Ива
Девушка бежит между торговых рядов, подхватив подол платья, и всё равно неудачно вписывается в ряды кропотливо разложенных фруктов. Угол стола впивается ей в бедро, но она даже не вскрикивает. Правую ногу заносит, девушка отталкивается рукой и снова бежит. Кудри выбиваются из-под платка. С прилавка шлейфом за ней рассыпаются яблоки, и всего на секунду она оборачивается. Хозяйка всплёскивает руками и бранится, но из-за шумящей в ушах крови девушка ничего не слышит. Кроме единственного крика:
Рыцарь, пропади он пропадом, упорно бежит за ней по всему торговому двору. А бабушка-чародейка наказывала с самого детства: попадаться нельзя, вина всегда на нас. Больше девушка не оборачивается. Лишь бы добежать до деревянного помоста и броситься прочь из Мондштадта. В руке сверкает лезвие, кусок подола падает на землю, и наконец ногам свободнее. Она прячет нож обратно в лиф и бежит со всей силы, помогая себе руками и оставляя перед лицом преследователя одну лишь пыль. Но рыцарь прячет глаза за забралом и тоже не останавливается. Девушка не позволяет себе ни расстройства, ни отчаяния, до леса рукой подать, он — её помощник. Лес укроет зелёными ветвями и пустит корни под ноги врагам, никакой меч не сможет противостоять ловушкам природы и разрубить хлёсткие прутья.
Стопы горят, икры сводит, горло саднит сухость, и тянущая боль волнами облизывает сведённую челюсть. Но лес рядом. Можно будет сбросить маскировку и бежать со всей силы, добраться до своей ивы и… маленький камень подставляет её. Голые колени больно встречаются с землёй, обрезанный подол оборачивается против хозяйки. И не успевает она сориентироваться, как руки рыцаря, крепкие и мозолистые, впиваются в тонкую талию. Но девушка отбивается. Удар локтём под шлемом, и он летит на траву вместе с льняным подшлемником.
— Да прекрати же ты! — кричит рыцарь, пытаясь перевернуть её и посмотреть в лицо. Нос щекочет приятный запах крыжовника и лилии калла, и она вдруг изменяется в его руках. Талия становится твёрже, плечи — шире, что платье трещит по шву, под головой лежит слетевший платок, однако растрёпанные волосы, совсем не каштановые, а тёмно-синие, сплетаются с такими же необычными, но противоположными по цвету — красными.
Рыцарь с искренне вздёрнутыми в удивлении бровями рассматривает пойманного человека. Бегущая девушка растворилась, как сонный морок по утру, и если бы не платье, он бы не поверил, что это тот же самый человек. Но на него смотрит один пронзительный голубой глаз со зрачком-звёздочкой, второй — крепко зажмурен, а на смуглой шее дёргается адамово яблоко. Перед ним точно мужчина…
— Погоди, — начинает рыцарь, но тут же получает удар в нос.
Юноша меняет их местами, теперь чужие локоны разливаются багряными ручьями по земле, и лезвие клинка снова блестит в лучах солнца. Крепкие бёдра обхватывают нагрудный доспех.
— Знаешь что бывает с теми, кто слишком любопытен, — шипит незнакомец на одном вздохе и направляет острый кончик точно в глаз.
Рыцарь жмурится, рефлексы заставляют схватить противника за руку, но он не отталкивает. Рыцарское сердце считает это честным. Справедливым. За украденный секрет он мог бы расплатиться глазом. Но юноша колеблется.
— Ты не сопротивляешься, — произносит, тяжело дыша после каждого слова.
— Я и не буду, — отвечает такой же запыхавшийся голос.
Колебание — это проигрыш. Колебание — это отсутствие намерения. Рука с кинжалом опускается и опять прячет оружие в лиф платья.
— Благородный? — хмыкает и задирает рукав платья, обнажая ожоги и шрамы от ножей на предплечье. — В гробу я видел ваше благородство.
Юноша скатывается с груди рыцаря, кладя руку себе чуть ниже шеи и пытаясь вернуть ровное дыхание.
— А сам-то, — отвечает ему и кивает на руку, — мог бы отыграться за своё прошлое, но ты этого не делаешь.
— Не делаю, — соглашается и грузно садится на траву рядом.
Юноша копается в маленькой сумке, подвязанной вокруг талии, и достаёт повязку для глаза.
— Меня зовут Дилюк, — подаёт голос рыцарь и садится.
Юноша делает узелок на затылке и поворачивается к нему.
— Как тебя взяли в этот орден с твоей наследственностью, добродетель? — спрашивает, едко выплёвывая каждое слово. — Я же правильно услышал имя?
— Можно начать с «приятно познакомиться, а меня зовут так-то».
— Похоже, что мне приятно? — говорит и привстаёт на коленях, разводя руками, показывая грязное рваное платье в зелёных пятнах. Даже самая талантливая швея не сможет починить его.
— Ладно, неважно, ты… твоя версия обронила, — Дилюк протягивает тряпичный выцветший кошелёк со звенящей внутри морой, — я не знаю, кто с тобой это сделал, но при Варке чародеек и их детей никто не трогал.
Юноша кривится, даже не скрывая своего отношения к услышанному.
— Последний раз мне рассказывали сказки в шесть лет, добродетель, — говорит и забирает знакомую вещицу, — н-да, ни листьев шалфея, ни платья, не так я планировал вылезти в город, убытков больше, чем оставшейся моры.
— «Спасибо, что вернул мой кошелёк», — Дилюк снова озвучивает, что хотел бы услышать, но незнакомец только фыркает.
— «Иди к чёрту» ты заслуживаешь больше, — отвечает по-прежнему без сомнений, — если бы ты сразу крикнул, зачем меня преследуешь, мы бы тут не оказались.
Его лицо — это отпечаток каждого отнятого холодным металлом и тёплыми пальцами огня в угасающих глазах чародеек. Его ледяная звезда горит обманчивым синим пламенем — не потушить, не согреться. Даже в оборванном платье и без меча он выглядит так, словно в его позвоночник намертво вшиты стержнем гордость и решительность, что хочется преклонить перед ним колено как перед королём.
— Ты прав, — соглашается Дилюк без тени иронии и злости, — мне стоило помнить, что не каждый человек воспринимает рыцаря как помощь.
Юноша отворачивается и поднимается, наконец отдышавшись. Дилюк встаёт следом, лишь на мгновение ловит чужой взгляд на себе, который опять ускользает. Всё ещё незнакомец будто желает, чтобы Дилюк растворился в воздухе вместе со всеми объяснениями, помощью и участием. Но рыцарь снимает кожаную флягу с пояса и протягивает, предлагая.
Его снова встречает недоверчивый прищур, но рыцарь лишь пожимает плечами, откупоривает и делает два больших глотка. Должно быть тяжёло видеть опасность в простых действиях.
— Ты думаешь, я ношу с собой отраву или что? — Дилюк вытирает рот рукавом и снова протягивает флягу.
На этот раз юноша предложение принимает и тоже делает два глотка. Тело перестаёт ощущаться каменным и собственный язык не кажется чужеродным.
— Я Кэйа, — отвечает вместо всех «спасибо», но Дилюк улыбается и кивает.
— Приятно познакомиться, Кэйа, и теперь я должен сопроводить тебя до дома.
Его снова встречает недоверчивый взгляд.
— Я умею за себя постоять, добродетель, — даже самые отчаянные похитители сокровищ не обращались с ним так фамильярно, — как-то жил без тебя много лет.
— Ты обессилен, я виноват, что если дикие звери...
— Единственный дикий зверь тут, это ты и тебе подобные, — отвечает, чуть захлёбываясь, будто мысль летит быстрее, чем язык ворочается во рту, но сам же останавливает себя глубоким вздохом, — ладно, до опушки, дальше я сам.
В лесу никогда не бывает тихо: пугливый заяц скачет с добытой в Спрингвейле морковкой, предостерегающий клёкот орла стелится по воздуху, лисица хохочет почти человеческим голосом, выискивая юркую полёвку, а дятел ритмично пробивает себе путь к прячущимся в сухой коре насекомым. Один лишь Кэйа идёт рядом и молчит, слышится звон моры в подпрыгивающей на бедре сумке да хруст сминаемой при каждом шаге травы. Дилюку с тихими компаньонами удобно, но с Кэйей у них много общего, хоть тот и видит их по разные стороны баррикад. Вопросы вспыхивают в голове и затухают на кончике языка: твоя мать ведь тоже чародейка, разве мужчины-чародеи бывают, откуда ты родом, почему ты в Мондштадте, что с тобой случилось? Но Кэйа не друг, не подчинённый, не задержанный, не подсудимый, чтобы вытягивать из него слова. Поэтому Дилюк прикрывает глаза и собирает в груди лесные запахи, ловит острым слухом звуки и старается насладиться секундами спокойствия на непростой рыцарской работе.
— Пришли, — говорит Кэйа и показывает пальцем на опушку, до которой остаётся пройти лишь три липы, — а дальше тебе нельзя.
Его слова — тонкий ручей, очерчивающий берега, поток горной реки, выгрызающий границы, волна цунами, сбивающая вторженцев. Дилюку не нужно повторять дважды, он не наступает на землю, где его ногу не желают видеть. Поэтому он немного склоняет голову и разворачивается. «До свидания» оседает там же, где и все неозвученные вопросы. Зачем разбивать молчаливое прощание, если Дилюк знает, ему скажут: «Больше мы не увидимся, добродетель».
Дилюк не прощается, потому что он знает, что вернётся. Потому что уже на следующий день ноги волокут его на опушку, в которой он, с рождения живя в Мондштадте, никогда до встречи с Кэйей не был. Потому что ветер подталкивает его своими невидимыми руками прямо в спину и ведёт ласковым дуновением. Потому что долги нужно отдавать до конца.
Кэйа быстро находится здесь, сидящий на корточках перед крошечной лисицей. Она лакомится ягодами из его протянутой руки. Сегодня он естественно-безмятежный в белой рубашке, гладит плутовку между ушей и шепчет что-то себе под нос. Шаги Дилюка сплетаются с шуршанием леса, но звериный слух разве обманешь? Глаза-бусины находят пришедшего человека, рыжая шерсть встаёт дыбом, и лисица убегает обратно в лес.
Кэйа же почти не вздрагивает, но чертыхается и суёт руку в карман своих льняных брюк. Снова наспех стягивает узлы завязок на затылке. Он и так повернут спиной, но Дилюк всё равно деликатно уводит взгляд, рассматривая росу на травинках.
— Теперь ходить тут будешь, хвосты приносить? — Кэйа резко разворачивается на пятках и смотрит за его спину.
Дилюк ловит его взгляд, но остаётся неподвижен.
— Я рыцарь на службе, за мной никто не следит, — продолжает немного глухо. — Извини, если не вовремя.
Ноги чародея окутывает нервно-дрожащая суета, он расчерчивает землю широкими шагами и вертит головой, будто пытаясь поймать звуки в ветрах.
— Просто шёл, как вчера и… — честно отвечает Дилюк.
— Как вчера значит, — прерывает его Кэйа и прищуривается охотником, высматривающим добычу, — ты врёшь, лес никого сюда не пускает.
Но Кэйа знает, что ему не лгут. Ветер дует мягким зефиром, лаская своими касаниями зелёные кроны и ныряя к тёплой коже под свободные рубашки. Ветер спокоен, он не приносит запах чужаков, страха и крови.
— Да как я могу врать, — Дилюк прикладывает руку к сердцу, жест искренний и неосознанный, — не мог же я заговорить зуб… корни лесу?
Кэйа расслабляет плечи, фыркает. Добреет. Опускает глаза, пытаясь скрыть маленькую улыбку. Но его ловят. Замечают.
— Я уже понял, что у тебя тут гостей не бывает, — мягко продолжает Дилюк. — Но я вообще-то по делу, вот…
Он протягивает перетянутый верёвкой холщовый мешок, и Кэйа замирает.
— Что это? — спрашивает больше с любопытством, чем опаской.
— Компенсация, — отвечает Дилюк и пожимает плечами, — из-за меня порвалось твоё… её, твоей версии платье, и ты не купил листьев шалфея.
— Если ты думаешь, что оправдываешь в моих глазах поведение рыцарей, то…
— Я отвечаю за себя, — отрезает Дилюк, впервые так резко и холодно, — это лишь то, во что я верю.
Он снова дёргает запястьем, привлекая внимание к мешку. Кэйа звонко цокает языком, но ближе всё-таки подходит. Снова осторожно. Такой же дикой лисицей, тычущейся мордой в открытую ладонь с угощением, которую он сам кормил несколько минут назад. Верёвка падает на землю.
— Ты всегда такой правильный, или на твоём лице тоже бывает гнев или обида? — Кэйа раскрывает мешок и видит нежно-голубой алтабас, расшитый серебряными нитями, это платье в несколько раз дороже его простого льняного, что пострадало от вчерашней погони. Рядом лежит мешочек с листьями шалфея. Язык прилипает к пересохшому нёбу.
— Можешь попробовать изменить выражение моего лица, — пожимает плечами Дилюк. И тут же жалеет о своих словах, увидев блеск в чужом глазу.
— Мамина подруга говорила ей, что если мужчина дарит дорогую одежду, значит он мечтает её снять, — Кэйа лукаво щурится, — хочешь снова увидеть мою Кассандру, добродетель?
Если поздней осенью подобрать с земли красный кленовый листок и поднести к вспыхнувшему лицу Дилюку, вряд ли можно увидеть разницу. Довольная улыбка змеёй расползается по лицу Кэйи. Всё-таки этого благородного рыцаря можно вывести из равновесия. Дилюк не издаёт ни звука, лишь его горло, сглатывая слюну, дёргается, но размазывающийся по щекам румянец не скрыть молчанием.
— Ты все манеры растерял в своём лесу, — наконец отвечает, чуть закашлявшись, — ещё увидимся.
— С чего ты решил, что они у меня вообще были? — бросает Кэйа вместо прощания и добавляет вместо «спасибо»:
— И, кстати, если мучает кашель или ещё что, я делаю лучшие мази и зелья, вашему собору и не снились…
— А где ты живёшь? — чуть более воодушевленно, чем следовало бы, спрашивает Дилюк, делая шаг навстречу.
Но Кэйа выставляет ладонь вперёд.
— Не наглей, добродетель, я сам выйду, если нужно будет.
Помощь требуется чуть раньше, чем и Дилюк, и Кэйа могли себе представить. «Я не могу понять…», слетевшее шёпотом с губ целительницы Барбары долетело до уха барабанным ударом. Разбойники, стерегущие караван торговцев из Сумеру, расставили новые ловушки. И человеческая плоть непривычной резкой болью лопнула под натиском острого кончика стрелы. Она была вымазана чем-то вязким и пахучим. Не повезло патрулировать дорогу из Спрингвейла в этот день.
Дилюк подзывает рыцаря и просит снарядить лошадь. Барбара всплёскивает руками и отговаривает от поездок, ведь так недолго выпасть из седла, но Розария кладёт ребро ладони ей на грудь, и она замолкает как по волшебству. Кивок головой.
— Хоффман сопроводит капитана, я верно понимаю?
— Да, спасибо сестра Розария, — отвечает Дилюк, аккуратно продевая руку с раненым плечом в рубашку.
Перед глазами появляется пелена, что не сморгнуть, не промыть. Дилюк поторапливается освободить лазаретную койку. Дорога не должна занять и десяти минут, но время тянется болезненно долго, а рана снова кровоточит. Они добираются до входа в лес, и Дилюк слезает с лошади, отдаёт поводья Хоффману и приказывает вернуться в город.
— Вы уверены, капитан? — осторожно спрашивает рыцарь. — Винокурня в другой стороне…
— Спасибо за твою наблюдательность, — кивает, — меня заберут, отведи лошадей.
Хоффман отдаёт честь старшему по званию и разворачивается. Как только он скрывается на достаточном расстоянии, Дилюк поворачивается в сторону шумящих на ветру деревьев и сталкивается почти нос к носу со знакомым чародеем.
— Воробушек нащебетал, что у леса опять ошиваются чужаки, только на этот раз пахнущие дурной кровью, — Кэйа протягивает ему ленту для волос, — глаза перевяжи, я тебе дорогу до дома не покажу.
— Стрелы были с ядом, целительница не понимает, как лечить, — Дилюк поднимает руку и морщится, плечо немеет и отдаёт тупой болью, — стрела у меня в сумке.
Кэйа видит болезненную судорогу на лице и сам завязывает ленту ему на затылке, Дилюк выдыхает с благодарностью. Путь до дома чародея оказывается поразительно быстрым, голова отказывается осмыслять, замешана здесь человеческая магия или лес сам ведёт Кэйю самой короткой дорогой, Дилюк лишь с облегчением усаживается на ближайший ко входу стул в небольшом деревянном доме. Кэйа по-хозяйски достаёт стрелу из его сумки и разматывает кончик, принюхивается. Уходит и быстро возвращается с небольшим деревянным ящиком.
— Ты в сознании? — спрашивает и ставит ящик на пол.
— Да, — отвечает, прикрыв глаза.
— Тебе нужно говорить, чтобы я понимал, в сознании ты или нет, — Кэйа снимает с Дилюка рубашку и льёт что-то на рану, очищая её от засохшей крови.
— Хорошо, о чём хочешь поговорить?
Их прерывает шорох за печкой, Дилюк снова открывает глаза и осматривает обстановку: перед ним простой дубовый стол, над которым большое, распахнутое окно, а справа — подкоптившаяся печь с закрытой заслонкой. Ничто не выдаёт здесь жилище чародея: на обеденном столе стоит глиняный горшок с сухоцветами, на стене кухни виднеются гроздья чеснока, под ними на полу — сундуки, отсюда можно рассмотреть и тумбу, на ней несколько горшков и колб, похожих на алхимические, такими пользуется в Ордене Альбедо. Одна странность: видно два зеркала, и на оба наброшены чёрные платки.
За печкой снова шуршит, Кэйа уходит в другую комнату и возвращается с зелёной склянкой.
Из-за печки выглядывает любопытная собачья морда с такими же голубыми, как у Кэйи, глазами. Пёс поразительно белоснежный, только на правой стороне небольшое тёмное пятно вокруг глаза.
— Ого, у тебя есть собака, — говорит Дилюк и чувствует, что всё тело бросает в пот, но он продолжает говорить, — как его зовут?
— Обычное на моей родине, — Кэйа всматривается в бледное лицо рыцаря и промакивает его лоб и виски холодным полотенцем, — а тебе нравятся больше собаки или кошки?
Мраморный лоб морщится, напрягается, Кэйа быстро наносит мазь из склянки на чистую рану. Пощипывает, но прохлада дарит коже немного облегчения.
Кэйа без комментариев протягивает ему деревянную кружку, Дилюк принюхивается и выпивает.
— А ты подумай, собаки или кошки.
— Не знаю, — отвечает наконец Дилюк, допив вручённое лекарство, — в детстве у меня была черепашка.
Кэйа улыбается, перекидывает свои длинные волосы через плечо и закалывает.
— Прелесть, — продолжает говорить, — значит с терпением у тебя проблем нет.
— Штопать тебя надо, — торжественно сообщает Кэйа и протягивает пробку из-под вина, — это сжать зубами.
Дилюк сначала хочет отказаться, он воин и рыцарь, его тело изрезано ни одним ранением и прошито ни одним швом, но после секундного замешательства он всё же делает, как велит чародей. Боль в плече странная, одновременно парализующая и бьющая по нервным окончаниям, словно руку поместили в кипящий котёл. Кэйа протыкает кожу, и Дилюк впивается зубами в пробку. Боль молниями расходится от плеча по всему телу.
— И это я ещё тебя обезболил, противный это яд, — Кэйа глубоко вздыхает и делает стежок, быстрый, но очень острожный, — увеличивает боль в разы, умереть с этим ядом в агонии от простой царапины так же просто, как выпить кружку пива.
Какое-то время они молчат, Дилюк стойко терпит, не издавая и звука. Наконец в руках чародея появляется ножик, обрезает нитки.
— Кэйа, почему у тебя зеркала завешаны?
— Чтобы всякие рыцари, которые случайно сюда забредают, — говорит, размазывая мазь по свежему шву, — не знали, что я в них не отражаюсь и ем каждого из них на обед.
— Что ж, надеюсь, сегодня ты уже поел.
Дайнслейф, заснувший у ног Дилюка, вздрагивает и поднимает голову из-за смеха, прокатившегося от деревянной входной двери до черепицы крыши.
— Ну ты пока ядовитый, дурачьё, — отсмеявшись, говорит Кэйа.
— Хорошо, что ты у нас умный… капризуля? — Дилюк парирует, даже не задумываясь, что он говорит.
— Нет, нет, нет, — Кэйа кладёт большой палец на шов и останавливается, — смеешь использовать мои заклинания против меня, идёшь на выход.
Дилюк делает глубокий вздох. Что ж, сегодня без прозвищ. Завтра, видимо, тоже.
— Вот бы хоть раз услышать, как ты произносишь моё имя.
— Было бы лучше, если бы ты не подставлялся под такие удары, — отвечает со вздохом, — я закончил.
Кэйа собирает окровавленные тряпки и выбрасывает в ведро.
— Работа, — отрезает Дилюк, поджав губы, — сейчас немного посижу и пойду, спасибо.
— Куда? — Кэйа хмурится. — Ты же без лошади, на дворе почти вечер, нечего гулять по ночному лесу и пугать мне зверей, отоспишься здесь.
— Я настолько страшный? — устало спрашивает Дилюк, еле улыбаясь уголками губ.
— Ты пахнешь ядом, кровью и болью, — отвечает Кэйа, покачав головой, — не обсуждается.
Он помогает обессиленному Дилюку добраться до небольшой кровати в просторной, светлой комнате, обставленной растениями. И дрёма почти сразу сковывает его веки. Сквозь неглубокий, но исцеляющий сон Дилюк слышит, как Кэйа снимает заслонку, что-то мычит себе под нос, напевая, носит воду. Когда тепло от растопленной печи добирается до его тела, Дилюк окончательно засыпает, и впервые за долгое время ему снится мама, с её длинными алыми волосами и нежными руками. Ощущение прикосновения её ладони ко лбу кажется настолько осязаемым, что прямо во сне он пытается схватить её руку, но сон вышвыривает его, будто наказывая за самовольность, и Дилюк открывает глаза, видя перед собой Кэйю. Его ладонь лежит на лбу.
— Жара нет, — говорит и убирает руку, — тебе надо поесть и можешь спать дальше.
Из кухни клубится пар вместе с ароматом тушёных овощей и чеснока. В животе урчит, Барбара учила, что это признак выздоровления.
— Картошка, кабачки и заяц, — говорит Кэйа и ставит перед ним дымящийся горшочек, — чем богаты.
Дилюк в очередной раз благодарит, на что получает простой кивок. Едят оба в по-домашнему уютной тишине, со стороны кажется, они живут так вместе уже не один год. После ужина Кэйа также без звука рутинно собирает грязную посуду и выходит на улицу, дверь скрипит на плохо смазанных петлях. Дилюк смотрит в окно и образ из сна догоняет его, ложится на разбередённые мысли. Наверное, она пришла к нему не случайно? Кэйа возвращается, ставит перед ним кружку чая, внутри плавают листочки мяты.
— Знаешь, я никогда не видел мужчин-чародеев, мой папа сын ведьмы и мама чародейка, но ни у меня, ни у отца нет никаких способностей, — начинает Дилюк, надеясь, что в этот раз Кэйа расскажет ему чуть больше. — Твоя мама ведь тоже чародейка, и…
— Была, — прерывает Кэйа, садится сбоку стола и складывает руки на груди, — была очень умной и талантливой ведьмой, жаль, что наивной и доброй.
Он поворачивает голову к окну, и на его лицо ложится багровое золото заходящего солнца.
— Угу, — кивает, — вот только королевским головорезам с высокими титулами было не жаль убивать мать на глазах ребёнка и калечить его, а толпа подхватила, кто ж пойдёт против власти?
Он говорит это, и сам будто уменьшается на глазах. Становится тем послушным малышом, которому мама, скрывая дрожь в губах и слёзы на глазах, наказала спрятаться на чердаке и не высовывать носа, что бы он ни услышал. «Как бы громко ни кричала мама, пытаясь тебя обмануть и напугать, ты должен выиграть в игре, мама тебя не должна найти». И Кэйа прятался под пыльным покрывалом, зажав ладонями уши на ровный гул толпы и один-единственный женский вопль, преследующий его после в удушающих снах, просыпание от которых подобно выныриваю из засасывающей глубины.
Дилюк накрывает его руку своей ладонью, и чёрный, коптящий стенки черепа дым воспоминаний выдувается жаркими ветрами.
— Мне не нужно утешение, — врёт, повернув голову на их соединённые ладони, но руки не отнимает.
— Всем иногда нужно утешение, — отвечает Дилюк, не глядя ему в глаз, а наблюдая за изменившимся пейзажем.
Последний луч закатного солнца прячется под землёй, и темнота медленно подползает к окнам, поглощая каждое дерево и разъедая линию горизонта.
— Моя мама думала, что если она расскажет о своих видениях про неурожай, пожар, болезни скота, то это будет благим делом, и я вслед за ней предостерегал и делился предсказаниями, это ведь по-доброму, это ведь правильно, — Кэйа горько усмехается, — за свою добродетель я лишился глаза, а моя мать — жизни, но я свой урок усвоил, а ты, Дилюк, ещё нет.
Кэйа всё же вытаскивает руку из-под тёплой ладони и встаёт из-за стола.
— Ложись спать, тебе нужен покой, во сне всё быстрее заживает.
Дилюк быстро моргает, будто выходя из долгих раздумий. Он лишь кивает, чуть улыбнувшись, и теперь чувствует то, о чём ему говорят: тело совсем не выздоровело, оно ощущается мешком, набитым тяжёлыми камнями, и всё, чего оно хочет — лечь.
Но тот лишь отмахивается от благодарности как от прилипчивой мухи.
— Будет лихорадить, разбуди, я в дальней комнате, — говорит и показывает на проход со шторками из деревянных бусин, — не геройствуй и не терпи, если не выпить отвар, окочуришься, труп твой нести в Орден я не собираюсь, закопаю на заднем дворе, понял меня?
— Понял, командир старший чародей.
Кэйа снова по-доброму фыркает и прячет улыбку.
Ночью Дилюк просыпается, пылающий и обезвоженный. Он делает громкий вздох, пытаясь позвать Кэйю, но тот приходит из кухни, где горит лампадка, с горячей чашкой в руке и строго по-отечески наказывает:
Горечь отвара бьёт по рецепторам. Неприятно, но терпимо. Дилюк сначала зажмуривается, а потом смотрит на надетую на глаз повязку и всё те же рубашку и брюки. Кэйа или не ложился, или спал, не раздеваясь. Дилюк привстаёт на кровати и спрашивает:
Дилюк бы обязательно с улыбкой сказал: «А как пить с закрытым ртом?» А Кэйа бы не оценил его шутку, закатив глаза. Но обоим не до глупых подколок. От пота Дилюк мокрый настолько, будто он только вылез из озера или переступил порог дома после ливня. Кэйа кладёт под его спину сложенную втрое чистую простынь и забирает мокрую подушку, меняет на чистую, заранее взбитую.
— С потом весь яд уходит, тело борется, так и должно быть, — объясняет, — до утра больше такого не будет.
— Но если я умру здесь, — хрипло отвечает Дилюк, — хочу, чтобы твои прекрасные бездонные глаза были последним, что я увижу.
Кэйа лишь глубоко вздыхает и встаёт рядом с кроватью на колени, кладёт на раскалённый лоб вымоченное в ледяной воде полотенце.
— Твой прекрасный бездонный глаз, — покорно повторяет Дилюк и прикладывает руку к упорно всё ещё бьющемуся стараниями чародея сердцу.
— Учту твоё пожелание, — с иронией, но совсем беззлобно отвечает Кэйа.
Дилюк кивает и проваливается в беспокойный, поверхностный сон, словно его голова боится отказаться от бодрствования, словно заснуть значит не проснуться. Но сквозь выматывающую дрёму слышится ровный шёпот, заклинающий, заговаривающий, и сознание разрешает себе погрузиться в темноту. До утра Дилюк больше не просыпается.
И с первыми лучами солнца, возникшие между ними откровения, вдруг не тают. Ночная близость душ сияет лишь ярче. Дилюк называет Кэйю своим другом, и тот не отнекивается, не язвит и не качает головой в отрицании, а лишь говорит на прощание:
— Если будет что-то болеть, иди к лесу.
И Дилюк через три дня снова приходит на опушку. У него ничего не болит, впрочем, если внутри сердце в горячке бьётся желанием увидеть Кэйю, это можно назвать болью?
Но на опушке его ожидает девушка в подаренном им нежно-голубом платье.
— Здравствуйте, барышня, а Кэйа выйдет погулять?
Девушка улыбается, закрыв лицо веером. Дилюк замечает: Кассандре не нужна повязка на глаз, на бархатистой коже рук не видно загрубевших шрамов, а её светло-каштановые волосы ровными локонами лежат на открытых плечах.
— Видеть себя, глупый, — она смеётся и хватает его за руку, что Дилюк не успевает ей ничего ответить. Ползущей змеёй еле осязаемое воспоминание о лице Кэйи давит на затылок, но хрустальный смех закладывает уши и заставляет не думать ни о чём, очаровывает и действует, как положенный на больной зуб мышьяк. Дилюк улыбается ей в ответ.
— Хочешь сходим к ручью? — она спрашивает и отпускает руку, и с этим жестом странное наваждение спадает.
Кассандра закалывает прядку волос в точности, как это делал Кэйа, и Дилюк вдруг видит, сквозь тщательно выстроенный мираж, очертания своего знакомого чародея. Будто Дилюк горячо подышал на покрытое изморозью стекло и наконец увидел красивую заснеженную улицу.
— Кэйа, маскировка ведь отнимает силы…
— И ты мне отлично поможешь в этой тренировке, если будешь называть меня Кассандрой, — скалится она так же узнаваемо опасно, — либо ты играешь по моим правилам, либо покидаешь мою территорию.
Ветер поднимает её платье и лёгкие локоны, но с ним шелест листья из глубин леса превращается в шипение, предостерегающее и сдавливающее. Дилюк не боится ни Кэйю, ни леса, но покидать это место ему не хочется, поэтому он делает, как сказано.
— У тебя есть история, Кассандра? — спрашивает. — Тебе ведь приходится рассказывать, если спросят?
— Я дочь торговца нефритами родом из Ли Юэ, но мой отец переехал в Нод-Край, а я путешествую по миру.
Они наконец спускаются к небольшому ручью, на другом берегу крошечный оленёнок лакает воду, поэтому Дилюк тихо приземляется на траву, стараясь не тревожить ни его, ни других обитателей, невидимых его глазу, но живущих где-то поблизости. Девушка садится рядом и снова раскрывает веер.
— Кассандра, а тебе больше нравятся собаки или кошки?
— Собаки, — отвечает без тени сомнения, — верные до конца жизни.
— А мне всё-таки по душе кошки, — говорит Дилюк, вытянувшись на траве и сложив руки под головой, — своенравные, верные себе, но готовые приручиться только к по-настоящему любящим рукам.
Но Кассандра выдерживает паузу и минуту слышится только журчание ручья.
— Мечтай, — отвечает уже не девичий голос.
Дилюк приоткрывает один глаз и видит перед собой знакомые синие волосы и росчерк шрамов на правой руке. Кэйа, снова отвернувшись, перевязывает узлы верёвочек на затылке.
— Плохой я тренер для работы над маскировкой?
— Самый худший, — отвечает, приподнимаясь и отряхивая подол платья от земли и мелких веточек, — я даже восьми часов не продержался сегодня, а думал переплюнуть старый результат.
Кэйа делает несколько шагов в сторону ручья и присаживается рядом, набирает воду в ладони и пьёт.
— Тебе это платье идёт так же, как и Кассандре, кстати, — улыбаясь, говорит Дилюк, — возможно, так даже мне больше нравится.
Кэйа оборачивается, и разъярённый блеск его глаза не сулит ничего хорошего, он выпрямляется, а Дилюк со смехом вскакивает.
— Я даже в платье тебя догоню!
Дилюк убегает назад к опушке и не может сдержать хохота, наполняющего и одновременно освобождающего его грудную клетку. Наверное, именно так ощущается свобода сердца, которую описывают в романах. Но, возможно, его свобода в чём-то другом. Возможно, она в том, что Кэйа действительно догоняет его, ловит за пояс, и они оба валятся на траву. Дилюк опять на спине, как в их первую встречу, и между ними больше нет ножей, но что-то острое всё равно прошивает их обоих. Глаза встречают глаз, красное и синее сплетается в зелёном, и даже на фоне прекрасного безоблачного неба для Дилюка самым красивым оказывается опалит вокруг зрачка-звёздочки. Кэйа почти лежит на нём и смотрит, не моргая, в алое, в противоположное, но такое знакомое… такое… Дилюк кладёт ладонь ему на щеку, и по телу бежит дрожь, замирает на приоткрытых губах и зудит, требуя прикосновения, требуя чужих губ.
— Ты бы перестал сюда захаживать так часто, только воду баламутишь, — говорит шёпотом, лишь обжигая дыханием губы, но так и не даря касания.
Воздух густеет, как перед неотвратимым ливнем.
— Перестань, Дилюк, — качает головой, и рука с его щеки камнем падает вниз, — живи своей жизнью, за лекарствами приходи, а так… не надо.
Сказанное со всем спокойствием «уходи» ранит сильнее всех ядовитых стрел.
Но он сбегает, скрывается среди деревьев. Неумолимо, необратимо, невозвратимо. И лес укрывает своего ребёнка и его сердце, боящееся переполнивших его чувств. Дилюк не идёт за ним, придавленный валуном парализующих сомнений, но он бежит за ним на следующий день. Плутает по бесконечной дороге, смотрит на поднимающееся всё выше и выше солнце, отсчитывает секунды, минуты. Понимает, что он бы уже давно вышел на опушку, но вокруг только деревья, деревья, деревья. Ветки неприятно бьют по лицу и листья снова шипят на него, ветер бьёт под челюстью, намекает, чтобы Дилюк развернулся, но он идёт. Плутает, садится, зовёт Кэйю, молит, кричит и снова плутает. Как бы далеко он ни продвинулся, стоит обернуться, и рядом дорога, ведущая обратно в Мондштадт. Дилюк стискивает зубы и смотрит только прямо.
— Я не сдамся, пока мы не поговорим, слышишь меня?
Трава похожа на вставшую шерсть зверя — земля ощетинивается, не хочет видеть его, но Дилюк делает ещё несколько уверенных шагов.
— Это же я, — он останавливается у дерева, видит одинокого дятла, — помоги мне найти Кэйю.
Птица смотрит в ответ и улетает. Вряд ли у Дилюка здесь есть помощники, но он продолжает молить уже не чародея, а каждую травинку, куст, лист, птицу, хорька и даже ползущего червя. И лесной гул становится дружелюбнее, ветер перестаёт злобно бить его, а снова ласково забирается под рубашку. Опушка так и не находится, но слышится журчание реки, и Дилюк бежит на звук. Перед ним предстаёт монументально-величественная ива, укрывающая ветвями свой же ствол. Ветер подталкивает его ближе.
— Помоги мне, — Дилюк кладёт ладонь на жёсткую кору и прижимается к иве лбом.
Он не думает, как выглядит со стороны, может ли кто-то его подслушивать или посмеиваться над ним, воображая, что он сошёл с ума. Упертое отчаяние зовёт его вперёд. Если Кэйа ничего не чувствует, пусть скажет ему в лицо, пусть… Ствол ивы оживает, двигается, закручиваясь в спираль, Дилюк чуть отступает. Перед ним появляется проход. В зачарованном лесу идти в неизвестные двери опасно, что или кто может ждать его по ту сторону? Если это ловушка? Но он делает шаг вперёд, готовый погибнуть, провалиться, никогда отсюда не выйти. Он зажмуривается и… перед ним оказывается белоснежный пёс с чёрным пятном на глазу и знакомая кухня с печкой. Пёс радостно прыгает на Дилюка и лает.
— Дайн, что такое! — кричит мужской голос, слышится топот. — Ты что…
Застигнутый врасплох Кэйа выходит из своей комнаты и смотрит на вторженца с нескрываемым удивлением. Дайнслейф перестаёт прыгать и поджимает хвост, учуяв разлившееся напряжение.
— Я не уйду, — Дилюк говорит уверенно, но даже порога не проходит, не хочет пугать, — лес помог мне найти тебя, не прогоняй.
— Может, ты тоже чародей, — Кэйа делает шаг назад, — да, ты, наверное… да, иначе ты бы не смог, ты врёшь, как все они, ты…
Кэйа не выглядит испуганным, но он захлёбывается чем-то застаревшим и опасным, что течёт в его венах вместе с кровью, чем-то, что вылила на него несправедливая жизнь. И Дилюк не находит ничего лучше, кроме как пройти вперёд, взять его лицо в ладони и крепко поцеловать, чтобы остановить этот поток.
— Замолчи, — шепчет, рассыпая поцелуи по щекам, вискам, линии челюсти, лбу, носу, — просто ничего не говори.
Кэйа сдаётся и тянется к его теплу, сам обнимает.
— Ты не хочешь меня, Дилюк, — горько улыбнувшись, отвечает Кэйа и смотрит ему в глаза, — ты хочешь то, что сам придумал или другую версию, Кассандру, другую девушку, какого-то юношу, кем ты меня видишь?
— Тобой, — отвечает Дилюк сорвано, — я вижу тебя тобой, можно…
Он снова тянется за поцелуем, но Кэйа кладёт пальцы ему на губы, а второй рукой тянется к завязкам на затылке. Повязка падает на пол, Дилюк видит пустую глазницу и рассечённое шрамом веко.
— Уродливо, мерзко, противно? — спрашивает, улыбаясь, будто бросая вызов. — Не стесняйся, я знаю, что люди обычно думают.
Но Дилюку не мерзко и не противно. Ему больно и гневно.
— Прости, — он тянется и целует загрубевший шрам, — от лица всех людей, прости, Кэйа.
Дилюк целует, но будто бы бьёт куда-то в переносицу. Мать-чародейка учила сдерживать при чужих слёзы, боль и радость, но сама-то родила его от простого крестьянина, протянувшего ей своё сердце, но сама-то до последнего вздоха помогала тем, кто предал её. Яблоко от яблони. И теперь её сын рыдает в руках рыцаря, который целует его изрезанную кожу.
— Ты самый красивый человек, которого я видел, Кэйа, — шепчет, обнимая, прижимая ближе к себе.
Они сплетаются в одно. Уязвимость распускается на их телах с каждым открывающимся участком обнажённой кожи. Кэйа ложится спиной на подушки, и Дилюк припадает к нему с жаждой дорвавшегося до чистейшего родника путника. Он слизывает соль с его щёк, разламывает подушечками пальцев последние барьеры в закованном железом сердце и целует его в самую душу. Любовь опускается на них так быстро и так полно, что Кэйа задыхается, но отвечает на каждое осторожное касание, оплетает тело возлюбленного ногами, как древо, врастающее корнями в землю. Губы находят шею, а после выцеловывают смуглую кожу везде: на груди, животе, бёдрах, коленях, икрах. Но Кэйа всё равно зажмуривается, когда чувствует, что Дилюк добирается до очередного шрама и зацеловывает его. Где границы у его любящего сердца? Когда он отвергнет это измученное тело? Но Дилюк целует, гладит, сминает, голодно вгрызается зубами, не останавливаясь и не колеблясь. Наслаждение подбирается к паху, вылизывая низ живота, и Кэйа дрожит в объятиях, прячет лицо в шее Дилюка, целуя его белоснежную кожу в ответ, тоже исчерченную шрамами, тоже изнурённую битвами и тоже жаждущую ласки.
— Дилюк! — коротко вскрикивает Кэйа и обмякает в его руках, дрожа в послеоргазменной неге, и Дилюк догоняет его, стонет в ответ, прижимаясь всем телом. Оба, не разжимая объятий, лежат, глубоко дышат, почти в унисон.
— Пообещай не жалеть об этом и не прогонять меня, — тут же говорит куда-то в синюю макушку.
Кэйа немного отодвигается и смотрит ему в лицо:
— Может, у меня нет манер, но я не жестокий.
Распалённые лаской тела начинают остывать, и воздух кажется чересчур холодным, липким. Кэйа тянется к одеялу, комком лежащим в ногах, и накрывает их обоих. Дилюк тут же пристраивается ближе и снова обнимает его.
— Мне же можно остаться до утра? — спрашивает на всякий случай, хотя Кэйа и сам бы никуда его не пустил сегодня.
— Да сразу переезжай в мой лес, к чему полумеры, — отвечает с очевидной иронией, но Дилюк пользуется шансом.
— Перееду только, если заведём кошечку, — отвечает, зевая, день на ногах в лесу всё же даёт о себе знать, — знаешь, как я её назову?
— Возможно, я не хочу знать...
— Кассандрой, и буду подзывать Кэся-Кэся, — продолжает Дилюк, посмеиваясь и снова зевая, — а ты будешь занят своим склянками-кувшинами и подумаешь, что я тебя зову, будешь ворчать на меня, а мне будет смешно.
— Тебе уже говорили, что у тебя самое глупое чувство юмора?
Кэйа закатывает глаза, но кладёт ладонь ему на щёку со всей нежностью.
Дилюк повинуется и закрывает глаза. Ещё никогда ночь не была такой спокойной.