Караван-рибат перевалом лежит между буйством влажной зелени и пустынной жухлостью. Дилюк проходит мимо шатров и привычно выставляет ладонь вперёд, чуть склоняя голову: «спасибо, не нужно». Караван-рибат дышит, и его дыхание колет сухостью, песком и острыми взглядами наёмников. Щиплет нежную кожу в носу и горле, Дилюк повыше натягивает платок на лицо. Караван-рибат гудит сильнее трескучих лесов Авидья, но не крыльями стрекоз и мычанием яков, а звоном стекла, монет и клинков. Солнечный зайчик, пойманный на тонкое лезвие, почти слепит.
— Никакой «Доли ангелов», мы идём отдыхать, Рози-и-и, — тянет Кэйа и указывает в противоположную сторону.
Что делать с наступлением врагов Дилюк знал, что делать с чувством неотвратимости, не имел и малейшего понятия.
Кэйа привык думать о человеческих душах как о разных окнах: простых и витиевато украшенных, открытых нараспашку и наглухо забитых, с отполированными прямыми откосами и вычурными резными рамами, с потемневшими от сажи стёклами и покрытыми паутиной трещинок. Как выглядит его душа, он не знал, но точно знал, что каждое воспоминание подобно неповторимым узорам изморози на этих окнах. В детстве они кажутся самыми красивыми, даже если морозную причудливую вязь никак не вспомнить и, уж тем более, не повторить. Некоторые воспоминания хочется растопить, уповая на тепло весенних лучей, но жизнь человеческая не стабильна и не циклична как времена года. Кэйа бы сравнил её с вечной зимой, которая накладывает узор за узором и морозит стекла, пока они...
Искры. Искры. Искры. Между клинками, телами, глазами. Дилюк падает на лопатки, но успевает сгруппироваться, и его затылок не целует дерево паркета.
«Мята рядом с базой фатуи по вкусу островатая. Проверь на алхимическом верстаке, как будет время».
Морозный воздух колко забирается за шиворот и щиплет до гусиной кожи. Дилюк зябко ведёт плечами, не любит он Драконий Хребет. Белизна его заледенелых гор ощущается неестественной в сравнении с лесами Снежной, будто осадками и температурой здесь управляет нечто большее, чем погодная случайность. Неудивительно, что жала стужи ощущаются аж где-то под кожей. Но Кэйа рядом, слишком довольный, холод ему нипочём, его спина выпрямлена, а грудь раскрыта, пока Дилюк прижимает ладони в перчатках ко рту и пускает по пальцам немного Пиро.