Саймон смотрит вниз на ботинки, испачканные кровью и землёй, рассеянно стучит носком по дешёвому ковролину. Внезапно память выбрасывает на поверхность один момент с пугающей ясностью: мать Райли, сидящая рядом с ним на задней скамье на одной из немногих рождественских служб, на которых он был в детстве. Саймон тогда тоже так стучал ногой, не зная, куда деть себя в доме Божьем, пока не получил по уху. Он замирает.
— Я, наверное, повидал почти всё зло, какое только есть на свете. Убийства, пытки, изнасилования – всё. Сам немало натворил. Даже не просто немало – больше, чем хватило бы на сотню человек. Джонни не такой.
Гоуст вспоминает Иоанна, о котором слышал на одной из редких воскресных служб – Иоанна Богослова. Самого младшего из учеников Христа и самого любимого.
— Джонни лучший человек, которого я когда-либо знал. Он хочет спасать людей. Всегда хотел. У нас тяжёлая работа. Таких, как мы, немного, и не зря. Надо быть по настоящему крепким ублюдком, чтобы видеть всё это и продолжать жить.
Соупу ведь было всё равно, выберется ли он сам, пока был шанс вытащить других. Всегда лез в самое пекло. Храбрее некуда. Проклятый дурак. Он спасал Гоуста. Спасал его каждый день просто тем, что дышал рядом. Разве этого мало?
— Я не знаю, как у него это выходит. В нём есть какая-то… надежда. Он смотрит прямо в глаза самым тёмным частям человеческой души и всё равно умудряется разглядеть свет. Раньше я думал, что он идиот. Да и сейчас иногда думаю. Но он хороший человек. Он заботился о такой заблудшей душе, как я… Разве этого недостаточно?
Гоуст опускает взгляд на вельветовую обивку скамеек. Материя старая, вся в складках, местами затёртая до дыр. Он думает о том, сколько таких же отчаявшихся, как он, сидели тут до него, сколько ещё придут после.
— Я впервые по-настоящему узнал его в церкви. — Это правда, хотя память тут же подсовывает всех тех, кого они убили той ночью. — Думал, ему конец. Не знаю, почему остался и помог ему выбраться. Иногда… иногда думаю, может, это ты меня удержал, — говорит Саймон тише. — Я буду ходить в церковь каждое воскресенье. Буду молиться каждый вечер, — он запинается, тянется за потрёпанной Библией на спинке соседней скамьи. Сжимает книгу обеими руками, трясёт, как будто в ней можно найти ответ. — Я прочту её от корки до корки. Выучу всё наизусть, до последнего слова. Только, пожалуйста, не дай ему умереть. Прошу. Я сделаю всё, что угодно.
Невольно Гоуст вспоминает, как уже говорил почти то же самое в прошлом. Тогда никто его так и не услышал, и, вероятно, сейчас всё повторяется. Что-то давит в груди, он думает о том, насколько это всё унизительно. О том, как смеялся над самой мыслью, что кто-то может пасть так низко в момент слабости, умолять и скулить как пёс, вымаливая крохи. Но теперь Саймон понимает. На это ушло очень много времени. Чтобы понять, ему понадобился этот невыносимый человек с самым громким смехом, самыми яркими глазами и самыми, несмотря на мозоли от оружия, нежными руками.
— Я сделаю что угодно. Только верни его мне. Пожалуйста.
Гоуст остаётся сидеть в темноте, долго, остро осознавая, насколько он одинок. Пылинки медленно кружат в воздухе. У одного из гипсовых херувимов треснула мордашка. Гоуст с ужасной уверенностью понимает, что Джонни был прав – он и правда будет одинок всю оставшуюся жизнь.
В Гоусте теплиться крошечная, до ужаса глупая надежда, что, когда он вернётся в палату Соупа, его молитвы возымеют действие. Джонни будет сидеть, смеяться, живой. Это лишь усугубило разочарование.
Саймон проводит весь вечер на своём пластиковом стуле. Ничего не меняется. Недостаток сна и нормального питания – последнее, что он съел, ему принес Газ с утра, начинают сказываться. Гоуст чувствует себя раздавленным и, наверное, выглядит не лучше, потому что медсестра Флорис нарушает их негласный договор о молчании.
Говорит она спокойно, но мягко, будто боится спугнуть. Сработало бы, если бы он и так не ощущал до боли каждый дюйм своего тела, каждую мелочь вокруг. Сенсорная перегрузка хуже, чем на поле боя.
— Принести вам что-нибудь попить, мистер Райли?
Вопреки каждому своему инстинкту, он сдаётся. Горло сжигало огнём, пока он молился.
— Воды. Бутылку воды, пожалуйста.
Когда она уходит, Гоуст снова обращает внимание на Джонни. Медсестра только что закончила чистить тому зубы. В этот момент он чувствует себя особенно жалким в основном потому, что никак не может перестать думать о том, как бы хотел делать это сам. Он был бы аккуратен, но настойчив, вытер бы нежно влагу у уголков рта. Он бы позаботился о нём, как и следовало с самого начала.
Прежде чем Гоуст успевает заметить, в его ладонь ложится прохладная бутылка. Он откручивает крышку и делает глоток.
Медсестра Флорис выглядит удовлетворённой. Гоуст ловит себя на странной мысли: может, они не так уж и отличаются. Оба неустанно борются, чтобы удержать идиотов от самоубийства, изводят себя, чтобы их подопечные остались на ногах. Пытаются научить их быть лучше. У неё, безусловно, подход к пациентам куда мягче, чем у Гоуста, но всё же они на одной стороне.
Выпив половину бутылки одним духом, Гоуст заговорил. Голос звучит отвратительно:
— Можете обмотать его капельницу? Ну… бинтом или чем-то таким? — Саймон смотрит на руку Соупа, не в силах побороть желание коснуться её. Подержать.
Остановить себя – подвиг. Он боится сделать что-то не так. Руки в последнее время подрагивают, и Гоуст не уверен, что не совершит какую-нибудь ужасную глупость, например, не вытащит иглу или не вонзит её поглубже. А Джонни и так уже слишком много крови потерял.
— Он боится уколов, — тихо говорит Гоуст. — Не хочу, чтобы он испугался, когда проснётся.
Медсестра улыбается как-то сочувственно. Обычно Гоуст пришёл бы в ярость от такого взгляда, но он поймал своё отражение в окне на двери в палату Соупа, и вынужден признать, что выглядит так, будто вот-вот сам испустит дух.
— Я бы с удовольствием, — отвечает медсестра, — но иглы там нет.
— Ну, игла используется только для введения, но потом её убирают. Сейчас там катетер. Гибкая маленькая трубка, которая сгибается, так что его рука может двигаться, — Флорис мягко улыбается. — Я видела, как вы смотрите на его руку. Можете подержать её, ему это не повредит.
Гоуст опускает взгляд, не двигается. Правда в том, что он боится. Он боится почувствовать, насколько холодна рука Джонни, ему страшно не получить никакого ответа на прикосновение. Страшно осознать, насколько он сам сейчас беспомощен. Никакого оружия, которое можно разобрать, никаких тактических задач, которые можно было бы решить. Только эта реальность: палата с белыми стенами, белым светом и мольбы о том, что может никогда не случиться.
— Знаете, некоторые врачи считают, что пациенты в коме нас слышат, даже когда в отключке, — говорит Флорис. — Вот почему мы просим родных с ними говорить. Чтобы они не скучали. — Медсестра пытается удержаться на волне надежды, и Гоуст это ценит, даже если слова звучат так, словно утешают ребенка. — Думаю, ему понравилось бы держать вас за руку. Может, ему станет легче.
Это ведь хоть что-то, что Саймон может сделать. Джонни сражается изо всех сил, как всегда. А Гоуст может сделать для него хотя бы это.
Это первый раз, когда они держатся за руки по-настоящему, а Джонни даже не в сознании.
Как и боялся Гоуст, рука Джонни холодная. Не такая, как всегда. Саймон смотрит на их руки. Катетер не даёт провести пальцем по всей длине тыльной стороны ладони. Это кажется неправильным. Но если сосредоточиться, он может почувствовать пульс в своей ладони, ритмичный толчок крови. Гоуст переплетает их пальцы очень-очень осторожно и кладёт большой подушечкой прямо на пульс. Он считает каждый удар. К чёрту кардиомонитор – он будет считать сам.
Пятьдесят шесть ударов в минуту. Гоуст ждёт, что биение может оборваться в любой момент, но этого не происходит. Пульс всё так же бьётся – ровно и уверено.
Медсестра смотрит на них с одобрением. У Гоуста от этого по коже мурашки.
— Иногда, — мягко говорит Флорис, — родным помогает, если им объяснить более подробно, какие процедуры и лечение предстоит пройти. Это может сделать ситуацию менее пугающей. Хотели бы вы…
— Я не член семьи, — перебивает Гоуст.
— Я видела немало пациентов, — говорит Флорис, — и немало семей. И, знаете, вы не так уж от них отличаетесь. — Медсестра смотрит прямо, ровно, спокойно. — У меня скоро обеденный перерыв. Я могла бы провести его с вами.
Гоуст хочет отказаться, он не уверен, что это было бы правильно, но Флорис непреклонна. Прямо как один человек, которого он слишком хорошо знает.
Когда наступает обед, она делится с Саймоном половиной своего сэндвича с яйцом и кресс-салатом. Это тоже в духе Соупа. Флорис достаёт карту Джонни и начинает рассказывать обо всём. Целиком. О всей мрачной картине.
Медсестра объясняет, что у Джонни было кровоизлияние в районе височной и теменной долей левого полушария, а это может привести к нарушению моторики. Что у Соупа, возможно, будут афазия или изменения в поведении. Что его точно ждёт длительная реабилитация. Что ему потребуется месяцы в стационаре, чтобы заново научиться ходить, держать предметы, снова стать самостоятельным. Что ожоги потребуют тщательного ухода, и ему будет больно.
Она говорит, что это будет очень, очень тяжело.
Гоуст чувствует себя как оголённый провод – слишком много энергии и некуда её деть. Он не привык к бездействию. Быть здесь, с Джонни – это самое важное, что он когда-либо делал, но он никак не может избавиться от желания действительно что-то сделать. Выполнить конкретную задачу, цель.
Гоуст хватается за соломинку, чувствуя себя глупо, и озвучивает то, что давно вертится у него в голове:
— Ему нужна ещё кровь? — голос у него всё ещё хриплый, вода не особо помогла. — Я мог бы сдать.
Мысль о том, чтобы буквально отдать часть своей жизни Джонни, кружит ему голову.
— Не думаю, что потребуется ещё одно переливание, — отвечает медсестра. Видимо, замечает отчаяние на его лице, потому что с лёгким вздохом всё же проверяет карту. — Зависит от вашей группы крови, мистер Райли.
Флорес улыбается с лёгкой грустью.
— Боюсь, ему подойдёт только кровь первой группы. Хотя мы были бы рады, если бы вы сдали кровь. Мистер МакТавиш тоже, если представится возможность. У него группа первая положительная. Это самая распространённая из тех, что мы переливаем, знаете ли.
Гоуст тихо фыркает, устало, с оттенком печали.
— Прямо в его духе. Чёртов самоотверженный ублюдок.
— Вы даже не представляете, — Гоуст тяжело вздыхает. — Хотел бы… Хотел бы хоть чем-то ему отплатить. — Лейтенант замолкает, потому что у него никогда не будет шанса. Некоторые долги невозможно погасить.
— Лучшее, что вы вообще можете для него сделать – это остаться рядом, — говорит Флорес. — И вы с этим прекрасно справляетесь. Восстановление после подобных травм невероятно тяжёлый процесс. Иногда реабилитация длится всю оставшуюся жизнь. Иногда это происходит легче, а иногда нет. Ему потребуется много поддержки. Когда человек так долго без сознания, тело всё забывает. Очень вероятно, что ему придётся заново учиться говорить, держать предметы, ходить.
Гоуста пробирает холод от самой мысли.
— Этот процесс может быть очень, — медсестра запинается, — одиноким. Вы бы помогли ему пройти через это?
Гоуст готов умереть за него. Всё, что меньше этой цены – благословение.
— Думаю, это лучшее, что вы можете ему дать, мистер Райли, — улыбается медсестра.
Её перерыв заканчивается слишком быстро. Гоуст не знает, стало ли ему от этого легче или, наоборот, тяжелее. Но он держит Джонни за руку, ждёт и думает обо всём, что они сделают, если тот когда-нибудь очнётся. Если он когда-нибудь вернётся.
Часы спустя после захода солнца Гоуст просыпается на проклятом пластиковом стуле, от которого у него начинает болеть спина. Ночь неподвижна.
Гоуст смотрит на Джонни, а Джонни пробудившийся, живой смотрит в ответ.
* ласкательное обращение в шотландском языке, означает «Мой дорогой»