Cedar Beam, Pine Rafter. Глава 3.
Переводчик: Виридиан
Оригинал работы: Cedar Beam, Pine Rafter
Глава 3.
Как оказалось, знание не облегчает боль.
Гоуст думал, что может. Надеялся, что сможет. Но нет. Флорис была предельно ясна и прагматична в своих объяснениях. Джон может не помнить, кто он. Такое вполне естественно. Это было больно слышать. Но увидеть это оказалось худшим из испытаний, которые Гоуст когда-либо испытывал.
Саймон посмотрел Джонни в глаза. В них не было ничего. Ни узнавания, ни признаков жизни. Гоуст застыл на месте, и только по счастливой случайности в тот момент медсестра совершала обход. Она подошла к кровати и начала задавать Джонни вопросы. Тот не отвечал. Только пустой взгляд в никуда, слабый стон и капля слюны, собирающаяся в уголке губ.
Флорис сказала, что так может продолжаться ещё несколько дней.
«Вечно», — невольно подумал Гоуст.
Мысль ужаснула Саймона, пробрала до костей. В одно мгновение перед ним развернулась целая жизнь, яркая и ужасная: Джонни, живой, но запертый в себе. А может, исчезнувший совсем. Вне досягаемости Гоуста. Пустой калека, оболочка, чьё пламя потухло.
Сразу после пробуждения Джонни, в момент, о котором он будет жалеть всю оставшуюся жизнь, Гоуст уходит. Выходит наружу, спускается по лестнице и садится на ступени, пока задница не начинает болеть от твёрдого бетона.
«Кем будет он, если Джонни никогда больше не станет собой?» — думает Гоуст.
В ту же секунду он проклинает себя за эту мысль. Его тошнит от самого факта, что он задумался об этом.
Джон никогда больше не ступит на тренировочную площадку. Никогда не отнимет жизнь и никогда никого не спасёт. Скорее всего, никогда больше не возьмёт в руки винтовку, не заглянет в оружейную, не займётся делом, для которого, как он всегда говорил, был рожден. SAS поблагодарит его за храбрость и выбросит, как вчерашний мусор или сломанную деталь, которая уже не выполняет своих функций.
Если разобрать Соупа до костей, содрать кожу и мышцы: что останется?
Любил бы Гоуст его по-прежнему, если бы он был другим? Если бы Джонни был сломлен?
Это горький, отвратительный вопрос, но ответ на него прост.
Да, он бы любил. Всегда бы любил. Это мучило бы его, выжгло бы его нутро до тла: вид Джонни, прикованного к постели, несчастного, униженного. Но Саймон бы любил его. Любил бы всё, что от него осталось, всё, что удастся вернуть, всё, что навсегда будет погребено под грудой бетона в Кастовии. Он бы любил всё это.
Гоуст знал это уже много лет, но понял, по-настоящему понял только сейчас. Это до ужаса банальное, глупое чувство, но оно настоящее. Джон МакТавиш – это всё для Саймона Райли. Просто и ясно. Если всё, что ему суждено получить от него до конца жизни – кривая улыбка или мимолётное прикосновение, Саймон примет это за благо. Примет и насытится. Но не уйдёт. Ни за что на свете.
Гоуст возвращается в палату и находит Соупа снова спящим. Медсестра ушла, и лейтенант отмечает про себя, что позже обязательно спросит, что она делала и может ли в следующий раз он сделать это сам.
Саймон снова садится на стул. Берёт Джонни за руку. Сейчас уже глубокая ночь, и, возможно, он вскоре сам снова заснёт. Гоуст чуть сжимает пальцы, просто чтобы почувствовать плотность костей Джонни под кожей.
— Прости, что сбежал, — тихо говорит он. — Больше не повторится.
Гоуст не уверен, слышит ли его Джонни, но всё равно говорит. На всякий случай.
Проходит ещё один день, и Джонни становится лучше. Хоть и совсем чуть-чуть. Из молчуна он превратился в болтуна, если это можно так называть. Его речь спутанная, неразборчивая, бессвязная. Слова срываются с губ невнятным потоком и в них нет ни капли смысла, но врачи говорят, это уже что-то. Доказательство того, что он может говорить, даже если пока ещё не совсем выходит.
Гоусту этого достаточно. Это шаг. Как говорила Флорис, всё происходит поэтапно. Бывают шаги маленькие, бывают большие, а бывают такие, что идут задом наперёд. Главное, что движение есть. Так говорила Флорис и, конечно, была права. Так что Гоуст набирается терпения. Соупу просто нужно время. У Гоуста его сколько угодно.
Гоуст даже начинает очень неуверенно радоваться происходящему. Начинает испытывать что-то похожее на спокойствие. И именно в этот момент, конечно же, появляются родители Джонни.
У Саймона сердце в пятки уходит, когда Флорис сообщает об этом, по правде говоря, сейчас хотелось бы оказаться где угодно, только не здесь. Заняться чем угодно, только не этим. Но он дал обещание.
Если бы Джонни был по-настоящему в сознании, если бы мог говорить хоть сколько-нибудь осмысленно, Гоуст уверен, МакТавиш получил бы от происходящего извращённое удовлетворение. В конце концов, всё вышло так, как он хотел.
В той версии их истории, где Джонни в сознании и с удовольствием наблюдает за неуклюжей попыткой Гоуста пройти испытание «знакомство с родителями», Саймон хлопнул бы его по плечу и велел бы идти к чёрту. Джонни бы рассмеялся. Они бы подкалывали друг друга, и вся эта встреча добавила бы ещё седины в его волосы, но они были бы счастливы.
Саймон упустил свой шанс на это и сам всё испортил. Теперь остаётся только расхлёбывать.
И он будет. Клянётся. Уже поклялся Джонни, ушедшему в себя, и клятва была искренней. Но, чёрт побери, ему понадобится сигарета, чтобы всё это пережить. Саймон, к тому же, так и не позвонил Прайсу, не был уверен, как объяснить всё произошедшее, но это уж меньшая из бед.
Так что Гоуст выходит наружу, туда же, где стоял в свой самый первый день, по пути незаметно крадёт зажигалку из заднего кармана чьих-то джинс. Когда он делает первую, глубокую затяжку, кажется, будто это первый настоящий вдох за несколько дней.
Прайс берёт трубку после второго гудка – без приветствий, без формальностей.
— Как он? — голос осторожный, но хриплый. По интонации понятно, что он готовится к очередным похоронам. Гоуст знает это чувство. Знал, по крайней мере.
— Блядь, — выдыхает Прайс. — Чёрт. Он в порядке?
Гоуст не уверен, стоит ли говорить правду. Если начистоту, он сам не до конца знает, в чём она.
На том конце слышен долгий выдох.
Когда сержант подключается к разговору, Гоуст рассказывает им всё. Ну почти всё. Некоторые вещи только для него и Джонни. Или просто для него, если Соуп так и не придёт в себя полностью.
Газ, проницательная зараза, бьёт точно в цель:
Гоуст молчит, подбирает слова. Газ, похоже, всё считывает без труда.
— Имя своё знает, — делится Гоуст.
— А год? Тебя? — уточняет Газ.
— Да хрен его знает, что он там помнит, — отзывается Саймон грубее, чем хотел. Но это, блядь, удар поддых. — Половину времени, как рот откроет, один бред. С утра спросил, придёт ли тигр пить с ним чай. У него мозги набекрень.
— Тигр, который пришёл выпить чаю. Это детская книга, — поясняет Газ.
— Ну зашибись, — фыркает Гоуст. — Если читать заново придётся учиться, он уже на уровне второго класса.
Вина наваливается сразу всей тяжестью. Возможно, Флорис была права. Гоусту бы выспаться, а не сидеть сутками как зомби. Ещё немного и он сам с ума сойдёт.
Просто всё это раздражает. Мерзкое, ползучее ощущение неправильности свербит у Гоуста под кожей, а так быть не должно. Он не понимает, о чём Джонни думает, что чувствует, и от этого мир рушится. Единственный человек, которому он доверял полностью, кого знал лучше, чем самого себя – теперь как чужой. Потерян для него.
— Он поправится, — говорит Газ.
— Да? И откуда ты это знаешь? — Гоуст так устал, что это чувствуется в голосе.
— Чуйка, — с лёгкой уверенностью отвечает тот.
Гоусту бы хотелось поговорить подольше, но у всех троих свои обязанности, и у Прайса с Газом они, к сожалению, на другом конце страны. Лейтенант решает устроить нормальный звонок, когда Джонни станет хотя бы немного прежним. А если нет… ну Гоуст что-нибудь придумает. Он всегда так поступает.
Флорис смотрит на Гоуста с сочувствием, но всё равно не пускает обратно. Правила посещения: не больше двух человек в палате, и эти места уже заняты женщиной, которая похожа на сестру Джонни, и мужчиной, которого он точно узнаёт – отец Джонни. Гоуст видел его на фотографиях, что Соуп показывал после операции. Похоже, тот действительно поправился, как и говорил Джонни.
И теперь Саймон стоит в коридоре, дожидаясь своей очереди, чувствуя, будто вот-вот выскочит из собственной кожи. Он должен быть там, рядом. Сестра Джонни, кажется Лотти, сидит на его месте. Челюсть сводит от того, как крепко Гоуст её сжимает.
Вид их у постели Джонни вызывает внутри что-то тёмное. Что-то злое, уродливое. Гоуст чувствует себя ревнивым, одиноким, ни на что не годным. Он чувствует всё это сразу.
Гоуст полагает, что это вполне справедливо. Наказание за то, что не сумел защитить Джонни. Но внутри всё горит.
«Вы не знаете его так, как знаю я, — хочется прокричать. — Он мой, не ваш».
Это родня Джонни. Те, кто его создал, кто принял его обратно, когда Гоуст его оттолкнул. Те, кого он любит, кто дал ему дом. У них куда больше права быть рядом с Джонни, чем было у Гоуста когда-либо. От этого Саймону становится так по-глупому обидно и больно, что хочется расплакаться.
Гоуст старается не двигаться, опираясь о стену в нескольких метрах от семьи Джонни, упрямо избегая зрительного контакта. Это работает до поры до времени.
К нему подходит хрупкая, седовласая женщина и кашляет, чтобы привлечь внимание. Гоуст сначала хочет проигнорировать её, искушение велико, но если это та, о ком он думает, то знает, что она не отстанет, пока не добьётся своего.
Выглядит женщина ужасно. Опухшие от слёз глаза, бледная кожа, неуверенная походка. Как будто она толком не ела несколько дней. Впрочем, Гоуст полагает, что у них с ней есть кое-что общее. Но в остальном женщина крепкая, сильная, держится с достоинством.
«Самая суровая женщина на свете», — так всегда говорил Джонни.
— Вы пришли к моему сыну? — спрашивает она.
На обычные уклончивые ответы у Саймона больше нет сил. Возможность произвести хорошее впечатление давно прошла.
— Вы выглядите как военный. Вы с ним служите?
Гоуст моргает. Веки тяжёлые. Он ужасно устал.
Осторожная дистанция, которую женщина изначально соблюдала, исчезает в одно мгновение. В её глазах вспыхивает угадывание. Лицо становится растерянным, печальным.
— Вы случайно не его Саймон? — тихо спрашивает она.
Его Саймон. Весь его. Порой кажется, что это единственное, чего Гоуст вообще когда-либо хотел.
— Полагаю, что да, — отвечает он.
По красноте её глаз можно было подумать, что она выплакала всё до капли, но взгляд вновь становится влажным, затуманенным. Гоуст надеется, молится, чтобы слёзы не пролились. Война, как оказалось, ничто по сравнению с тем, чтобы довести до слёз мать Джонни.
— Ох, надо было просто приехать на праздник, упрямец ты этакий, — говорит она, и слёзы всё же катятся. — Мы не хотели знакомиться с тобой вот так.
Женщина говорит это так просто, так фамильярно, как будто знает его. Как будто это естественно и просто.
«Так оно и есть, дурачок», — как наяву Гоуст слышит голос Джонни, укоризненный и насмешливый.
— Да, стоило приехать, — тихо отвечает Саймон.
Элейн роется в своей сумочке, достаёт небольшую пачку с салфетками и громко высмаркивается, а затем протягивает одну Гоусту. Он даже не заметил, что у него блестят глаза.
— Ну, чего теперь убиваться. Всё впереди. Всегда есть следующий раз. Мы и рагу с солониной можем снова приготовить. Хотя, признаюсь, и в первый раз у меня получилось на славу.
Гоуст сжимает салфетку в кулаке, ошарашенный.
— Вы готовили солонину? На Рождество?
— А то! Джон сказал, что это твоё любимое. Мы хотели, чтобы ты почувствовал себя как дома. Хотели поблагодарить тебя за то, что заботишься о нашем мальчике, — женщина тихо смеётся. — Хотя Господь свидетель, он не облегчает тебе работу.
Саймон снова стискивает зубы, и ему с трудом удаётся не попросить ещё одну салфетку. Едва справляется, но голос всё же срывается, когда он пытается заговорить:
— Боюсь, я не слишком хорошо с этим справился.
Выражение Элейн меняется: становится жёстким, решительным.
— Он бы никогда не стал тебя винить. И ты это знаешь.
Гоуст думает, что, возможно, она права. И от этого только хуже. Это съедает его изнутри, давно уже. Он заслуживает наказания.
— Вот тут ты ошибаешься, дружок, — она качает головой. — Я знаю, что Джон тебя любит. И мне этого более чем достаточно.
Элейн поднимает подбородок – тот самый упрямый, с родинкой, с острым изгибом, такой же, как у её сына.
— Он нам рассказывал. Как ты его спасал. Не раз.
— Отчёты о миссиях засекречены.
— Да вы два сапога пара, знаешь? Он тоже весь из себя важный. Ни слова лишнего, как мы ни выпытывали. Но кое-что всё же рассказал. Ты не раз ему жизнь спасал, — говорит Элейн. — Только не говори мне, что теперь собрался сдаться.
Это старый трюк. Вывести на спор, надавить на упрямство. Разжечь искру.
— Ни за что, — хрипло отзывается Гоуст.
Элейн улыбается – даже ухмыляется как её сын.
Саймон смотрит сквозь окно на двери в палату и видит Джонни, спящего. Это хорошо. Телу нужен покой и отдых. Но вместе с этим приходит и старая, тяжёлая, уродливая мысль: а вдруг он больше не проснётся? Каждый раз, глядя на это неподвижное лицо, на закрытые глаза, на затихшее тело, Гоуст об этом думает.
— Он был в сознании, когда вы зашли? — спрашивает Саймон.
— Да, немного, — вздыхает она печально. — Надеюсь, скоро он снова станет самим собой. Не дело это – видеть его таким.
Гоуст замирает, не зная, стоит ли спрашивать. Наверное, не стоит. Но всё равно спрашивает:
Элейн смотрит на него так же, как Джонни: прямо, точно насквозь видит.
— Пока нет, — говорит она мягко, с той же удивительной добротой, на которую вообще никто не имеет права в такой момент. — Но всё будет. Дай ему время.
— Говорят, он, может быть, всё забыл, — бормочет Саймон. — Что он может не вернуться.
— Не думаю, Саймон. Я, конечно, не врач, но своего сына знаю. Он у меня не из забывчивых.
— Не уверен, что это так работает, — глухо отвечает он.
— Может, и не так, — пожимает она плечами, — но, когда это он играл по правилам?
Гоуст невольно улыбается. По-настоящему. Бой еще не окончен. Джонни достались паршивые карты. Но Саймон ему верит. Безоговорочно, до конца. И с худшим справлялся.
Джонни всегда говорил, что его мать обожает обниматься, но она ни разу не прикоснулась к нему. Гоуст и не хочет, если честно. Хотя думает, что однажды, может быть, и не будет против. В голосе у неё твёрдость, настоящая, даже несмотря на маленький рост. Гоуст вдруг ловит себя на мысли, что и ей он тоже начинает доверять.
— Джон в тебе души не чает, знаешь?
— Не должен бы, — хрипло выдавливает Гоуст.
Элейн улыбается, с горечью, но по-настоящему.
В течение дня семья МакТавишей по очереди подходит к Госту, представляясь. У него есть стойкое подозрение, что Элейн провела с ними воспитательную беседу и велела не набрасываться всем разом. Саймон это по-своему ценит, хотя часть его почти хочет, чтобы они покончили с этим одним махом. Такой постепенный подход напоминает пытку водой.
Но в этом тоже есть что-то хорошее. Приятно познакомиться с Лотти, с отцом Джонни, с его кузенами. Приятно узнать тех, кто сделал Джонни таким, какой он есть.
Лотти оставила Сэмюэля с отцом дома. Не захотела, чтобы мальчик увидел дядю в таком состоянии – особенно если бы это оказалось в последний раз. Джонни, наверное, сказал бы то же самое. Зато сестра Джонни, Клэр, привела с собой дочку, маленькую Вайолет. Ей около шести лет, и она своего дядю Джона обожает. Сама по себе застенчивая, а Гоуст детей вообще не жалует, так что разговаривают они немного. Но он замечает, как она выпрямляется и надувает грудь, когда с ней говорят врачи, и как украдкой бросает на него подозрительные взгляды, думая, что Саймон не замечает. Боевая малышка. Гоуст думает, что, может, он бы и не прочь узнать её получше, если выпадет шанс.
На то, чтобы вся семья по очереди побывала у Джонни, уходит почти весь день. Вечером они возвращаются в гостиницу, а на следующее утро приходят снова. И снова. И снова.
Четыре дня спустя Джонни узнаёт Гоуста.
В целом, это довольно трогательное, хотя и абсолютно жалкое зрелище. Гоуст дежурит с Джонни с тех пор, как того привезли сюда. Но после того, как МакТавиш очнулся, всё, что он говорит, адресовывается только медсёстрам и персоналу. В основном он просто повторяет одно и то же. Нечёткие и невнятные вопросы о том, где он, кто они и подобное. Каждый день приходит врач и проводит стандартную неврологическую проверку из базовых вопросов: какой сейчас год, кто премьер-министр, как вас зовут. Почти всегда в ответ звучит какая-то бессмыслица.
Медсестра Флорис уверяет, что это нормально. Но от этого легче не становится.
А потом, словно удар молнии, в один из поздних вечеров, когда Флорис вышла, чтобы поменять судно, Джонни повернул голову и впервые за несколько недель посмотрел на Гоуста, а не сквозь него. Уголки его рта поднялись в слабой, недоумённой, но настоящей улыбке.
— Что ты здесь делаешь, Саймон? — слова всё ещё не совсем внятные, будто каждый слог даётся с трудом.
МакТавиши уже покинули больницу на сегодня. Гоуст безумно благодарен, что их тут нет и они не видят, как он рыдает словно ребёнок. Рыдает так, что челюсть сводит, а горло рвёт изнутри. Саймон силится прогнать слёзы, вдавить их обратно вглубь, чтобы эти синие глаза и очертания Джонни не расплывались. Но всё напрасно. Слёзы катятся по щекам, впитываясь в маску.
Джонни медленно моргает, всё ещё не совсем придя в себя. Протягивает руку, дрожащую, как в лихорадке. Позже Госут заметит силу этого тремора. Сейчас же он может только обхватить ладонь Соупа, сжать её крепко и надеяться, что всё это не раствориться в бредовом тумане, в котором Джонни так часто блуждает в последние дни. Если память об этом сохранится, МакТавиш никогда не даст ему забыть об этом.
Но долго это не длится. Уже на следующее утро Джонни возвращается к своему бессвязному бреду, в котором нет ни капли узнавания.
Гоуст думает, что, наверное, ему следовало расстроиться. Но он не может заставить себя ни капли пожалеть об этом. Теперь у него есть доказательства. Джонни его помнит. Их общая жизнь не вытекла вместе с кровью на арматуру, не осталась на плитке операционной. Она здесь. Бьющаяся и живая. Госту всё равно, сколько придётся ждать, чтобы увидеть это снова. Он будет ждать. Всю жизнь, если потребуется.
Семья Соупа приходит и в этот день. Джонни не узнаёт никого из них. Они стараются не показывать разочарования. Если бы он был на их месте, наверняка чувствовал бы то же. Но на их лицах появилась надежда, которой он раньше не видел. Чертовски приятное зрелище.
Это случается поздно вечером: Элейн и Лотти сидят у постели Джонни, а Гоуст смотрит на них через окно. Джонни узнаёт их. Все звуки, доносящиеся из-за двери, приглушены, но невозможно не заметить радость на лицах женщин, невозможно спутать её ни с чем. Они вернули его обратно. Возможно, это один из лучших моментов, что Гост когда-либо переживал в своей жизни.
Элейн оборачивается, встречается с ним взглядом сквозь стекло. Она плачет, её буквально трясёт от рыданий, но она выглядит самой счастливой женщиной на свете. В этот самый миг Гоуст понимает, действительно, по-настоящему понимает. У них всё будет хорошо.
Следующие несколько дней Джонни то уходит в себя, то возвращается. Большую часть времени он спит, точно ленивый старый пёс. В те короткие моменты, когда он бодрствует, болтает без умолку, как и прежде, даже если в его словах нет особого смысла. Но с каждым днём ему становится лучше. Слова становятся яснее, в сказанном появляется смысл. Врачи настроены очень оптимистично и говорят об этом Гоусту.
Но Джонни всё ещё забывает. Любые мимолётные разговоры, которые Гоуст успевает с ним провести, стираются из памяти в тот же день, а иногда в течение часа. Гоуст не возражает. За последние дни Саймон слышит свой голос чаще, чем обычно. В этом есть что-то настоящее. Будто они с Джонни просыпаются вместе.
Джонни начинает больше проявлять инициативу, а не просто реагировать на внешние раздражители.
Гоуст заботливо кормит его гороховым супом с ветчиной, который принесла Флорис, когда слышит первые вопросы за день. Вероятно, это скоро закончится – вряд ли в здравом уме Соуп стал бы терпеть унижение, позволяя кормить себя с ложки. Так что Гоуст старается наслаждаться этим, пока может.
— А, — Соуп отпивает с ложки, — почему?
Гоуст уже научился рассказывать эту историю. Нужно было всего несколько попыток.
— Мы были на задании, и тебе здорово досталось.
— Чёрт. — Джонни морщит нос, хмурится. — Ты их достал? — этот было чем-то новым.
— Нет, Джонни, — говорить это больно. Чертовски больно. — Но они мертвы.
Гоуст считает, что должен быть благодарен, несмотря на то, как любит ворчать по поводу бесконечных расспросов. Он бы вытерпел миллион вопросов, требований, подколов, лишь бы Джонни продолжал говорить.
— Нет, — отвечает Гоуст. Отчасти это ложь. Но за неё Саймону не стыдно. — Ты справился, Джонни.
Эти слова по какой-то причине, вызывают настоящую улыбку в глазах Соупа. Сейчас он похож на себя больше.
Когда Соуп был без сознания, а Гоуст думал, что потерял Джонни навсегда, у него было много времени подумать обо всём, что он хотел сказать, но не успел. Что-то звучало бы чересчур просто, или чересчур честно, или слишком неловко, чтобы потом с этим жить. Сейчас у Саймона снова есть возможность. Особенно учитывая, что высока вероятность того, что Джонни об этом к утру и не вспомнит.
Хотя, пожалуй, это немного нечестно. Но Гоуст скажет ему снова, если понадобится. У них теперь на это есть время.
— Ты чертовски хороший солдат, Соуп.
— Ох, да ну тебя, — бурчит тот, — издеваешься.
— Нет. Ты… Я не мог бы и мечтать о лучшем напарнике. — Джонни выглядит совершенно ошарашенным, и даже с его сбитым сознанием ясно, насколько это непривычно слышать. — Ты самый сильный человек, которого я знаю.
МакТавиш смотрит на него совершенно ошарашено.
— Ты ведь знаешь много сильных людей.
— Да, но, наверное, я знаю, о чём говорю. Спорить со мной будешь?
Джонни, слабый, как ягнёнок, и вдвое менее устойчивый, поднимает руку к лицу, делает вид, что закрывает на замок рот и выбрасывает невидимый ключ.
Обращение немного кольнуло. Соуп пока не знает, но Гоуст знает наверняка, как о том, что солнце неминуемо взойдёт. Саймон больше никогда не будет ему «сэром». Звание Джонни осталось в пепле и развалинах. На бумаге оно ещё числится, да. Но для них это никогда ничего не значило. Какой прок в звании, если ты его не используешь? Если ты больше не командуешь, не сражаешься?
Придётся разбираться. Им обоим. Если Джонни позволит, если Бог даст, они сделают это вместе.
Они выработали вполне приличный распорядок.
Флорис выполняет свою обычную работу — по крайней мере ту часть, которую Гоуст ещё не прибрал к рукам. Большинство процедур медсестра всё равно ему не отдала: вопросы законности и ответственности, но кое-что всё же доверила. Теперь чистка зубов и бритьё – зона ответственности Гоуста. Немного непривычно делать это с другой стороны, да и Соуп всё время смотрит на него с укоризной и возмущением, особенно теперь, когда всё чаще бывает в сознании, бывает самим собой. Но Гоуст видит его сияющие глаза, чувствует тепло кожи и готов на любые ворчания, если взамен получает это.
Пока Флорис работает, заходит врач. Гоуст догадывается, что он человек занятой, потому что появляется нечасто. Но раз в день всё же заглядывает. Приветствует их с тем самым прохладным, отстранённым видом, как это умеют только доктора.
— Добрый вечер, мистер МакТавиш. Как вы себя сегодня чувствуете?
Гоуст знает, хоть Джонни не говорил этого вслух, но он и так видит – доктор ему не по душе. И, честно говоря, он его не винит.
— В порядке, — отзывается Джонни.
— Отлично. — Тот кивает, открывая планшет и начиная что-то набирать. — Есть ли сильная боль или дискомфорт в районе швов?
Джонни отвечает коротко. Доктор отмечает это у себя.
— Боль в горле всё ещё сохраняется? Обычно к этому времени она идёт на спад, особенно когда пациент начинает есть и пить.
— С моим горлом всё в порядке, сэр.
— Прекрасно, — улыбается доктор, но улыбка эта скорее формальная. — Вы заметили какие-нибудь изменения в слухе?
Джонни ёрзает в постели, видно, что напрягается.
Раздражение закипает в груди у Гоуста. Он никогда не терпел косвенных вопросов, ходящих вокруг да около, а когда их используют в адрес Джонни – такое вовсе выводит из себя.
— К чему вы клоните? — резко произносит Саймон.
У доктора дёргается бровь от такого тона, но он не сбивается.
— Я к тому, что по мере восстановления когнитивных функций стало заметно, когда я или медсестра Флорис подходим с левой стороны, пациент чаще не реагируете на обращение.
— Я работаю со взрывчаткой, — бурчит Джонни, раздражённый. — Не в первый раз после задания слух подводит. Пройдёт.
— Это верно, — говорит врач, — порой потеря слуха носит временный характер. К сожалению, такие случаи обычно разрешаются в течение первых сорока восьми часов после происшествия. У вас этот срок уже давно прошёл. Сейчас сложно утверждать наверняка и без полноценной диагностики мы не можем говорить о степени повреждения, но, по моему мнению, вы перенесли серьёзную потерю слуха, особенно на левое ухо. Это, безусловно, связано с тем, что вы находились в непосредственной близости от эпицентра взрыва. Мне жаль, — добавляет он мягко. — Знаю, вы надеялись услышать другое.
Соуп моргает. Ещё раз. Сжимает и разжимает челюсть.
Доктор говорит сочувственно, но в какой-то приторно-сладкой манере – не так, как Флорис. Больше похоже на человека, который недавно прошёл тренинг по эмпатии.
— Разумеется, я назначу вам аудиометрию, чтобы точно установить степень, но, учитывая характер полученной вами травмы, с большой вероятностью можно говорить о так называемой сенсоневральной тугоухости, вызванной взрывной волной. Боюсь, это состояние необратимо.
Гоуст ждёт, что новость пронзит грудь, как пуля. Но этого не происходит.
Он чувствует так мало, что начинает больше переживать из-за собственной апатии, чем из-за новости как таковой.
«Это снова изменит всю жизнь Джонни», — думает Саймон.
Соуп никогда больше не сможет слышать так, как раньше. Никогда не будет настолько самостоятельным, настолько элитным бойцом. Гоуст должен быть потрясён.
Но это ничего не меняет. Не по-настоящему. С того самого момента, как произошёл взрыв, жизнь Соупа, какой она была, закончилась. Он теперь хрупкий, ослабленный, прикованный к койке, и ему понадобится сиделка. Это просто ещё одна карта в дерьмовой раздаче.
Всё уже не будет как раньше. Но в их прежней жизни, несмотря на все её положительные стороны, была своя доля несчастий. Может быть, это не утрата, а обмен. Больше не будет непогрешимого чувства долга, но не будет и многочасовых засад в глуши. Не будет ночей на стрельбище, но и никаких безвкусных ИРП.
Правда в том, что Гоуст готов вынести всё, пока Джонни рядом. Готов на всё, лишь бы Джонни был жив. Ему никогда и не нужно было большего. Теперь он это понимает.
Джонни принимает новость с куда меньшей покорностью.
Его лицо искажено кислой гримасой. Шрам у виска натягивается.
— В зависимости от результатов аудиометрии, возможно, вам потребуется кохлеарная имплантация. Это не панацея, но может помочь. Мы также можем направить вас в отличную группу поддержки для глухих…
— Я не глухой, — сквозь зубы отвечает Соуп. — Я прекрасно слышу.
Доктор и Флорис переглядываются.
— Я понимаю, что это тяжело, мистер МакТавиш. Но прошу помнить, что у вас есть варианты, которые помогут в восстановлении.
— Я сказал, со мной всё в порядке! Вы что, не слышали? — Джонни упрям, абсолютно и бесповоротно, и все в комнате это понимают.
Следует ворох бессмысленных проверок с новыми врачами и камертоном, но диагноз ясен. Полная глухота на левое ухо.
Врачи объясняют это более техническими терминами, но Гоуст почти не слушает.
У Джонни сжаты челюсти, пальцы стиснуты так сильно, как он только может, а может он немного. Глаза блестят от слёз.
Гоуст чувствует тошноту от накатившего горя. Он наблюдает, как каждое мышечное волокно на лице Джонни искажается, как кадык поднимается и застревает высоко в горле. Саймон видит, как на глаза наворачиваются первые слёзы, видит, как Соуп борется с этим изо всех сил, зная, что всё равно проиграет битву. Он всё равно заплачет, и не услышит, как учащается пульс из-за звука кардиомонитора.
Гоуст понимает, что Джонни до сих пор верил, что вернётся. Что всё заживёт, всё восстановится, и он снова станет собой.
Может, дело в простом упрямстве. Но Соуп правда думал, что это ещё не конец.
Гоуст замирает. Он не знает, что делать, не знает, чего Джонни от него ждёт. Он никогда не видел его таким. И это пугает до чёртиков.
— Мистер МакТавиш, вы хотите остаться один? Или нам остаться с вами?
Она так осторожна. Гоуст сразу понимает – этот вопрос медсестра задавала тысячу раз тысячам разных людей.
Джонни всхлипывает влажно, с надрывом. Пытается что-то сказать, но из горла вырывается только хриплый, ломающийся всхлип. Флорис принимает это за ответ.
Они с доктором выходят, а Гоуст остаётся. Остаётся слушать худший звук, который когда-либо слышал в своей жизни.
Он хотел бы оказаться сейчас где-то не здесь и при этом отчаянно благодарен за то, что вообще имеет право быть рядом.
— Джонни, — Саймон старается говорить достаточно громко. — Хочешь, чтобы я ушёл?
Ответа нет – только слабое движение. Джонни тянет руку через край кровати, насколько может, слабо шевеля пальцами в сторону Гоуста.
Саймон сжимает эту руку крепче, чем, возможно, следовало бы.
— Ты справишься, — говорит Райли.
И надеется, что это правда. Он сделает так, чтобы это стало правдой.
Проходит мучительный час, прежде чем Соуп немного успокаивается.
Гоуст протягивает ему салфетку, чтобы тот мог вытереть мокрое лицо, и сам пытается осторожно помочь, прежде чем МакТавиш отмахивается от него. Настоящий упрямец.
Голос снова ровный, хотя глаза красные и опухшие.
Гоуст хочет отказаться, остаться вопреки, но не станет отбирать у него это право.
Джонни действительно выглядит чуть увереннее. Ну, насколько это возможно. Саймон ему верит.
У него появляется дурацкое желание стереть слёзы с лица Джонни большим пальцем так же, как он водил им по его ладони, пока тот плакал. Но вряд ли тому будет приятно. И, если честно, Гоуст не уверен, что вообще осмелился бы.
Здесь особо нечего делать. Больница – унылое место, как и положено. Всё приглушённое, стерильное, будто нарочно.
Неудивительно, что люди терпеть не могут больницы.
Саймон идёт в кафетерий, берёт первый попавшийся сэндвич, даже не глядя на состав. Берёт пудинг с изюмом для Джонни. Не то чтобы ему положено таскать тому сладости, но от этого никто не умрёт.
Богу известно, как ему сейчас не хватает хоть капли чего-то хорошего.
Саймон начинает бесцельно слоняться по зданию.
Пару раз катается на лифте, исследует этажи, где, как он надеется, его не остановит охрана.
Когда он в третий раз обходит холл, с карманами, набитыми перекусом, его взгляд цепляется за магазин для посетителей.
Здесь мягких игрушек куда больше, чем Гоуст ожидал. Чувствуешь себя, будто зашёл в чёртов Хэмлиодин из известнейших в мире магазинов игрушек.
Гоуст думает взять открытку и цветы, если те не завянут слишком быстро в сухом воздухе палаты, но его взгляд цепляется за медвежонка в клетчатой пижаме.
Коричневый, мягкий, с плюшевым сердцем в лапах. На груди белыми нитками вышито: «Скорейшего мишкоздоравления».
Игрушка стоит, как крыло от истребителя. Тридцать фунтов, чтоб их.
Девушка на кассе выглядит слишком жизнерадостной для человека, который весь день пробивает покупки встревоженным родным. Её улыбка чуть ли не слепит.
— О, хороший выбор! Он всегда был моим любимцем, такая милая малютка.
Исторически сложилось так, что Гоусту никогда не нужно было определение для того, кем Джонни для него является.
Он просто Соуп. Его место и важность не требуют слов. Но каждый раз, когда какой-нибудь гражданский задаёт этот вопрос, Гоуст не знает, что ответить.
— Другу, — говорит Саймон в итоге.
Когда он решает, что прошло достаточно времени и замечает, что солнце уже село – об этом напоминает редкое окно в коридоре, – он направляется обратно в палату Джонни.
По пути заглядывает в часовню.
Он не задерживается на долго. Прийти с едой в дом Божий, наверное, и правда немного кощунственно. Но Саймон хочет поблагодарить.
Гоуст садится на ту же скамью, на то же место, и достаёт из пакета купленную в лавке Библию, которую выбрал сам. Скромная, неприметная. Обложка синяя, как обивка скамьи, на которой он впервые молился. Ну может, не впервые в жизни.
Но эта молитва была самая важная и первая, которая, казалось, была услышана.
Помня о времени, Саймон читает только начало. Это всего лишь первый шаг из многих. Спешить некуда.
Когда Гоуст возвращается, Джонни спит. Синяки у него под глазами такие тёмные и глубокие, что больно смотреть. Но Гоуст смотрит. Смотрит, пока Джонни не просыпается. И тогда он протягивает ему купленный пудинг и снова смотрит, пока тот ест. Они едят вместе, притихнув, чтобы Флорис их не заметила. Гоуст отпускает шутку, и они смеются, как дети.
Джонни отправляется спать как положено после того, как велит Гоусту воспользоваться душем. Саймон подчиняется и, закончив, возвращается в палату к своему креслу. Он смотрит на Джонни, даже когда открывает Библию и читает слова, которые уже знает.
И поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светили над землёю, и чтобы управляли днём и ночью, и отделяли свет от тьмы. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро…
На следующий день Джонни получает дополнительные разъяснения по поводу предстоящей выписки, теперь он уже не так часто что-то забывает. Его семья прри этом присутствует, что и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что новости тяжёлые, чёрт побери. Плохо, потому что с Элейн в комнате доктор больше не смотрит на Гоуста с ожиданием, будто тот опекун Джонни. И это задевает сильнее, чем он готов признать.
Ему сообщают, что потребуется длительная реабилитация в учреждении, способном справиться с его состоянием. Формулировка звучит чуть деликатнее, но суть та же. Он не может помочь. Не так, как нужно, по крайней мере сейчас. Это не упрёк, просто факт. Но легче от этого не становится.
Джонни тоже не в восторге. Два месяца в клинике – тяжёлое испытание. Осторожно поднимают вопрос о возможной кохлеарной имплантации, но Джонни сразу пресекает разговор, как и любые упоминания о необходимости учить язык жестов. Он говорит, что как-нибудь справится, и Гоуст понимает, что за этим скрыто нежелание признать сам факт того, что с ним вообще что-то не так.
А потом идут разговоры о лекарствах, терапиях, стратегии преодоления, группах поддержки. Соуп, вероятно, предпочёл бы снова впасть в кому, чем столкнуться со всем этим. Он не говорит этого вслух, не при враче, но это написано у него на лице. Это тот самый взгляд, что появлялся у него, когда Прайс приказывал отступать.
А потом доктор добирается до самого ужасного пункта – запрета на алкоголь. Джонни кажется, что с него хватит.
Движение выходит резким и почти взрывным настолько, что всех ошарашивает. Ошарашило бы и Гоуста, если бы он не узнал предпосылки в напряжении в шее и скрежете зубов. Соуп резко вскидывает руку и с размаху задевает прикроватный столик на колёсах. Всё с него летит к чёрту, хоть там и были в основном остатки обеда его семьи да пара открыток с пожеланиями.
— Джон! — отец МакТавиша в равной степени потрясён и смущён. Лотти и мать тут же начинают суетиться, отец принимается собирать с пола мусор, а Клэр быстро уводит Вайолет из палаты. Доктор с Флорис, впрочем, остаются спокойны, как будто всё идёт по плану.
Гоуст не винит его за вспышку. Если бы его обязали завязать, он, возможно, натворил бы и похуже.
Медсестра Флорис поворачивается к родителям Джонни и пытается сгладить ситуацию:
— Приступы гнева – обычное явление для пациентов с такими травмами. Тем, кто пережил черепно-мозговую, порой требуется много времени, чтобы научиться контролировать эмоции.
— Нет, — Гоуст невольно усмехается. — Это просто Джонни. — Соуп всегда был таким. Сейчас он злится на весь мир, наносит удар за ударом, и всё это меньше чем через месяц после того, как едва не умер. Саймон любит его больше всего на свете. — Дайте ему покурить, и всё наладится.
Флорис бросает на Гоуста странный взгляд.
— Курить ему тоже крайне не рекомендуется. Никотин может значительно замедлить восстановление.
Джонни ругается, громко, с отчаянием, закрыв лицо руками.
— Тогда, пожалуй, лучше прикрутить стулья к полу.
Каким бы медсёстрам не достанется Джонни в клинике, им предстоит не сладкая работа. Пережить все его жалобы и нытьё – задача не из лёгких, даже для Гоуста, который, между прочим, половину своей жизни имел дело с террористами.
С другой стороны, у Флорис вроде получается. Может, Саймон их недооценивает.
После ухода врача все снова возвращаются к режиму «по двое в палате». Флорис сочувственно, но твёрдо на этом настаивает. Гоуст и Элейн выходят, оставляя Клэр и Лотти выслушивать бесконечные жалобы Джонни, пока его отец уходит пройтись по коридору.
— Полагаю, ты скоро вернёшься, — говорит Элейн, пока Гоуст выбирает шоколадный батончик в автомате с закусками.
— Вернусь? — переспрашивает Саймон.
Элейн хмурится, сбитая с толку.
— Кажется, я об этом не думал, — произносит Гоуст. Хотя правильнее было бы сказать: предпочёл не думать. Это уголок в его голове, к которому больно прикасаться. Возвращаться без Джонни к тишине, войне и холоду, без света, который мог бы его разбудить, немыслимо.
Элейн смотрит на него внимательно, оценивающе. Джонни рассказывал о матери целую кучу всего, но он не упоминал самого поразительного – этого цепкого, орлиного взгляда, из которого сразу ясно: она знает больше него. Может, больше их всех.
Господи, чего он только не хочет. Он хочет больше никогда не терять Джонни. Хочет, чтобы Соуп был в безопасности, чтобы он был счастлив, и чтобы это было его заслугой. Хочет, чтобы Джонни продолжал быть той же занозой в заднице, какой был с самого начала. Чтобы сводил его с ума своими глупыми подколками, нытьём и шутками. И чтобы это происходило каждый божий день до конца жизни.
Судя по блеску в глазах Элейн, это правильный ответ.
— Слушай внимательно, парень. Решать, конечно, вам двоим, но у Джона есть старый дом, он должен достаться ему по линии отца. Не знаю точно, что там между тобой и моим сыном происходит, но ты не отходишь от его койки уже сколько времени? И до этого заботился о нём не меньше.
Гоуст не может не рассмеяться. Это радостный, смущённый смех. Господи, да она же даже не подозревает. Думает, что они трахаются. Наверное, уверена, что они прям настоящая милая парочка, а они ведь даже не целовались. Даже не говорили ни о чём таком.
Саймон и не думает её разубеждать. Правда прозвучала бы куда более нелепо, чем надуманное Элейн.
— Это его выбор и твой тоже. С домом хлопот будет выше крыши, но он ваш, если захотите.
Не может же быть всё так просто.
Элейн широко и ярко улыбается.
— Да. Уверена, — отвечает она, и Гоусту остаётся только радоваться, что хоть кто-то из них не сомневается.
Потом всё становится… сложно. Джонни, кажется, с пугающей ясностью начинает осознавать, сколько всего он потерял. Становится злее обычного, колким в каком-то чужом, непривычном ключе, но Гоуст терпит. После того, как он считал его мёртвым целую неделю, ментальная кожа Саймона точно становится толще. Особенно в вопросах бытового сволочизма, даже если Соуп изо всех сил старается быть настоящей занозой.
Саймон на него не сердится. У Джонни просто не было столько времени – ни в сознании, ни в забытие, ни вне себя – чтобы всё это переварить, как это уже сделал Гоуст. Так что остаток его пребывания в больнице перед следующим унылым этапом реабилитации проходит в бесконечных препирательствах, с которыми Гоуст прекрасно справляется. Он умеет.
Джонни занимается теми упражнениями, для которых в больнице есть оборудование, и ноет, язвит и ищет, куда можно уколоть. Очевидная как день защитная реакция. Соуп поскальзывается на пути в туалет и срывается из-за этого. У него ноет всё тело от попыток удержать чашку без дрожи, и это становится проблемой для любого, кто заходит к нему в палату в этот момент. Упрямый ублюдок изо всех сил старается разогнать всех от себя – намеренно или нет. Гоуст эту тактику знает. Даже слишком хорошо.
Гоуст чувствует, что его собственное спокойствие только усугубляет всё. Соуп ждёт реакции. Он разочарован в том, что не может нормально ходить, думать, быть собой и жаждет наказания, которое, как ему кажется, он заслужил.
«Это будет его самый тяжёлый урок», — думает Гоуст.
Джонни ждёт ударов. Гоуст в прошлом их не жалел: промах и замечание, ошибка и исправление, колкое слово и жёсткий ответ. Лейтенант всегда знал, как осадить. Но не сейчас. Не на этот раз.
Неудержимая сила встречает неподвижный объект. У них всегда так было. Но новые правила изматывают. И это видно.
В один из особенно тяжёлых вечеров Джонни, наконец, решает озвучить то, что между ними.
— Почему? — отзывается Гоуст, отмахиваясь. — У меня, слава богу, отпуск.
— Ты должен работать. Сидя тут с калекой – никому пользы не принесёшь.
— Это помогает тебе, — отвечает Саймон в замешательстве. Будто это не очевидно. Будто на всём свете может быть что-то более достойное его времени.
— Тут и без тебя народу хватает. Врачи, медсёстры, даже, мать их, уборщики. Этого, по-твоему, недостаточно? — Соуп сверлит взглядом белую доску с инструкциями по уходу, написанными аккуратным, витиеватым почерком. — И я буду получать помощь до конца своей жалкой гребаной жизни, не волнуйся. Ты зря тратишь своё время.
В словах Джонни нет ничего неожиданного. Просто Гоуст даже не знает, с чего начать.
— Я прикрою тебя. Всегда. Мы команда.
— Были командой, — он стискивает зубы, опускает взгляд на руки, лежащие на коленях. — Рано или поздно что-то такое всё равно бы случилось, — говорит Соуп. — Такая уж работа. Найдут кого-нибудь на моё место. Нет смысла тянуть.
«Упрямые ублюдки, — думает Гоуст. — Мы оба».
— Помнишь, как мы перед выездом поругались? — спрашивает Гоуст.
Уголок рта Джонни дёргается от злости и раздражения.
— Помню, — признаётся Соуп. Больше похоже на капитуляцию, чем на ответ.
— Ты тогда сказал, что думал обо мне… когда задумывался о том, чтобы уйти, — продолжает Гоуст. Чувствует он себя так, будто с него сдирают кожу. — Сказал, что не можешь представить себе этого без меня.
— Посыпь солью открытую рану, чего уж там, — огрызается Соуп, голос режет. Уже готовится к ссоре.
Гоуст вздыхает. Сдерживается. Злость тут не поможет.
— Я чувствовал то же. До сих пор чувствую. Но всё, к чему я прикасаюсь, разваливается, Джонни. Я не хотел тебя потерять.
— Ага, охренительно сработало, не так ли?
Саймон чувствует, как всё снова ускользает, как в тот первый раз. Он всё ещё не стал лучше в словах, в попытках показать свою уязвимость, но Гоуст – человек, который учится на ошибках. Бежать в этот раз некуда.
— В декабре мне сорок, — говорит он, и у Джонни резко захлопывается рот. — Меня всё равно скоро вынудят уйти. Так что, возможно, стоит хоть что-то из этого извлечь.
В палате по-прежнему слышен фоновый шум, но воздух между ними застывает, будто кто-то задержал дыхание.
— Если ты позволишь мне остаться, заняться чем-то дельным… сделаешь мне одолжение.
Острота в глазах Соупа начинает понемногу таять.
— Клянусь, — отвечает Гоуст и надеется, что это не звучит так отчаянно, как ощущается.
Соуп всё ещё его изучает, взгляд скачет с лица на лоб, на губы, обратно.
— У тебя что, нет жизни, к которой надо возвращаться?
Гоуст выдыхает с грустной усмешкой:
— Джонни, ты – всё, что у меня есть.
Гоуст пожимает плечами. Нет смысла приукрашивать. Соуп, похоже, и так всё понял. Он не выглядит удивлённым, просто снова смотрит в потолок. Джонни ковыряется в желе без особого интереса, а Гоуст возвращается к своему обычному занятию – смотрит на МакТавиша.
Соуп открывает рот, чтобы снова заговорить, и Гоуст чувствует облегчение. В последнее время Джонни стал говорить больше. Возвращается к себе. Начал снова огрызаться с медсёстрами – наверняка доводит их до белого каления, но Гоусту от этого только легче на сердце.
— Когда я сказал, что думал о тебе… я не имел в виду как о друге, — произносит Джонни, всё ещё не глядя на Саймона. Голос ровный, упрямый, но уставший.
Гоуст отвечает единственным, что у него есть – правдой.
— И это тебя не пугает? — Синие глаза всматриваются, сверлят.
— Нет, — говорит Гоуст. Чувствует, как всё нутро, горячее и беззащитное, будто выплеснулось между ними. — Меня это не пугает.
«Пожалуйста, — думает Гоуст. — Услышь меня».
Может, дело в той самой неприкрытой, отчаянной мольбе в голосе. А может, просто повезло. Но, чёрт подери, это срабатывает. Джонни буквально тает. Упрямое выражение на лице, конечно, никуда не девается: челюсть сжата, губы недовольно кривятся, но взгляд становятся мягче.
По какому-то молчаливому, интуитивному согласию они оба отворачиваются. Смотрят куда угодно, только не друг на друга. После всего сказанного и не сказанного на Джонни смотреть почти невозможно. Слишком больно. Но Гоуст жадный ублюдок. Время от времени он снова бросает взгляд на Джонни, на то, как тот ковыряется в желе, как дрожат пальцы, сжимающие пластиковую ложку.
Джонни тоже время от времени косится на Гоуста, по-своему такой же жадный. Гоуст тут же отводит взгляд, застуканный. И так по кругу. Глупый цикл стыда и какого-то детского трепета, как будто их вот-вот отругают за то, что рано открыли рождественские подарки.
На четвёртый раз, когда Саймон позволяет себе задержать взгляд на розоватом румянце на шее Джонни, он тут же ощущает, как взгляд Соупа обжигает плечо, у Джонни кончается терпение. Он резко усмехается и проводит рукой по лицу, как будто хочет стереть всё лишнее.
— Что мы вообще творим, — спрашивает он.
Гоуст не знает, что ответить. У него никогда в жизни не было ничего похожего. Даже близко. Это делает его идиотом.
— Понятия не имею, — произносит Саймон. И в этом есть что-то смешное. Жалкое, но смешное.
Соуп сердцеед, хоть и возмутился бы, услышав такое. У него была любовь. Его любили. Он любил. И ничего из этого сейчас не видно. Сейчас они как двое первоклашек, дёргающих друг друга за косички.
— А чем бы ты хотел заняться? — нарушает молчание Саймон.
Джонни бросает на него острый, дерзкий, полный желания взгляд.
Это заставляет Саймона рассмеяться по-настоящему, от души, впервые, может быть, за целую неделю. Ну и реплика.
— И часто такой подкат срабатывает?
Джонни пожимает плечами, улыбка добирается до глаз. Он чересчур горд собой и чертовски доволен.
— Не думаю, что тебе светит перепих до тех пор, пока ты не поправишься, Джонни.
Улыбка Соупа становится ещё мягче. Он выглядит усталым. Хотя, по правде, он почти всегда усталый, но сейчас это лёгкая, привычная усталость от позднего часа, а не от боли или потерь.
— Похоже, тебе придётся остаться тут, пока я снова не стану красавчиком.
— Я знаю. — Рука Джонни дрожит, кое-как ставит стаканчик от желе на прикроватный столик на колёсах, а потом поворачивается к Саймону и хлопает ладонью по матрасу. — Иди сюда.
— Абсолютно, — Джонни машет рукой, подавляя зевок.
— Мы вдвоём туда не поместимся.
— Последнее, что мне сейчас надо, это задеть провода, включить тревогу, выдернуть какую-нибудь трубку…
— Саймон, живо залезай ко мне.
— Нет, — отрезает Гоуст, жёстко. — Если тебе обнимашек захотелось подожди, пока тебя выпишут. У нас ещё будет время.
Как же странно говорить то, что окажется правдой.
Джонни не спорит, хоть и видно, что готов затеять ссору. Саймон это понимает. Он не единственный, кто этого хочет. Но ещё совсем недавно у Джонни было сломано тело и каша вместо мыслей, а Гоуст был уверен, что тот умрёт в этой постели. Они ждали уже так долго, Господь свидетель. Подождут ещё.
— Ты можешь… — начинает Джонни, но тут же обрывает себя. Выглядит чертовски серьёзно. Он в больнице не так уж давно, а уже заметно похудел, и кожа побледнела от того, что солнце к ней больше не прикасается. — Прости. Просто, кажется, я скучаю.
Слова будто даются с боем, рот кривится, как будто он пожалел об этом сразу же, как сказал.
Гоуст сдаётся. Бессильно смягчается. Он никогда не был тем, кто жаждет прикосновений, никогда не считал это нужным. Иногда Саймон даже забывает, что Джонни нужно чувствовать, держать в ладонях, чтобы поверить, что всё по-настоящему.
Он подтаскивает стул ближе со скрипом, что кажется неприлично громким в ночной тишине. Саймон приближается настолько, насколько позволяет койка. Ни миллиметра лишней дистанции. Берёт правую руку Джонни в обе свои и держит крепко.
Это странно. Если подумать по-настоящему, вдумчиво – Саймон, возможно, никогда в жизни не держал чью-то руку. Не по-настоящему. И сейчас это почти чересчур.
«Как люди вообще это делают?» — удивляется Гоуст.
Саймон чувствует пульс Джонни под пальцами. Шероховатость кожи. Каждую мозоль, каждую свежую ссадину.
Саймон замирает надолго, не решаясь шевельнуться. И даже когда побеждает его жадность – начинается всё медленно, осторожно, будто с отчаянным благоговением. Он большим пальцем проводит по выступу суставов. Чувствует изгиб пальца, знающего спусковой крючок. Запоминает, как их кожа цепляется друг за друга. Каждый подрагивающий нерв, каждый толчок крови.
Саймон с короткой, безумной ясностью радуется, что не его подключили к кардиомонитору, а потом ловит себя на мысли, сколько ещё выдержит его уставшее сердце, прежде чем сдастся окончательно.
Гоуст не знает, сколько просидел так, сжимая руку Джонни. Может, час. Может, больше. Джонни в основном позволяет ему быть жадным, только изредка шевелит пальцем или мягко сжимает в ответ, довольный, как кот.
И только когда Саймон, сам не осознавая, подносит эту руку к губам, Соуп резко дёргается. Гоуст замирает, холод пробегает по спине. Он поднимает взгляд впервые с тех пор, как взял Джонни за руку.
Почти вся голубизна исчезла из его глаз из-за расширенных зрачков, а на щеках пятна румянца. Саймон уже готов отдёрнуть руку, но Джонни не позволяет. Он проводит большим пальцем по зазубренному шраму на его губе. Как будто успокаивает пугливое животное.
Гоуст тает под этим прикосновением. Позволяет Джонни скользить пальцами по ямочке на щеке, по подбородку, по линии челюсти. Позволяет ему чувствовать.
В итоге они находят компромисс. Соуп сдвигается на самый край кровати, а Саймон устраивает голову в сгибе его плеча. Рука Джонни всё ещё вяло скользит по его лицу, рисует линии – будто наощупь хочет запомнить.
Саймон зарывается носом в тепло. Слышит пульс. Чувствует запах кожи.
— Правда? — отзывается Джонни, больше шёпотом, чем всерьёз спрашивает.
— Ну так помой меня, сестричка Райли.
Он только фыркает, дыхание становится глубже, медленнее.
Позже он поймёт, что это была шутка. Но сейчас всё звучит логично. Джонни просит, а Саймон отвечает.
Решение переехать в Шотландию даётся Саймону легко. Гоуст не хочет разлучать Джонни с его семьёй, да и дом, и та жизнь, что ждёт их там, не то, чем он готов так просто пожертвовать. Поблизости есть хорошая клиника, где Соуп сможет пройти первые месяцы реабилитации, а дорога туда не такая уж и долгая. Он сможет навещать Соупа так часто, как только захочет, а заодно подготовит их дом, получая при этом пенсию. План что надо.
Гоуст, впрочем, понимает, что Джонни осознает всё это не скоро. Ещё недавно он едва соображал, где находится. Его карьера, физическая форма – всё, что он знал и умел, ускользнуло от него.
Они сидят, прижавшись друг к другу, в больничной кровати Соупа, в ночь перед выпиской, когда Джонни вдруг говорит вслух то, о чём думает:
— Что мы будем делать, когда я закончу терапию?
— Ну, — отвечает Гоуст, — врачи говорят, что это может занять годы. Тебе ещё рано об этом волноваться.
— Нет, я имею в виду… клинику. Пребывание в стационаре. Когда я оттуда вернусь, что мы будем делать? — голос у Джонни тихий, испуганный. Взгляд устремлён в сторону телевизора в углу палаты, но Гоуст видит, что он его вовсе не смотрит. Весь с головой в своих мыслях, пытается составить план, предусмотреть всё, даже не имея никакой информации.
Ответить сложно. Саймон, как и Джонни, понятия не имеет. Но Соуп, как и всегда, ждёт от него указаний, и Гоуст не собирается бросать его сейчас.
— Дел хватит, — говорит лейтенант. — Я позабочусь о доме, займу себя чем-нибудь, пока ты будешь восстанавливаться. Твоя мама сказала, что это настоящая дыра, думаю работа над домом займёт немало времени.
— Вот об этом я и говорю. Я не могу… — Джонни смотрит на свои ладони. Мозоли стёрлись за время, что он провёл в мягкой постели. — Я не могу ничего строить, не могу бегать, не могу выполнять упражнения...
Внезапно МакТавиш становится грустным и будто съёживается. Словно напуганный мальчик. Саймон задаётся вопросом, так ли он выглядел, когда впервые отправился на военные сборы, покинув дом, чтобы найти новое место.
— Это не одиночная миссия, Джонни. Я прикрою тебя. Таков уговор, да? — говорит Гоуст.
Но Джонни не выглядит обнадёженным. Скорее наоборот.
— У меня даже хобби никакого нет, Саймон.
— Помнишь ты вырезал для меня маску? Да и рисуешь хорошо.
Соуп бросает на Гоуста уничтожающий взгляд и поднимает дрожащие руки, чтобы наглядно доказать, насколько это плохой аргумент.
— Ладно, плохие примеры. Но ты что-нибудь найдёшь, — и тут Гоуста внезапно накрывает: у него самого ведь тоже никаких хобби нет. — Слушай, мы можем… вместе что-нибудь найти, а? Займёмся всем, чем занимаются на пенсии старые пердуны.
— Типа кроссвордов? Или наблюдения за птицами?
— Неплохая идея, кстати. Может, боулинг?
И, наконец, это приносит результат – Джонни смеётся.
— Я с трудом чашку поднять могу, придурок.
— Так это не проблема, — ухмыляется Гоуст. — Для таких, как ты, там есть специальные бамперы.
— Они для детей! — Соуп со всей силы хлопает Саймона по плечу.
Райли удивляется. Джонни уже крепчает. Удар-то был приличный, может, даже синяк останется. Они на какое-то время погружаются в уютное молчание, хоть Гоуст и видит, что в голове Джонни всё ещё крутятся мысли.
Саймон знает, что, скорее всего, не подберёт таких слов, которые заставят Джонни прекратить изводить себя. Но попытаться всё равно стоит.
— Звучит опасно, — ёрничает Соуп.
— Осторожнее, — предупреждает Гоуст. — У нас ведь участок приличный, да? Я хочу там полосу сделать. Тренировочную. Это же не так сложно, в конце концов. Уверен, что даже для твоей ленивой задницы найдётся задание. А то с ума ведь сойдёшь без нормальной нагрузки.
— О, я могу придумать кучу тренировок, которыми мы можем заняться, — хищно ухмыляется Соуп.
— Секс не так уж много калорий сжигает, Джонни.
— Зависит от того, как им занимаешься.
— Ну хорошо. Значит, будет и спальня, и полоса. Чем больше, тем веселее.
Джонни криво ухмыляется. Это знакомый озорной оскал. Тот самый из-за которого в уголках глаз собираются насмешливые морщинки.
Саймон чувствует, как в груди разливается тепло. Будет трудно остаться без команды, без тех, кого он тренировал, кого оберегал в поле. Но впервые за всё это время Райли думает, что новое дело будет лучше. Проще. Не в смысле лёгкости, а в смысле того облегчения, которое оно принесёт вместе с целью и смыслом. Теперь они команда из двух человек. Больше никаких разведок, никаких сбитых локтей от часов лежания ничком на крышах. Больше никаких вертолётов, никаких "хаммеров".
В отсутствии точек сбора и армейских пайков Гоусту придётся научиться готовить. Он не сомневается, что практики будет много, ведь у Джонни аппетит ещё тот. Мысль об этом греет. Соуп очень щепетилен в отношении своего тела и, несомненно, будет работать в поте лица на их полосе препятствий, соревнуясь с самим собой, но теперь они могут и побаловать себя. Гоуст представляет, как Джонни будет выглядеть с мягкостью на боках, с запасом жирка под кожей – живым, зримым доказательством того, что он, Саймон, обеспечивает его всем, в чём тот нуждается.
Щека Джонни, прижимающаяся к груди Гоуста, горячая. Саймон невольно думает, каким жаром она будет пылать, когда они наконец окажутся в нормальной двуспальной кровати, согретые до самого нутра.
Джонни любит снег. Любит свежий холод. И он получит его. Гоуст будет возить его на север каждый год – хоть раз, хоть два, хоть сколько угодно. Но их дом… их дом всегда будет тёплым. Тёплым от огня. От любви. От Саймона.
Гоусту тоже страшно. Всё так, как говорил Джонни: армия – это всё, что он знал. Обязательный отпуск всегда давался тяжело, с каждым днём он чувствовал себя всё меньше собой, находясь далеко от Херефорда. Но тогда Саймон был один. Теперь нет. Полный комплект, готовый к действию. Браво 7-1 под прямым командованием Браво 0-7. Параметры миссии неясны. Цель… Что ж, они придумают её по ходу дела.
Минуты идут, а Гоуст не чувствует, как засыпает. И слава богу. Впереди целая жизнь, полная таких вот вечеров, таких вот ночей в постели с Джонни. Саймон готов захлебнуться в этом счастье.
— Думаешь, этого хватит? — тихо произносит Джонни.
Гоуст знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что на самом деле он спрашивает: «Ты уверен, что не устанешь от меня? Что я не стану чем-то, о чём ты пожалеешь, кем-то, кого возненавидишь?»
Джонни спрашивает, будет ли Гоусту этого достаточно.
На этот вопрос Саймон может ответить. Он чувствует абсолютную уверенность.
Джонни улыбается. На его лице чистейшее облегчение.
Когда приходит время выписки, Саймон сам не знает, что чувствует. Но он чертовски рад, что наконец-то выберется отсюда – это точно. Такое ощущение, будто он прожил в этой больнице целую жизнь. Он искренне счастлив за Джонни, который рвётся наружу, хочет хоть какого-то прогресса, хоть чего-то, что будет похоже на нормальность, или хотя бы то, что теперь будет ею считаться. Но в то же время… всё как-то слишком рано. Саймон, пускай это и нелепо, боится, что всё так поспешно, что Джонни ещё следовало бы полежать в больнице.
Элейн говорит, что Саймон курица-наседка. Ему это, конечно, не нравится. Но по её лицу видно – мать Джонни довольна, что он такой.
— С тобой Джон в надёжных руках.
— Хороший мальчик, — довольно хмыкает Элейн.
Семья МакТавишей не расходится до тех пора, пока Джонни не вывозят на улицу в кресле, которым управляет Флорис. Она оказалась достаточно добра, чтобы проводить их лично. Соуп злится, конечно, на весь этот цирк, как он сам сказал. Многочисленные родственники осыпают его поцелуями и обнимают до тех пор, пока Джонни не становится красным, как помидор. Флорис помогает ему усесться на пассажирское сиденье взятой Гоустом напрокат машины.
Теперь Джонни целиком и полностью Саймона.
Синяки уже поблёкли. Волосы взъерошены после сестринских поддразниваний. Джонни выглядит как мечта. Гоуст не может не улыбнуться.
— Готов отправиться домой, горец?
— Я из Глазго, — бурчит Джонни.
— А, да это ж всё одно и то же, разве нет?
Удар приходится точно в плечо – крепкий, весомый.
— Самое время научиться. Теперь Шотландия твоя страна.
Дорога – сущий кошмар. Всё время льёт как из ведра. Десять часов в седане, и Саймону уже не разогнуть ноги, так что он точно знает – Джонни приходится ещё хуже. Но Соуп ведь настоящий солдат, почти не жалуется. А когда они заезжают на заправку, и Гоуст покупает для него «Айрн-Брю»* , тот затихает часа на два, не меньше.
Позже Джонни ещё и засыпает. Наверняка шея потом отвалится, но Гоуст знает, МакТавишу нужен отдых, а ещё он, скорее всего, просто умирает от скуки, так что пусть себе дремлет. Сам Саймон украдкой поглядывает на него, хоть однажды и зазевается так, что чуть не съезжает с дороги.
До клиники они добираются аккурат к закрытию. Солнце садится, окрашивая небо в оранжевый и алый, Гоуст думает, что никогда в жизни не видел, чтобы парковка у медучреждения выглядела так красиво.
У входа их встречает помощница с инвалидным креслом, на которое Джонни отвечает только недовольным фырканьем. Она представляется и тут же отступает обратно в здание, оставляя им немного личного пространства. Жест приятный, хоть и немного формальный.
— Что, теперь даже попрощаться не хочешь? — бросает Джонни, прищурившись.
— Звучит чересчур драматично. Я же завтра приеду.
— В прямом. Завтра приеду навестить.
— До клиники час в одну сторону. Не будь идиотом.
Гоуст вообще-то ненавидел инвалидные кресла по определению, но сейчас оно даёт занятный ракурс. С высоты роста Саймона выражение лица у Джонни как у сбитого с толку терьера.
— Значит, наезжу кучу миль. Ничего страшного.
— Да нет, я… я просто… это ж сколько мороки ради меня… — Джонни неожиданно тушуется.
— Ну, пожалуй, это уже моё дело, да? — хмыкает Гоуст мягко и едва ли не в первый раз жалеет, что Соуп был таким чертовски упрямым. — Джонни, когда я сказал, что я с тобой, я это имел в виду, — говорит Саймон.
Соуп смотрит на него так, будто Гоуст сошёл с ума. Взгляд его ярких глаз скользит по лейтенанту, с ног до головы, по лицу, снова и снова, будто выискивает что-то. И, похоже, находит. Джонни вздыхает, едва сдерживая улыбку в уголках губ.
— Тогда тебе пора ехать, если не хочешь пропустить часы сна, благотворно влияющие на внешний вид.
— Это ты сейчас сказал, что я страшный?
В наступившей тишине Саймон вдруг понимает, что хочет поцеловать Джонни.
Он по привычке начинает душить это чувство, но потом внутренне вздрагивает.
Гоуст не может придумать ни одной причины.
Райли бережно касается дрожащей рукой подбородка Джонни и тянется к нему. Пробует его на вкус.
Поцелуй короткий. Это импульс, порыв. Заканчивается так же внезапно, как и начался. Джонни смотрит на Саймона так, будто снова получил сотрясение. Взгляд мутный, растерянный. И в то же время он выглядит в глазах Саймона подобно божественному откровению.
Гоуст смотрит на Джонни и видит перед собой всю оставшуюся жизнь. До него окончательно доходит, что он по уши в этом, и не знает, что делать дальше.
Последний раз, когда у Саймона было нечто большее, чем просто быстрый трах, был вечность назад. Гоуст даже имени случайного партнёра не помнит. Возможно, он тогда был под кайфом. А когда Саймон в последний раз делал что-то нежное и приятное? Что-то настоящее? Да делал ли вообще?
Джонни, который знает Гоуста как облупленного, как всегда, спасает его от самого себя. Он не просит слов. Что ещё можно сказать? Всё и так ясно. Об этом кричит каждая пройденная миля, об этом будет кричать каждый вбитый в старый дом гвоздь.
Когда Джонни ладонью обхватывает затылок лейтенанта и их носы сталкиваются нечаянно, Саймон видит его настоящим. Зрачки расширены, ресницы дрожат, дыхание сбито. Джонни тоже до чёртиков напуган.
Новое соприкосновение губ проходит точно удар тока, заставляя обоих одновременно выдохнуть. Гоуст чувствует сладкий вкус газировки, что Джонни пил по дороге. Это вызывает голод. Делает его глупым. Он проводит языком по губам Джонни, по зубам – влажно, неловко, отчаянно, с мольбой. А Джонни выдыхает так, будто этот воздух вырвали из самого его нутра.
Саймон хочет. До боли, до жара под рёбрами, до ломоты в пальцах. Так сильно, так остро.
Они могли бы делать это с самого начала. Он мог бы держать Соупа в своих руках раньше. Можно было обойтись без недомолвок и мучений. Сожаление затмевается пониманием, что сейчас Джонни здесь, с ним, в его руках, под его губами. Но Саймон жаден. Сейчас – это мало. Ему нужно всё. Всё, что ускользнуло. Всё, что не случилось. Он хочет вернуть всё, что не успел и забрать всё, что ещё впереди.
Саймон хочет его на той больничной койке, на этой промокшей стоянке, на кровати, что соберёт для них с Джонни. Хочет его в доме, что станет их крепостью. Хочет каждый день, каждую версию Джонни – злого, больного, счастливого, сонного, стареющего. Хочет быть рядом всегда.
Он безумно хочет, и этот голод будет гореть в нём вечно.
Звонок над дверью звякает, и Саймон возвращается к реальности. Частично.
Осознаёт, что на них смотрит медсестра. И всё равно тянется за ещё одним поцелуем, потому что может. И ещё одним. Когда он, наконец, отстраняется, напоследок прикусывает Джонни нижнюю губу, припухшую и покрасневшую.
Тихий жалобный выдох Джонни звучит как самый сладкий стон. Гоуст сожалеет, что этот звук ушёл в воздух, а не утонул в его горле, не проник в нутро, где ему самое место. Джонни выглядит так, будто если бы не кресло, то уже стоял бы на коленях.
Медсестра прочищает горло, и Джонни заливается краской ещё сильнее.
Саймон остаётся снаружи, у входа, и через стекло наблюдает, как Джонни катят прочь, он не уходит. Не раньше, чем Джонни бросает ему дерзкое, фирменное приветствие: два пальца к виску, словно вольный солдат, салютующий своему командиру.
Солнце почти село. Всю обратную дорогу Саймон чувствует, как пустота в груди и теле заполняется целым морем чувств.
Саймон и правда накручивает на этой арендованной машине километры.
Он навещает Джонни каждый день. Спина ноет, ноги сводит. Соуп говорит, что он рехнулся, по меньшей мере, десяток раз, и с мольбой просит, остаться дома хотя бы на один грёбаный день. Саймон велит ему отвалить.
— Хочешь, чтоб я ушёл – оттолкни, — дразнит Райли, пока Джонни тренируется на параллельных брусьях.
Получает за это строгий взгляд от медсестры, но Джонни в тот день бьёт собственный рекорд. Клюёт на приманку, как обычно.
Обедают они чаще всего вместе. Джонни жалуется на бурду, которую подают в клинике, так что Саймон каждый раз заезжает за чем-нибудь на заправке: сэндвич, какая-никакая закуска, баночка газировки, если повезёт. И почти всегда берёт «Айрн-Брю», хотя всё ещё не понимает, в чём кайф. Разок попробовал, пока Джонни был занят едой. Слишком сладко. Прямо-таки вызывает кариес одним глотком.
Иногда Джонни просит показать ему дом. Саймон, вообще-то, хотел сделать из этого сюрприз. Настоящее «Добро пожаловать домой». Но теперь он легко сдаётся, особенно когда речь касается желаний Джонни. Так что Гоуст начинает фотографировать всё, что успел сделать. И в этом есть что-то новое, неожиданное – иметь настоящую галерею снимков, фотографий жизни. По ночам, когда кровать кажется особенно холодной, Саймон листает их одну за другой: ободранные доски, ржавая сантехника. Развалюха, пустая и неказистая, становится домом, сотворённым его собственными руками.
Некоторые детали он умышленно опускает. Например, новый комод, старое кресло, фартук на кухне, с которыми предстоит ещё немало возни. Что-то ведь должно остаться тайной. Он хочет, чтобы это было подарком для Джонни.
Темы для разговоров у них не заканчиваются никогда. Саймон, хоть ему и стыдно признаться, втайне опасался, что вне армии, вдали от всего привычного, между ними может возникнуть тишина. Но это оказалось глупостью. У Джонни по-прежнему язык без костей.
— Та старушка в очках в черепаховой оправе, — поясняет Джонни.
Да, Саймон её знает. Именно из-за неё в комнате отдыха постоянно нет сливок к кофе.
— Она сказала, что может меня свести с кем-то.
Джонни запихивает в рот пригоршню чипсов и продолжает говорить, жуя:
— Ага. Сказала, её дочь недавно развелась. И фотку показала.
— Э-э, — он вытирает руки салфеткой, хотя на губе всё ещё блестит пятно от масла. — Не очень. Но зато богатая.
— Звучит как шанс. Ты согласен?
— Смотря, что она подарит. Я бы не отказался от «Порше». Входит в твой бюджет?
— Не-а. Но могу достать тебе ещё одну пачку, — Саймон делает паузу, берёт пустой пакет и с приподнятой бровью читает, — абердинской говядины. Последнее предложение.
Гоуст вдруг осознаёт, что он хочет впечатлить его. Хочет быть достойным. Хочет, чтобы Джонни гордился им.
Теперь они целуются каждый раз, перед тем как Саймон уходит. В целом, всё происходит примерно так же, как в тот первый раз: лениво, с наслаждением, будто вне времени. Обычно это приводит к тому, что медсестре Бейли приходится силой затаскивать Джонни обратно. Остальные пациенты возмущены донельзя, а МакТавишу от этого только веселее.
Саймону плевать, кто и что там думает. Если бы они знали Джонни, по-настоящему знали, они бы поступали так же.
А пока Райли скучает по нему до боли. Несмотря на то, что они видятся постоянно. Раньше у Саймона никогда не было финишной черты. Не было ничего, чего стоило бы ждать в конце командировки, не было причин вычёркивать дни в календаре, не было трепетного предвкушения в тишине будней. А теперь только это и есть.
Джонни рядом с ним, лежащий на диване, ничего не делающий. Целующийся, трахающийся, болтающий без остановки.
Саймон ждёт с таким нетерпением, что иногда не знает, куда себя деть. И Джонни смеётся над этим, дразнит, но Саймон знает – он такой же. Такой же жаждущий. Такой же нетерпеливый.
«Вот оно что, — думает Саймон. — Вот каково это – быть с тем, к кому хочется вернуться».
Два месяца тянутся долго для них обоих. Соуп учится заново ходить, а Гоуст создавать, а не разрушать. Учится держать в руках инструменты, а не оружие.
Саймон закончил работу над кухонным фартуком, починил сантехнику, справился с основными ремонтными работами, даже установил небольшой пандус у входной двери, потому что Джонни всё ещё держится неуверенно. Но он волнуется. Чертовски волнуется. Саймон видит каждый изъян в каждой доске, каждый перекос, каждый волнистый шов герметика. Он боится, что этого недостаточно. И тревожится всю последнюю неделю перед выпиской. Всю дорогу до клиники. Всю дорогу обратно.
Оказывается, зря. Потому что Джонни, увидев дом, просто онемел.
— Ты точно не нанимал бригаду?
— Неплохо? — Джонни закатывает глаза. — Да ты просто выпрашиваешь комплименты.
Саймон и правда немного выпрашивает. Но зря, потому что Джонни, с широко распахнутыми глазами, оглядывая всё, говорит своим молчанием больше, чем словами.
Они проходят по всему дому – хоть он и не велик. Соуп не пропускает ни единой детали: комментирует цвет полов, краску, случайный предмет мебели. Всё осматривает, всё трогает. Всё замечает.
Наконец, они доходят до спальни. Саймон, поддавшись неожиданному приступу щедрости, выложился за регулируемый матрас и теперь велит Джонни присесть, оценить.
За это получает в ответ хищную ухмылку.
— Я думал, мы будем тестировать, придурок.
— Просто скажи, — фыркает Саймон, — если он слишком мягкий, чтобы я мог его вернуть и забрать свои деньги.
— Не слишком мягкий. Я бы сказал, что он идеально твердый.
— Ты невыносим, тебе кто-нибудь вообще это говорил?
— Ага, пару раз говорили, — улыбка Джонни становится мягче.
Они замолкают. Саймон садится рядом, плечом к плечу. За окном тягучий, пасмурный день. Облака тяжёлые и серые наконец-то пролились дождём, тихо барабанящим по стеклу.
— Ты слышал про мужика, который оглох на левое ухо?
— Ну, и? — Саймон хмыкает, глядя, как топорщится выбившаяся прядь волос на лбу Джонни.
— Теперь у него всё на правом ходу.
Физиотерапия у Джонни почти всегда заканчивается одинаково – с болью и раздражением. По крайней мере, пока он не поест. А уж если после ужина его ещё и вымотать хорошенько в постели тогда и поговорить можно спокойно, без уколов и ворчания. Но бывают и другие дни. Такие, как сегодня.
Проблема в том, что терпения у Джонни совершенно нет. Всё то самообладание, вся сосредоточенность, что позволяли ему лежать на позиции сутками – как ветром сдуло. Теперь он живёт одним сиюминутным: хочу сейчас. Особенно по отношению к себе. Если не достигает какой-то цели, не выполняет норматив – воспринимает это слишком близко к сердцу. Чаще всего злится либо на себя, либо на ближайшее теплокровное существо. Которым, как правило, оказывается Саймон.
Начинается всё обычно с каприз, почти как детская истерика. Сегодня Соуп использует все любимые приёмы: отодвигает стул с таким скрежетом, что аж пол царапает, хлопает дверьми, а теперь ещё и смотрит на еду так, будто она его мать трахнула.
Гоуст руководил Джонни годами. Иногда этому нахалу просто нужен жёсткий окрик, как чересчур резвившемуся щенку. Соуп никогда бы не признался, но именно поэтому он так ценит Саймона. Он бы не стал уважать человека, о которого можно вытереть ноги, как о коврик.
С тех пор как они вернулись домой, это стало очевидно. Саймон сперва попробовал вариант помягче. Он думал, что так будет правильнее. Здоровее, что ли. И всё, чего он добился – Джонни смотрит на него так, будто его подменили. Так что теперь Саймон снова ворчит, упрямится, и вообще ведёт себя как обычно. Им обоим так, если честно, гораздо больше подходит.
— Что не так, Соуп? — это не столько вопрос, сколько приказ, требующий, чтобы МакТавиш разъяснил всё.
— Понятия не имею, о чём ты, — Джонни с яростью пережевывает кусок мяса.
— Позволь выразиться яснее. Ты ведёшь себя как придурок.
— Это я значит веду себя так, потому что не стал паинькой-домохозяйкой, как ты надеялся?
Гоуст едва не смеётся ему в лицо.
— Если ты всерьёз думал, что я ждал от тебя этого, то ты окончательно рехнулся.
— Тогда не делай такое лицо, когда я веду себя как придурок.
— Господи, да ты невыносим, — выдыхает Саймон.
Лицо у Джонни всё в пятнах от прилившей крови, распаленное злостью, которая не может найти выхода. Половина бед МакТавиша заключается в отсутствие цели, в которую можно выстрелить.
— Да просто скажи уже, в чём дело, — раздражённо продолжает Саймон. — Я же не смогу тебе помочь, если ты не скажешь, почему у тебя опять всё набекрень.
Соуп свирепо глядит на Гоуста.
— А с чего ты взял, что мне вообще нужна твоя помощь? Думаешь, я сам не справлюсь? Это моя жизнь, — голос у него низкий и злой. — Я могу делать с ней всё, что захочу. Разве не ты сам это говорил?
В плохие дни Джонни бывает жесток. Раньше такого не было. Но Гоуста это не пугает. Не ранит. Он не воспринимает это на свой счёт. Наоборот, в каком-то больном смысле, Саймон даже гордится этим. Потому что он единственный, кто может его выдержать. Точно так же, как Джонни единственный, кто может выдержать его.
Созданы друг для друга, чёрт бы их побрал.
— Мы больше так не делаем, дружище.
— Да ну? А напомни-ка мне, когда мы это решили?
— Когда твоя мама отдала мне ключи от этой дыры, и я чуть спину не сорвал, пока её в порядок приводил.
Джонни замолкает. Кто-нибудь другой мог бы подумать, что он сдался. Но Саймон знает его как свои пять пальцев. Это не поражение – это злость на самого себя. И Саймон, хоть и не сразу, но немного смягчается. Трудно оставаться злым, когда он всё ещё просыпается среди ночи в холодном поту с мыслями, что Джонни мёртв.
— Что на самом деле случилось, Джонни?
Долгая тишина. Желваки на челюсти Джонни ходят как заведённые.
— Я рассказал Бейли про полосу, — он царапает вилкой по тарелке. — Она сказала, что могут пройти годы, прежде чем я смогу по ней пробежать.
— Ну, я на это и рассчитываю, — отзывается Гоуст. — Она не будет готова ещё долго. С учётом если мы строим её нормально.
— Ты серьёзно думаешь, что на это уйдёт год? — Джонни фыркает с важным видом. — Да ладно тебе.
— Ты вообще понимаешь, какой она будет по размеру?
— Да сколько там дел-то. Пара досок, не Тадж-Махал же.
— Мы делаем её на века, Соуп. Халтуру я не терплю.
Как оказалось это было почти предсказание. Всё затянулось. Особенно с учётом того, что Джонни упёрся рогом в то, что должен делать половину работы, не меньше. А в его состоянии до плотника ему было, мягко говоря, далеко.
Они находят компромисс: тяжёлую работу берёт на себя Саймон, а Джонни занимается планированием. Шлифовку он тоже берёт на себя, хотя начиналось всё как шуточное задание, чтоб не маялся без дела, но быстро превратилось в самую серьёзную миссию в жизни. Вечер за вечером упрямый ублюдок сидит в мягкой траве за домом, сосредоточенный до одержимости, и шкурит доски с почти религиозным усердием.
Бейли говорит, что это отличная идея – движения несложные, работа повторяющаяся, и мышцы прорабатываются будь здоров. Руки Джонни, прежде обмякшие от бездействия, начинают снова наполняться силой. За этим приятно наблюдать.
Однажды Саймон застаёт его перед зеркалом. Джонни, не замечая, любуется собой. Гоуст чуть не расплакался.
Шлифовка досок занимает вечность, но со временем гора уменьшается. Когда последняя партия оказывается в сарае, готовая к сборке, Саймон замечает взгляд Джонни – тот самый, сосредоточенный и жаждущий – и на следующем сеансе терапии отводит Бейли в сторону, чтобы поговорить наедине.
Саймон спрашивает, как она думает, сможет ли Джонни снова заняться резьбой. Бейли явно хочет возразить, Гоуст это видит, но они находят компромисс: начать с пробкового дерева. Лёгкий и мягкий материал, возможность пораниться практически исключена.
Процесс резьбы в качестве терапии оказывается долгим, утомительным и почти бесконечным. Но со временем Джонни переходит к более прочным породам дерева. Он тратит сотни, может, тысячи часов, вытачивая детали как можно точнее, делая орнамент тоньше и изящнее. Бывают дни, когда он злится до крика – бесится от того, как пальцы не слушаются. Бывают испорченные заготовки, сломанные детали. Но чем дальше, тем реже эти дни случаются. И когда они начинают исчезать из их жизни, становятся исключением, Саймон чувствует себя до боли счастливым.
Райли видит, как Джонни становится лучше. Видит, как на его лице появляется лёгкость, спокойствие, когда фигурки из дерева начинают заполнять дом. Вскоре Саймон собирает ещё одну полку.
Когда Прайс и Газ заглядывают к ним на выходные в один из отпусков, они, конечно, издеваются. Говорят, что у них тут прямо арт-галерея.
Смеются. Джонни отмахивается, тоже смеётся. А вот Саймон запоминает. И носит это воспоминание с собой ещё очень, очень долго.
Со временем Джонни снова ложится под нож. Ему заменяют пластину, которую вставили вместо фрагмента черепа, удалённого ещё во время первой госпитализации. Не так уж травматично, слава богу, но этого достаточно, чтобы Джонни выбыл из строя на неделю-другую.
И именно тогда начинаются мигрени.
Они быстро становятся частью повседневности. Раз в две недели, если повезёт. Боль длится от нескольких часов до нескольких суток, и доктор говорит прямо: не похоже, что это скоро пройдёт. Просто ещё один удар по Джонни.
Никакой информации об этом нет, но Саймон выспрашивает у врачей, сам лезет в исследования, ищет. Они пробуют одно, другое, третье. Лёд немного помогает. Они перебирают лекарства, пока не находят что-то хоть отдалённо подходящее. Но лучше всего, как ни странно, помогает настоящая ванна с пеной, прямо как в Кошмаре на улице Вязов.
Гоуст однажды пытается устроить сценку в стиле Фредди Крюгера. Джонни не оценивает это по достоинству.
— Когда-нибудь ты всё равно над этим посмеёшься, — упрямо говорит Саймон.
— Очень сомневаюсь, — отзывается Джонни.
В ванной темно, вода горячая. Джонни просит помассировать ему плечи, и Саймон, хоть и не считает это своим талантом, всегда соглашается.
Сегодня день мигрени. И ещё тот самый день, когда Джонни просит, чтобы он остался. Не уходил. Такие дни Саймон любит больше. Пусть и заканчиваются они, как правило тем, что ему приходится переодеваться в сухое.
— Спасибо, — шепчет Джонни, стараясь не повышать голос. — Я, наверное, не говорю этого достаточно часто.
— Набрать ванну не так уж сложно.
— Я не про ванну, дубина, — в голосе что-то тянущее, будто лёгкая грусть. — Ты же понимаешь, о чём я.
— Не понимаю, — честно отвечает Саймон. Чёрт его знает, за что его благодарят.
Джонни раздражённо выдыхает, будто бесится от того, что его действительно заставляют проговорить всё вслух.
— Я про то, что ты здесь. Со мной. Заботишься обо мне несмотря на то, что я хромой идиот с раскуроченной башкой.
Саймон знал, что Джонни любит самокопанием заниматься, но, если он и правда думает, будто Саймон делает ему одолжение, – значит удар по голове был сильнее, чем врачи предполагали.
Райли фыркает и разворачивается к Соупу.
— Нет такого места, где бы я предпочёл быть вместо этого. Я думал, ты это знаешь. Конечно, я скучаю по службе, так же, как и ты, но это… — Саймон думает о старых часах с кукушкой на стене, от которой у него чуть сердце не выскакивает каждый раз, когда она пронзительно кричит. Думает о скрипучей половице с гвоздём, что торчит буквально на сантиметр, про этот гвоздь Джонни не перестаёт ему напоминать: мол, когда-нибудь они об него споткнутся и расшибут головы, и вот это будет конец. И тот чугунный сотейник в раковине, который Джонни должен был помыть ещё вчера, но продолжит его избегать до тех пор, пока Саймон не пригрозит, что не будет делать минет, пока тот не вычистит его до блеска.
— Я никогда не думал, что у меня что-то подобное будет.
Саймон опускает голову на плечо Джонни и вдыхает глубоко, уткнувшись во влажную кожу. Внезапно его охватывает отчаянное желание почувствовать тот отвратительный гель для душа, которым Джонни почему-то упорно пользуется. Конечно, тот сразу всё понимает. Кладёт широкую ладонь ему на шею, массирует сильно, точно зная, где затаилось напряжение.
— Ты мог бы сейчас быть в поле, — бормочет Джонни тихо с ноткой вины. Будто это он принял то решение. Будто это вообще было на его совести.
— А ты мог бы быть мёртв, — глухо отвечает Саймон, уткнувшись носом в изгиб трапеции – чуть меньше, чем раньше, но всё ещё крепкой. — Я думал, что ты умер.
Иногда он до сих пор так думает. Во снах. Эти ночи худшие. В эти ночи Гоуст просыпается обездвиженным, в липком поту, с ощущением будто в груди скрутили стальной трос.
Саймон поднимает голову и смотрит Джонни прямо в глаза, в упор, так, чтобы не осталось ни единого сомнения.
— Ты можешь хоть в подгузниках быть, я тебе зад вытирать буду. Главное, чтоб ты был жив. Только это мне нужно. Я никуда не денусь. А когда ты умрёшь от старости, я и тогда за тобой пойду.
Джонни снова улыбается. Наверное, это шутка про подгузники сработала. У него ведь юмор как у десятилетнего.
— Значит, ты теперь прилип ко мне как банный лист?
Джонни довольно хмыкает под нос. Взгляд лениво скользит по Саймону, то и дело задерживаясь на чём-то, что, судя по всему, заслуживало пристального внимания. Эти глаза всегда завораживали Саймона. Синие, как ледяная вода. Каждый раз этот взгляд пробирался под кожу, пронзал до самых костей.
— Ну… звучит не так уж плохо, — произносит он наконец.
— И не должно звучать. Если ты решишь меня выгнать, хрен тебе. Не получится.
— Это твой дом тоже. Мой и твой.
— Думаю, для этого даже слово есть.
— Умник, блин, — бурчит Джонни и быстро, по-своему грубовато, проводит большим пальцем по челюсти Гоуста. — А теперь ступай за парацетамолом.
Мигрень у Джонни проходит примерно за час. Иногда она длится сутками. Сплошной туман боли, который он однажды описал как бесконечную светошумовую. В такие дни МакТавиш почти не встаёт с кровати. Они даже купили плотные шторы, чтобы полностью отсечь раздражающий свет.
Но когда Соуп чувствует себя хоть немного лучше, он, как правило, лезет помогать. Сегодня один из таких дней. Джонни говорит, что может помочь с ужином. И это, конечно, хорошо. Саймон в целом любит его компанию. Но иногда ему хочется, чтобы тот просто отдохнул, а не гнался за нагрузкой, как обычно.
Они начинают готовить, когда солнце уже клонится к закату.
— Я займусь раковиной, — говорит Гоуст. — Раз уж тебе доверять это бесполезно. А ты начинай с овощей. Говядину я потом поджарю.
— Ты больше не можешь мне указывать, здоровяк. Ты мне партнёр, а не командир.
— Вот как? — Саймон вскидывает бровь. — Мы теперь партнёры?
Лейтенант, по правде, об этом не задумывался. В SAS они были Гоуст и Соуп. И вне армии тоже Гоуст и Соуп. Лучшая команда. Как вообще можно в одно слово уместить, что Джонни для него значит?
— Ну а что, «бойфренд» звучит как-то по-детски, тебе не кажется? — отвечает Джонни, ковыряя картошку. — А женатыми мы вроде пока не числимся.
Саймону, если уж начистоту, до брака дела нет. Его родителям он ни черта хорошего не принёс. По его мнению, это просто ещё один документ в стопке. Но Джонни был романтиком, хотя и не признавал этого, и приверженцем традиций в какой-то мере. Саймон знает, что если будет нужно, он безропотно встанет на своё здоровое колено и сделает предложение, ну или точно ответит уверенное «да», если Джонни это сделает.
— Не хочешь быть моей женушкой? — нарочито серьёзным тоном спрашивает Саймон.
В ответ Гоусту в лицо летит шкурка от лука.
— Ну и какая связь? — Джонни фыркает возмущённо.
— У меня мама старше отца, — сухо парирует Соуп.
— Ты хорошо готовишь. Следишь за порядком. Красавчик, к тому же.
Комплимент, как всегда, срабатывает.
— Думаешь, я красавчик, элти? — Джонни ухмыляется подобно голодной акуле.
— Даже не думай, — тут же отрезает Саймон. — Вытащишь свой член до того, как мы закончим с ужином, и я его отрежу.
— Ладно уж, святой боже. — Начинает всерьёз заниматься овощами, хоть и выглядит немного надувшимся. — Думал, ты говорил, что будешь любить меня, даже если от меня больше толку не будет.
— Буду. Но если мы сейчас не справимся с ужином, ты ляжешь спать на голодный желудок. А тебе это вряд ли понравится, да?
Джонни что-то бурчит в ответ, но не спорит. Похоже, голова всё-таки ещё побаливает – язык не так остёр, как обычно.
Когда Саймон заканчивает с чугунной сковородкой и аккуратно ставит её сохнуть на полотенце у края стола, он оборачивается.
Смотрит на Соупа. На своего партнёра.
Слово звучит странно. Незнакомо. Возможно, потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть.
У Гоуста бывают дни, когда ему хочется побыть одному. Он по-прежнему любит тишину. Иногда он становится особенно колючим: вздрагивает, когда Джонни касается его спины или целует в макушку. Соуп никогда не обижается.
Но в большинство дней Саймона переполняет желание прикоснуться. Оно так сильно, что аж ладони чешутся.
Саймон пересекает кухню, не скрывая шагов, чтобы Джонни не вздрогнул, и встаёт за его спиной. Кладёт руки на бёдра.
Гоуст каждый день удивляется, как хорошо они подходят друг к другу. Как он может прикасаться к чему-то настолько прекрасному и это не рассыпается под его пальцами.
Он закрывает глаза, уткнувшись носом в ухо Джонни. Где-то снаружи, в ночной тишине, перекликаются совы.
— Ты ведь знал, что мне тридцать шесть, да? — спрашивает Саймон.
Джонни улыбается, Саймон чувствует это в лёгком движении челюсти.
— Конечно знал, — Соуп замолкает на несколько секунд. — Но мне тогда это было нужно… Так что. Спасибо.
Саймон кладёт руку Джонни на затылок, ласково проводит большим пальцем, поглаживая нежную кожу за ухом.
Джонни берёт кусочек нарезанной морковки и, не оборачиваясь, подносит его к плечу, чтобы Саймон мог съесть прямо с руки.
— Ага. Ты просрочил прививку от столбняка на шесть лет, поступил на службу в двадцать, тогда тебе его и вкололи. Второй должен был быть в тридцать, если бы ты не был таким долбаным лоботрясом и вовремя сходил к медикам, — Джонни задирает голову и ухмыляется. — Ты не такой умный, как тебе кажется.
— Но не умнее меня, — Соуп расплывается в самодовольной улыбке.
— Не знаю, Джонни. Твой выбор партнёра довольно сомнителен.
— Я сделал отличный выбор, чёрт возьми, — бурно вскрикивает МакТавиш.
— Он немного ворчлив и излишне угрюм.
— А мне нравятся ворчуны и любители драмы.
— Тот ещё псих. Маску таскал лет пятнадцать, не меньше.
— Что я могу сказать, тайна – это сексуально.
— Да и смотреть особо не на что, если честно.
— На вкус и цвет, — Джонни ухмыляется так широко, что ямочки на щеках становятся особенно глубокими. Он выглядит настолько счастливым, что Саймону кажется, что он смотрит на сияющее солнце.
— Ты самый большой развратник из всех, кого я когда-либо встречал, Джонни.
— Ну, — Соуп пренебрежительно машет рукой, — раньше был. А теперь, видишь, остепенился. Стал совсем домашним.
— Ага, — Джонни подмигивает, — только для одного, — Джонни возвращается к приготовлению ужина. Его работа с ножом ужасна. Он был таким на кухне и до комы. Просто удивительно, как он может создавать самые красивые вещи с помощью одного лезвия и совершенно халтурить с помощью другого.
В этот час единственный источник света – старая лампа над кухонным столом из матового стекла с цветочными разводами. Джонни выбрал её на блошином рынке в соседнем городке, краснея до ушей, пока Саймон торговался с продавцом.
Свет ложится мягко – тёплый, розовато-жёлтый. Стекает по рубцу от шрама, освещает сосредоточенное лицо режущего перец Джонни. Он живой и настоящий. Иногда Гоусту кажется, что всё ему только снится.
— Я люблю тебя, — говорит Саймон.
Джонни замирает, откладывает нож. Он поворачивается, поднимает руки, бережно обхватывает ладонями лицо Саймона и целует. Целует нежно, мягко. Если бы Саймон мог прожить десять жизней подряд, ему бы это никогда не надоело. Ни в сотой. Ни в тысячной. В любое время, в любом месте он бы рвался обратно к этому моменту, чего бы это ни стоило.
Саймон вдыхает тёплое дыхание Джонни, цепляет его губу зубами, гладит по заросшим вискам. У него урчит в животе, ужин всё ещё не готов. Джонни с тихим смехом отстраняется, возвращаясь к плите.
Но Саймон ловит его за запястья, тянет обратно, целует снова. И снова. И снова.
Снова, даже когда Джонни уже не целует в ответ, а только от всей души смеётся. Саймон ловит его губы, впитывает этот смех в себя, ненасытный до дрожи.
Саймон отстраняется только тогда, когда слышит урчание в животе у самого Джонни. Но далеко не уходит. Просто кладёт подбородок Соупу на плечо, проводит пальцами по бёдрам, по груди, и позволяет ему вернуться к разделочной доске.
Позже, когда они уже сидят за столом, поедая тушёную говядину, приготовленную Джонни с боем и упорством, Соуп останавливает ложку на полпути к своей порции и ловит взгляд Саймона:
— Я тоже тебя люблю, — говорит Джонни.
Глаза у него синие, как ледяная вода в горной реке. На подбородке капля подливки. Стул Саймона со скрежетом отодвигается.
Еда остывает. Всё остальное уже не важно.
По воскресеньям Саймон ходит в церковь вместе с Джонни.
Маленькая церковь для маленького городка. Джонни, наверное, думает, что Саймон ходит с ним исключительно в режиме наседки и, в общем, в этом есть доля правды. Но дело не только в этом. Ему просто нравится быть рядом. Он до сих пор жаден до времени вместе.
Есть ещё одна причина. Самая главная. Благодарность в сердце Саймона.
Гоуст до сих пор не уверен, верит ли он в Бога. Если бы его спросили напрямую, он бы не назвал себя особенно верующим. Но лучше перестраховаться. Джонни об этом, конечно, никогда не узнает, иначе потом до конца жизни не отвяжется.
«Я заставил тебя поверить в Бога, а, Саймон?» — обязательно скажет что-то такое.
МакТавиш не молится перед едой, не ведёт себя благочестиво, если не считать воскресных проповедей и Библии, что лежит у них в комоде. Но всё это даёт ему какое-то спокойствие. Это спокойствие распространяется и на Саймона, а ещё походы в церковь невольно напоминают Райли о матери.
Главное – Гоуст не хочет рисковать. Обещание есть обещание. А если оно дано и на кону жизнь Джонни, значит оно не рушимо. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах.
Старушки из местной общины к Саймону пока не совсем привыкли, но Джонни обожают до потери пульса. Пекут ему пироги, печенье, говорят о нём, как будто он ангелочек с витража. Соуп прямо расцветает от такого внимания и наслаждается каждой минутой.
А Саймон… Саймон просто счастлив видеть, как его любят.
На полуночную мессу в этом году они не попадут, так что идут на более раннюю службу в канун Рождества. Элейн пригласила их в Глазго. Джонни не настаивал на том, чтобы провести Рождество с семьёй, однако Саймон не был против и согласился. Встреча с МакТавишами пошла бы на пользу обоим.
Они тесно устраиваются в форд. Саймон, в конце концов, сдался и купил себе старую развалюху. Гоуст бросает взгляд влево: Джонни сидит с рождественским пудингом на коленях, не решаясь положить его на заднее сиденье. Подарки для семьи лежат в багажнике.
Они договорились, что между собой обмениваться подарками не будут. Оба прекрасно знают, что это блеф. Подарок для Джонни Саймон спрятал на чердаке. И случайно нашёл свой там же.
Они оба умудрились выбрать одно и то же место для тайника.
За полгода Джонни снова набрал и мышц, и веса. Ирокез только что подбрит, борода чуть подросла. На нём старый свитер, который связала бабушка. Он ярко зелёный и просто ужасный, но Саймону от этого вида хочется улыбаться и улыбаться.
Он целует Джонни в висок. Когда-то Райли был совсем другим: закрытым, скупым на чувства. А теперь он нежный и растекающийся как сироп. Пускай только рядом с Соупом. Джонни сделал из него сентиментального дурака.
Прошло десять месяцев, а кажется – целая жизнь. Иногда Саймон скучает по прошлому. Стоит у кухонного окна, слышит в голове стрельбу, чувствует, как тело замирает в ожидании…
Но потом мимо проходит Джонни. Шлёпает по заднице, царапает пальцами затылок, перебирает светлые волосы, и прошлое исчезает, тает как мираж.
Саймону интересно, что сказали бы его сослуживцы, увидев его сейчас.
Страшный, смертоносный и опасный Гоуст приручён. Мягкий и ластящийся в руках хозяина.
Джон МакТавиш ужасно избаловал его.
Их встречают с восторгом. Те родственники, кто не смог прилететь к Джонни в госпиталь, теперь буквально обступают его, зацеловывают, расспрашивают, трогают за руки. Они искоса поглядывают на Гоуста. Огромный молчаливый мужик, которого Джонни притащил с собой, вызывает вопросы. Но один строгий взгляд от Элейн и все вопросы быстро отпадают.
Она же отводит Саймона в сторону, туда, где не так шумно, и встречает с по-настоящему тёплой улыбкой.
— Как там дом? — спрашивает мать Джонни. Хотя Саймон прекрасно понимает, что её интересует совсем другое.
— Вы были правы – состояние оказалось так себе. Потребовалось время, но я справился, — Саймон бросает взгляд на Джонни, утопающего в объятиях тётушек. — И он… Он держится молодцом.
Элейн светится. Сжимает его ладони в своих, не в силах сдержать радость.
— Я так счастлива за вас, Саймон.
— А я за себя, мэм, — тихо улыбается он.
— И без этой маски ты выглядишь хорошо.
От этого Саймон чувствует, как краснеет. Врать не станет – он всё ещё не привык. Не сказать, что ему комфортно показывать лицо, но больше не хочется содрать с себя кожу, когда это приходится делать. А это, наверное, уже прогресс.
— Джонни так проще. Он может читать по губам, — спокойно говорит Райли.
— Всегда о нём заботишься, — с нежностью замечает Элейн, как будто он вообще мог поступить иначе.
Ужин это целое событие. Саймон, пожалуй, никогда в жизни не ел настолько сытно. Хорошо, что МакТавиши, похоже, воспринимают огромные порции как комплимент, потому что он накладывает целых три тарелки рагу из солонины. От хаггиса он вежливо отказывается. Джонни, конечно, настаивает, что в один прекрасный день он его дожмёт.
Подарки припасены на Рождество, так что дети разбредаются кто куда, а взрослые располагаются в гостиной. Животы полны. Печени нагрузка дана. Всё как надо.
— Голова кругом не пошла? — шепчет Джонни Саймону на ухо тихо, чтобы семья не услышала. Хотя в этом доме и крик бы не помог – у МакТавишей все говорят одновременно, спорят, смеются, перебивают друг друга. Сплошной гвалт.
— Не так уж и плохо, — отвечает Саймон.
— А вот у меня уже кукушка свистит, — бурчит Джонни. — Все такие, блядь, любопытные.
— Насколько я понял, это вообще семейная черта.
— Я знаю, что они из лучших побуждений. Но всё равно. Жаль, что курить бросил. Хоть бы был повод выйти на улицу и подышать спокойно.
— Тут не поспоришь, — говорит Гоуст. Он-то человек выносливый, но ломка по никотину его реально добивает. Жвачка помогает, но не за этим столом – его уже проинформировали, что жевать в гостях невежливо.
— Никто тебя не заставлял бросать, между прочим, — ворчит Соуп. — Это ты сам, герой, решил.
— Это… полезно для здоровья, — обречённо бурчит Саймон.
— Господи, с каких это пор ты вообще заботишься о здоровье? — Джонни вздыхает и глубже вжимается в диван, явно чувствует себя вполне уютно, несмотря на ворчание. Мизинцем он поддевает бедро Саймона снизу, как будто невзначай, и оставляет его там. — Хочешь прикол?
Саймон чуть сдвигает ногу ближе, с болезненным вниманием отмечая каждую точку касания.
Это привлекает всё внимание Гоуста.
— Ты ж говорил, что в школе начал.
— На неделю. А потом бросил. А вот когда тебя увидел на перекурах… вот тогда снова начал. Просто хотел, чтобы был лишний повод подойти, наверное.
Гоуст чувствует, как внутри закручивается довольное, жгучее ощущение – что-то между гордостью и удивлением. Детский сад, а приятно.
— Да ну? Гробил себе лёгкие только чтоб глянуть на мой рот?
Джонни дёргается, сразу озирается, будто кто-то мог услышать. Уши горят.
— Я тебя умоляю, следи за языком. Если кто-то из детей это подхватит, мне же потом жить с этим вечно.
— Если кто и услышал бы нас, так это Вайолет, — Саймон прищуривается. — Она хитрая. Хорошо, что сейчас в другой комнате.
— Ты что, ведёшь учёт всех потенциальных противников?
— За ней с самого начала слежу. Она мой бумажник стащила где-то час назад.
— Святой боже, — Джонни ухмыляется, с преувеличенным изумлением. — Саймон Райли, ты размяк.
— Она умная, но со скрытностью, правда, беда.
Вайолет умная, в целом добрая, с головой на плечах. У неё светлое будущее. Но Саймон даёт ей насладиться победой и оставляет бумажник при ней ещё с полчаса, прежде чем идёт «забирать награбленное».
Саймон остаётся трезвым, чтобы вести машину, и дорога домой достаточно долгая, чтобы спина напомнила о себе болью. Возвращаются они почти под полночь. Саймон ворчит, что час уже не детский, а Джонни тут же называет его старпёром. Смелые слова для человека, который сам полдороги проспал с открытым ртом… Но Саймон щедрый и благородный, промолчит. У него же рождественское настроение.
Джонни настаивает на том, чтобы оставить бокал виски для Санты. Саймону кажется это полнейшим бредом, но утром он всё равно встаёт первым и выпивает бокал, поддерживая легенду.
Пока во рту ещё тепло от алкоголя готовит им нормальный, настоящий завтрак.
После того как они наелись до отвала и, не откладывая в долгий ящик, лениво потрахались у кухонной стойки, Джонни вдруг шмыгает за подарком. У Саймона от этого переворачивается всё внутри.
— Там ничего особенного, — говорит Джонни, протягивая коробку, завернутую как попало.
— Там ничего и не должно быть. Мы же договорились.
— Да ладно, мне нужно было тебе кое-что купить. Пустяк совсем.
Это бутылка бурбона топового сегмента, почти двадцатилетней выдержки. Саймон даже думать не хочет, сколько это стоило.
— А что, в этом году без ручных поделок? — спрашивает Райли, пытаясь утопить вопрос в шутке и отвлечься от того, как сильно ему сейчас хочется налить себе хоть глоток.
— Так я всё время тебе поделки делаю! Вот и подумал, что надо разнообразить.
— Ты правда так думал? — Джонни кивает на комнату, взгляд Саймона скользит по полкам, где среди медвежат торчат вороны, черепа, солдатики. Все те, что не продаются. Все те, что остались дома.
Саймон сглатывает, игнорируя ком в горле, встаёт и идёт за своим спрятанным подарком. Джонни, конечно же, тут же поднимает крик:
Когда он возвращается с коробкой в руках, а Джонни смотрит на него снизу вверх, смотрит нежно, но со следами наигранной обиды, ладони у Саймона уже влажные.
Наверное, это была плохая идея.
— Подарок, скорее всего, говно, — предупреждает Райли мрачно.
— Закрой хлебало. Тебе никто не говорил, что главное – внимание?
Саймон ценит жест. Но внутри всё тревожно гудит.
Этот подарок он продумывал дольше всего.
И всё равно беспокойство гложет. Слишком лично. Слишком необдуманно. Слишком рисково.
Джонни разворачивает упаковку. Больше полугода прошло с момента ранения, а он уже восстановил такую чёткость в пальцах, что Саймона это каждый раз поражает до самой глубины. Физиотерапевты тоже в восторге – по крайней мере, от мелкой моторики. С ходьбой пока не всё гладко, но это и не удивительно. Джонни взялся за восстановление с той же яростью, с какой вообще берётся за любое дело. Голодный до победы.
Бэйли как-то раз отвела Саймона в сторону и посоветовала время от времени пропускать занятия, чтобы дать телу передышку. Он тогда только усмехнулся. Ну ещё бы. Он сам по уши влюблён в эту неудержимость Джонни. Какой же боец ему всё-таки достался.
Каждый день Саймон благодарит Бога за это, пускай всё ещё и не особо верит в него.
Правда, отдых всё же навязал. Джонни сначала ворчал, был недоволен, но быстро сменил гнев на милость – особенно после того, как все выходные они провели в постели медленно и со вкусом занимаясь сексом.
Когда с упаковкой покончено, время будто замирает. Комната всё ещё залита тёплым светом от камина, но в воздухе, Саймону чудится, распространяется холод. Райли вспоминает, почему он терпеть не может дарить подарки. Подмышки у него взмокли, сердце подступает к горлу.
Джонни смотрит на подарок спокойно, даже слишком спокойно. Саймон чувствует, как тревога в нём растёт подобно буре на горизонте.
— Я знаю, ты говорил, что не хочешь, — начинает он, голос срывается. — Но я подумал…
Стыд медленно стекает вниз по затылку. Как это объяснить? Как сказать и не показаться поехавшим напрочь?
Он просто скучает. По треску в ухе, по шуткам, по закрытому каналу, по спокойствию, которое приходит, когда знаешь, что ты не один. Когда знаешь, что кто-то прикроет тебя с той же яростью, что и ты. Когда внутренний канал связи на двоих – личный язык, который объединяет.
Джонни проводит дрожащей ладонью по глянцевой обложке: "Британский язык жестов для чайников". Он молчит, но Саймон видит, что он услышал всё. И то, что было сказано, и то, что пряталось между строк.
— Мог бы просто купить мне рацию, — говорит Соуп наконец, улыбаясь уголком губ. — Было бы меньше возни.
— Ну а где в этом веселье? — усмехается Саймон.
На лице Джонни появляется слабая, почти хрупкая улыбка. Он чуть наклоняется к нему, опирается головой на плечо. Его щетина колит Саймону шею. Это хорошее, родное и приятное ощущение.
Джонни открывает книгу, сначала рассеянно, потом уже сосредоточенно. Листает, ищет.
Соуп медленно поднимает правую руку, прижимает пальцы к подбородку, а потом отводит ладонь вперёд и вниз.
Саймон берёт книгу у Джонни из рук и листает страницы до нужного места, а потом возвращает. Он выучил этот жест, как только купил книгу. Один палец к груди,
ладони поверх сердца, указательным точно постукивает в грудь Джонни.
Джонни издаёт тихий звук, будто в нём что-то треснуло, раскрылось. Обхватывает крепко, но бережно лицо Саймона ладонями. Саймон не может смотреть. Не может видеть то, что Джонни не прячет, чем так открыто делится. Всё ещё не привык. Райли закрывает глаза и даёт себя поцеловать.
Дрожь пальцев Джонни. Колкость щетины, за которой тот ухаживает даже тогда, когда не может заставить себя вымыть волосы. Жёсткий колючий свитер, подаренный матерью накануне. Вкус виски и мятной зубной пасты. Жар.
Саймон думает, что прошел бы через всё снова. Прожил бы заново всю свою жизнь от начала до конца, прожил бы заново каждую боль, каждый кошмар, каждую смерть, каждую ночь в одиночестве ради этой минуты. Пережил бы худшее, если бы это привело к тому, что он окажется здесь в этом моменте у камина на потёртом ковре с Джоном МакТавишем.
Если честно – довольно часто. Но в основном это просто ворчание, бытовые пикировки, перепалки на ровном месте. Газ раньше шутил, что они как старая женатая пара и, наверное, сейчас ирония этого чувствуется особенно остро.
Но иногда бывают и настоящие ссоры.
Холодные. Злобные. Как будто оба ищут выход напряжению, которое раньше сбрасывалось на поле боя. Хочется, чтобы что-то вырвалось наружу, ударило, вспыхнуло. Это случается нечасто. Но бывает.
Гоуст редко помнит, из-за чего ссора начинается.
Но помнит из-за чего началась эта.
Под ногами шуршит гравий, Саймон снова обходит периметр их участка. Соуп любит подшучивать, называя его сторожевым псом, проверяющим, в безопасности ли стая. Когда Джонни замечает его на таких вот обходах, то обязательно поднимает на смех и зовёт хорошим мальчиком, почесывает за ухом. И всегда с той своей ухмылкой — кривой, хитрой, раздражающе-обаятельной. Особенной. Такой, какая бывает только у Джонни, когда он особенно невыносим.
Это никогда не мешает ему идти рядом. Шаг в шаг.
На этот раз Джонни с ним не идёт. Скорее всего до сих пор сидит в доме, ворчит про себя, кипит. И правильно делает. Заслужил. Допить последнюю пачку молока, когда до традиционной поездки в магазин ещё две недели.
Если быть честным, ссора началась с молока, но быстро вышла из-под контроля. Как это всегда бывает. Сначала пара слов, потом крик, уже неважно о чём, уже не важно, что именно сказано. Просто… злость. Накопившаяся, вырвавшаяся наружу.
Гоуст продолжает идти, ноги привычно шагают по гравию. Он почти всё время смотрит в землю, пинает камешки, когда особенно злится. Солнце за это время успевает сесть. Золото и тепло заката скрывается за горизонтом. Над головой только густая синева.
Саймон останавливается, даёт глазам привыкнуть к темноте.
Вот дуб, треснувший в прошлогодний шторм.
Вот кольцо грибов – ведьмин круг, как сказал бы кто-нибудь в детстве.
Оказывается, он прошёл куда дальше, чем думал. Если продолжит в том же темпе, скоро вернётся к дому.
А ведь хотел, чтобы прогулка помогла ему остыть. Хотел вернуться с чем-то разумным, что можно сказать Джонни.
А не продолжать гнуть свою линию про это сраное молоко.
После этого Гоуст начинает считать. Молча, в уме, как по контрольному списку, как отсчёт перед неизбежным столкновением. В прошлый раз, когда они по-настоящему повздорили, Саймон попытался сделать вид, что ничего не было. Просто замолчал, отступил, будто бы весь конфликт всего лишь пыль, что можно стряхнуть.
Оказалось это была ошибка. Он спал на диване до утра.
Саймон считает. Сарай. Место, где изредка появляется соседский кот. Кострище. Кормушка для птиц.
Мысли в голове вдруг резко затихают.
Он подходит к кормушке, поднимает руку, ведёт указательным пальцем по трещине в дереве. Краска облупилась, выцвела. Раньше цвет был насыщенным и ярко-зелёным. Сейчас скорее бурый, обожжённый солнцем и вымытый дождями.
Для первого раза у Джонни получилось даже чересчур хорошо. Почти каждый раз, когда Саймон смотрел в окно кухни, он замечал птицу. Мелькнула, села, улетела.
Саймон любит представлять, о чём думает эта птица.
Куда она летит. Возвращается ли домой. Есть ли у неё партнёр. Гнездо.
Чувствует ли она хоть крошечную долю той любви, что была вложена в этот маленький деревянный домик?
Чувствует ли она то же, что чувствует он сам, когда открывает дверь их общего дома и видит, как на столе уже стоит тарелка. Только для него.
Гоуст проводит рукой под донышком кормушки там. Пальцы ищут знакомую надпись. Когда Джонни сделал кормушку, он вырезал сентиментальное СР + ДМ, неровно, по-детски прямыми черточками.
Саймон тогда засмеялся, пробурчал что-то вроде: «Ты прямо как из какого-нибудь рождественского фильма, занудный романтик».
А Джонни только пожал плечами, улыбнулся и сказал: «Отвали».
Но Саймон каждый раз, проходя мимо, касается этой надписи. Шершавой. Простой.
Каждый раз возвращается в тот момент, когда чувствовал себя не просто любимым, а раскрытым до боли. И это происходит всё чаще в последнее время.
Он уже не помнит, из-за чего ссора. Вся злость ушла. Утекла через подошвы в землю. Как будто его буквально заземлило.
Саймон поворачивает обратно к дому. Он ближе, чем был.
Саймон считает звёзды. Находит созвездие Персея.
Когда он входит в дом, свет уже выключен. Саймон проходит по коридору на цыпочках, ловко обходя скрипучую доску, которую всё ещё не починил.
В спальне полумрак. Джонни лежит на своей стороне спиной к двери.
Но Саймон по дыханию, по медленным движениям плеч знает – он не спит. И знает, что Джонни знает, что он это понял.
Они слишком давно вместе, чтобы притворяться.
Саймон не уверен, лежит ли Джонни с открытыми глазами потому, что всё ещё злится, или потому, что ждал его.
Хочется верить во второй вариант. Но Гоуст ставить на это не стал бы.
Джонни умеет дуться на славу. Упрям до абсурда. Саймону это, честно говоря, даже нравится. Хотя, когда злость направлена на него самого, уже не так весело.
После всех вечерних дел – туалета, чистки зубов и умывания – он возвращается, зарывается под одеяло.
Обнимает Джонни крепко. Тот только фыркает, как бы в раздражении, но тянет его руки ближе. Прижимает к себе, к груди.
— Я всё ещё на тебя злюсь, — бурчит Джонни. И по тону слышно – не врёт.
Гоуст тихо выдыхает, и волосы на шее Джонни шевелятся от этого дыхания.
— Знаю, — спокойно говорит он.
Это, похоже, привлекает внимание. Джонни замолкает, разворачивает голову под странным углом, чтобы заглянуть ему в лицо.
— Не особо, — голос всё такой же низкий, ровный. Спокойный, как холодная вода.
Джонни прищуривается с подозрением. Есть у него особый взгляд. Такой появляется редко, но всегда, когда он Гоусту не верит. Это должно быть устрашающе, наверное. Но на деле мило до зубного скрежета. Саймон, конечно, ни за что не скажет этого вслух.
— Ты обычно дольше дуешься. Что это ты так быстро остыл? Головой где-то приложился?
Саймон устал. Ссора уже выжгла всё, что могла. Ему просто хочется лечь и заснуть. Но он знает, что Джонни не отстанет. Будет копать, пока не доберётся до сути. Так что Саймон просто говорит правду. Без выкрутасов.
— И что, по-твоему, это меняет?
— Напомнила, что я тебя люблю.
Соуп приподнимается, опирается на локоть, глядит на Гоуста сверху вниз, с морщинкой меж бровей.
— Иногда, — Саймон тихо смеётся.
Джонни фыркает — так выглядит человек, который полчаса ворочался в постели, злился и вынашивал аргументы.
— Клянусь, — Саймон говорит спокойно, без нажима. — Я просто вспомнил, что чувствовал, когда ты сделал её. А потом вспомнил, как мы были на задании… думали, что помрём там, сраные эти пакеты с фасолью ели, не могли толком уснуть, потому что стоит задремать и горло перережут. Я тогда всё думал… вот бы быть птицей. Которая знает, что у неё есть гнездо. И что оно не сломается.
С Джонни словно сдуло злость. Выражение на лице открытое и какое-то хрупкое.
В комнате повисает тишина. Тёплая, дышащая. Гоуст тянется к ней всем телом, всем нутром. Всё встаёт на свои места. Завтра они поговорят о молоке за чашкой чая – спокойно, с усмешкой. Ещё через день и вовсе забудут.
Они прошли через всё, чтобы прийти сюда. К этому дому. К этой жизни. Остальное ерунда.
Джонни опускается с локтя, пристраивается грудью к Саймону, лбом мягко трётся о его плечо.
— Я вот тоже только что вспомнил, что люблю тебя, — бормочет он.
Саймон улыбается, вдыхая запах собственного шампуня в его волосах. Ночь вымотала его полностью. Джонни сегодня заходил к соседям, взял свежих яиц. Значит, завтра будет полноценный английский завтрак. Наверное, он снова проснётся позже. Саймон успеет всё приготовить. Пока будет варить кофе, Джонни подойдёт сзади, шлёпнет по заднице, пробормочет что-нибудь похабное. Саймон закатит глаза.
Поцелуй будет со вкусом зубной пасты и утреннего дыхания. Саймон обязательно поморщится.
Будут и свет, и тьма. Будут птицы. Весна сменится летом, лето – осенью, осень – зимою, а зима – весною. Будут вечера. Будут утра. Они постареют вместе и проживут каждое «будет» вместе. И будет хорошо.
*безалкогольный газированный напиток, выпускаемый в шотландском городе Камберналд фирмой Barr из Глазго