Смерти больше нет
Что делать с наступлением врагов Дилюк знал, что делать с чувством неотвратимости, не имел и малейшего понятия.
Дилюк не нервничает. Он закрывает глаза и проваливается в чуткий, поверхностный сон. Окровавленное лицо Кэйи заставляет зрачки бегать под закрытыми веками, будто они пытаются сбежать от этого образа, ведь нельзя зажмуриться, чтобы перестать видеть… Дилюк кричит, но когда просыпается, утопает в настолько вязкой тишине, что, кажется, он оглох. Но до уха долетает мерное сопение, и Дилюк в ответ тоже свистящим звуком наполняет грудь воздухом и убеждается, что он слышит.
— Эй, — Кэйа ворочается и тянется рукой к его лицу, — кошмары?
— Нет, — будто фонтейновская заводная игрушка на автомате чеканит ложью Дилюк, — просто.
«Просто Бездна разворачивает своё гнилостное чрево, выплёвывающее её мерзких последователей, прямо под Мондштадтом, а первые сутки мы сможем надеяться только на свои силы. Просто, возможно, это последняя ночь, когда я могу послушать, как ты дышишь во сне. Просто…»
— Нам нужно поспать, — слова Кэйи прерывают поток мрачных мыслей, — Мона сказала, что раньше восьми утра выдвигаться нам смысла нет.
— Я знаю, нет нужды напоминать, — отрезает Дилюк по-капитански сдержанно, но другой бы, кто не знал его, подумал, что грубо или даже высокомерно.
Он переворачивается на скрипучем матрасе и пристально смотрит, редкое зрелище, обеими звёздочками, дрожащими обманчиво стыдливо.
— Хочешь побегать вокруг штаба?
Дилюк прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Голос Кэйи раздражает что-то в итак растревоженной груди. И щекотно, и больно, и сладко, и горько.
— Эй… — Кэйа касается пальцами щеки и медленно гладит от скулы к виску, зачёсывая немного взмокших красных волос. — Не хочешь говорить?
— Я бы лучше послушал, — отвечает шёпотом.
— О! — Кэйа улыбается и придвигается ближе, укладываясь удобнее на бок, — это я умею лучше всех.
Дилюк обхватывает его за запястье и трёт большим пальцем кожу ремешка. Они спят в одежде, чтобы утром оставалось только заправить в ножны клинки и спрятать пузырьки с заживляющей мазью. Дилюк впервые спит в казённой квартире, выданной капитану кавалерии. Впервые спит с одетым Кэйей. Впервые…
— Хочешь послушать что-то конкретно? — голос звучит ниже, интимнее. — Истории? Сказки? Или…
Пальцы шагают по тёмной рубашке и игриво ныряют к теплу белоснежной кожи, выглядывающей между складок.
Дилюк улыбается, ловит его руку и прижимает к сердцу.
— А как ещё тебя усыпить, — Кэйа улыбается в ответ, — о чём ты переживаешь, свет мой?
Смерть своими рваными одеждами касается не только полога их кровати, она уже накрыла целый город своей мантией и ждёт, когда в этой непроглядной тьме сможет перебить их одного за одним. Они оба знают, что она пристально смотрит кровавыми глазами на каждое бьющееся сердце и слушает шум бегущей — пока — в артериях крови. Но говорить о ней, значит признать её неотвратимость, разрешить ей усесться на место судьи, отдать полномочия Магистра Ордена, позволить спеть в соборе Барбатоса. Этой ночью ни один мондштадтец не говорит о смерти и не узаконивает её присутствие.
— Расскажи чего-нибудь, что я не знаю, — говорит Дилюк вместо ответа.
И Кэйа, не убирая руки с его груди, продолжает:
— Ты знал, что в Фонтейне подают блюдо…
Но Дилюк кладёт указательный палец на губы Кэйи и качает головой.
— М-м-м? — тянет Кэйа, совсем немного застигнутый врасплох. — Ты всё обо мне знаешь.
И в этом нет лжи. Дилюк знает, как хмурятся эти брови, когда Кэйа раздражён активностью Бездны, когда переживает за своих новобранцев, когда сосредоточенно заполняет ненавистные отчёты при свете одной свечи. Дилюк знает, как улыбаются эти губы от запаха любимого мясного рагу Аделинды, как неискренне кривятся делегации фатуйцев и как ухмыляются при виде карт, оставленных похитителями сокровищ. Дилюк знает все оттенки его криков в бою, в таверне, в постели. Но…
— Может быть что-то, что я должен знать.
Кэйа откидывается на спину и молчит, в лунном свете его лицо кажется спокойным, но излом бровей выдаёт напряжение.
— Видит Барбатос, я хотел унести это с собой в могилу, — слышится вздох, — помнишь, когда Крепус застукал нас целующимися?
Дилюк, не привыкший к стыду, жмурится, будто проглотил дольку лимона. Помнит? Это воспоминание висит в его голове так же ярко, как сделанные в детстве фотографии, которые они рассматривали на растянутой на стене простыне через новенький фонтейновский проектор.
Кэйа смеётся, но его пальцы начинают двигаться хаотично, они уже поднимаются к ремешку у его горла и быстро бегут, пряча дрожь.
— Ты сначала боялся разговора, потом удивился, что он в итоге вообще ничего об этом не сказал… — Кэйа замолкает на секунду. — Но правда в том, что он ничего не сказал именно тебе.
Кровь приливает к лицу так быстро, что Дилюк трёт щёки и приподнимается на локтях.
— О, я бы хотел, — Кэйа снова посмеивается, пряча волнение, но Дилюк ловит каждую интонацию его меняющегося голоса, — Крепус сказал мне, что моя ответственность в том, чтобы мы прекратили глупые игры, что ты наследник всего сердца Мондштадта, ну тут не поспоришь, но ещё, что тебе нужно продолжать род, а здесь уже… ну, спорно, согласись.
Дилюк садится на кровати и смотрит на Кэйю, почти не моргая. То есть уже в шестнадцать лет ему пришлось метаться между хрупкостью их зарождающейся взаимности и наковальней с ударяющими чужими решениями по их чувствам.
— Он говорил про глупость, но вообще странно, когда я пытаюсь вспомнить дословно, вижу Крепуса с намертво склеенными губами, веришь, нет? — поворачивается к нему Кэйа, улыбнувшись.
— Кэйа… — Дилюк тянется ладонью к его щеке.
— Нет, — резко качает головой в ответ, будто это не его имя, но от ласкового касания не отстраняется, — убери этот утешительный тон.
— Зачем? — улыбается краешком губ и трётся о ладонь как мурлыкающий кот. — Чтобы ты схватил меня за руку и прибежал со мной к нему в кабинет со своими высокопарными речами, что мы поженимся в восемнадцать или типа того? Я не хотел, чтобы нас рассадили по разным углам дома, ещё больше не хотел слушать что-то подобное, я считал себя предателем, ведь представь… просто представь, какой бы тогда была жизнь после той ночи.
Кэйа прав: заявиться к отцу и ударить себя в грудь — это поступок юного Дилюка, чьи амбиции и решения горели ярче праздничных костров на фестивале ветряных цветов. Своей прямолинейностью он уже сжёг ни один мост и ни одну часть души, своей, чужой, уже неважно. Дилюк сбивает с ног, когда Кэйа хотел выкрасть ещё немного времени, чтобы выстоять.
— Я не мог отказаться от того, что у нас было, но я много думал о какой-то… неполноценности, — Кэйа прикрывает глаза, — что из-за меня у тебя не будет детей, что было бы проще, будь кто-то из нас женщиной, а может, было бы лучше, если бы мы вообще никогда не встречались, или…
Кэйа не договаривает, потому что мягкий поцелуй прерывает его речь, потому что лезвия воспоминаний, режущие его память, покорно стачиваются, стоит любимым губам опуститься на его кожу.
— Тебя достаточно, — шепчет Дилюк, — всегда было достаточно.
Кэйа приподнимается и хватает Дилюка за предплечья, впечатывая его в своё тело и кусая доверчивые губы. Ответ не заставляет себя долго ждать, язык ласково вторгается в рот, сплетаясь с другим, таким же жадным в своей нежности и любви. Все ремешки и одежда на теле теперь ощущаются лишними и сковывающими, что Кэйа стонет в поцелуй одновременно от подкрадывающегося возбуждения и недовольства. Дилюк, как всегда, читает оттенки и опускается поцелуями к шее, жалящими укусами оставляет метки. Покрывает каждый свободный участок кожи, до которого может дорваться, и Кэйа выгибается в его руках, трётся пахом о пах.
Терпеливость льда, способного таять очень долго, заканчивается, когда огонь лижет его своим самым горячим пламенем. И вот уже Кэйа не способен мыслить на два шага вперёд, а хочет только, чтобы губы любимого касались его везде. Но Дилюк качает головой и улыбается в ответ на нетерпеливую просьбу: он видел, как Кэйа почти сорок минут тщательно затягивал каждый ремешок и проверял удобство своей обновлённой формы. Как бы он ни умолял снять с него всё, Дилюк не может так поступить. Он хочет оставить эти сорок минут на любовь или сон, но не на борьбу с Бездной или подготовку с её борьбой. Они и так тратят достаточно времени на врагов. Дилюк гладит Кэйю сквозь одежду, ладонь скользит под тугой ремень и накрывает затвердевший сосок, двигается ниже, находит талию, большой палец попадает на подрагивающий торс и гладит по кругу. Кэйа со смешком выдыхает в губы:
Дилюк снова накрывает его рот нетерпеливым поцелуем, и ладонь уже скользит ниже, проходясь по выпирающей косточке таза и касаясь внутренней поверхности бедра. Кэйа сдвигает колено в сторону, раскрываясь, двигаясь за каждым касаниям, подстраиваясь под ласку тёплых рук.
Мышцы дрожат, и Кэйа в ответ изучает такое знакомое, но всё ещё такое желанное тело, пробегается пальцами по шраму на спине и надеется, что завтра ранений не станет ещё больше. Их ладони одновременно тянутся к пуговицам брюк, и Кэйа давит смешок.
— Это как столкнуться зубами в поцелуе.
Дилюк улыбается, но пуговицу всё-таки расстёгивает. Запаха Кэйи становится больше, мускусного, обжигающего. И смех проглатывается вместе с взявшейся из ниоткуда слюной, заполнившей весь рот. Возбуждение сталкивается с возбуждением, и Кэйа впивается пальцами в плечи Дилюка, позволяя ему вести, обхватить оба члена и гладить в том темпе, что он выбирает. И Дилюк выбирает не дразнить, не медлить, не обещать, а упиваться чужой податливостью и благодарить возлюбленное тело за ответную любовь.
— Да, да, — шепчет Кэйа, быстро двигая бёдрами навстречу сжатому кулаку, — не останавливайся.
Дилюк тычется губами в такие же раскрытые губы, они не целуются, а просто одновременно хватают ртом воздух, деля его на двоих и дрожа в совместных объятиях.
— Ах! — Кэйа вскрикивает и первым разливается в руке. — Да…
Дилюк целует его в губы и кончает следом, крепко держа кулак, чтобы не испачкать их обоих. Но пара капель всё равно попадает на одежду, и Кэйа говорит, глубоко дыша между словами:
— Это ничего, ничего страшного.
И ему нравится, что новый день он встретит с метками Дилюка на своей коже и одежде. Если и погибать, то с его следами, доказывающими, что они друг у друга были. Дилюк же ненадолго уходит в ванную и, когда возвращается, молча падает рядом на спину. Тишина Кэйе не нравится, ему кажется, что она несёт очередные чёрные тучи над одной красноволосой макушкой, поэтому он тут же говорит:
— У тебя посткоитальная депрессия?
Но Дилюк фыркает, чуть улыбнувшись, и отвечает вопросом на вопрос:
— Ты не чувствуешь себя смертным после секса?
— Я чувствую себя живым, когда ты меня касаешься, — не задумываясь отвечает Кэйа и снова поворачивается на бок, — всегда.
— Это и означает быть смертным, просто в более поэтичном смысле, наверное, я плох в этом, — продолжает Дилюк, прикрыв глаза.
— Эй, — снова зовёт его Кэйа, — не думай, мы вернёмся из этой битвы, и ты ещё не раз почувствуешь себя смертным.
Дилюк открывает глаза и тоже поворачивается на бок, ложится нос к носу.
— Нет, — отвечает Кэйа, — после таких обещаний непременно кто-то не возвращается.
Дилюк кивает, и тело наконец расслабляется. До самого утра он больше не просыпается.