Самая долгая ночь в году
Кэйа привык думать о человеческих душах как о разных окнах: простых и витиевато украшенных, открытых нараспашку и наглухо забитых, с отполированными прямыми откосами и вычурными резными рамами, с потемневшими от сажи стёклами и покрытыми паутиной трещинок. Как выглядит его душа, он не знал, но точно знал, что каждое воспоминание подобно неповторимым узорам изморози на этих окнах. В детстве они кажутся самыми красивыми, даже если морозную причудливую вязь никак не вспомнить и, уж тем более, не повторить. Некоторые воспоминания хочется растопить, уповая на тепло весенних лучей, но жизнь человеческая не стабильна и не циклична как времена года. Кэйа бы сравнил её с вечной зимой, которая накладывает узор за узором и морозит стекла, пока они не треснут и не рассыпятся безвозвратно.
Весна пришла, но вместе с ней не оказалось тепла. Детство закончилось тридцатого апреля, а все морозы теперь помещались в его ладони, в ровном голубом кружке. Жаль, что с помощью него не нарисовать счастливый узор на стекле. Кэйа так часто рассматривал другой кружок, красный, что сразу увидел, что даже окантовка у его Глаза Бога не такая. И теперь всё совсем неправильно.
Променял бы Кэйа лёд в своих руках, чтобы снова вспомнить, как выглядел морозный узор на стекле, когда он сидел у окна утром за день до Нового года в своей комнате и гадал, что произойдёт быстрее: он почувствует запах какао с подноса или услышит шуршащее платье Аделинды? Кэйа променял бы что угодно.
— Уже проснулся, душа моя? — в итоге первым долетает голос старшей горничной, и Кэйа сам проигрывает в своей же игре.
Но так было не всегда. Первый год с Рагнвиндрами в праздники Кэйа прятался в своей комнате и неловко пожимал плечами, тихо добавляя:
— У нас на родине так не принято.
— Но теперь ты в Мондштадте! — парировал ему второй звонкий детский голос, который быстро потускнел, но тогда он разливался, кипел и трубил.
Дилюк — это дремлющий натлановский вулкан и сбивающий с ног штормовой западный ветер.
— Скорее, срывающий одежду, — смеясь, добавил бы повзрослевший Кэйа.
Дилюку было невозможно противиться с самого начала, и если он пробирается через окно в спальню Кэйи и стучит в стекло, как договаривались, с паузами — тук, ту-тук, тук — значит нужно протереть сонные глаза, раскрыть ставни и влезть в колючий свитер.
— Ты вообще видел, какого снеговика слепил Микаэль? Мы должны победить Спрингвейл!
Должны так должны. Кэйа округляет глаза, когда из-за пазухи друг вытаскивает бутылку сидра.
— Нам влетит, — на вздохе говорит Кэйа, но Дилюк складывает ладони в молящем жесте и прикрывает глаза. Как противиться, если у него такого воодушевлённого лица нет даже во время молитвы в церкви?
Неукротимый как океаны Фонтейна, неизбежный как контракт в Ли Юэ, немыслимый как… кхемия Каэнри’ах. И Кэйа идёт за ним. Лепить снеговика, пробовать тайком отцовское вино, сдавать экзамены в Орден Фавония, сражаться плечом к плечу.
— Мы начнём сегодня, слепим низ и середину, а голову утром, идёт?
Кэйа как фитилёк загорается от него, и вот морозный воздух уже не забирается под рубашку и даже не колет красные руки. Он собирает снег без перчаток и лишь улыбается, когда Дилюк разводит руки в стороны и делится своими планами на во-о-от такого снеговика. Но неудача падает на их головы как отвалившаяся с черепицы сосулька в марте, и тщательно вылепленный ком в середине их композиции неумолимо накреняется…
— О нет, держи! — кричит Кэйа, уже не обращая внимания, что в столь поздний час они перебудят всех в доме.
Но Дилюк тоже не успевает его схватить, и они вдвоём, широко раскрыв рты и подняв брови, вынуждены просто наблюдать, как ком снега катится на виноградники. Дилюк, наверное, в силу своего огненного элемента, отмирает первым, но не для того, чтобы что-то сделать, а чтобы схватиться за голову.
— Что за шум?! — раздаётся голос Аделинды, показавшейся на пороге дома и выглянувшей на улицу. — Домой. Быстро.
По-птичьи втянув головы, они оба поворачиваются к дому, и оба мнутся на пороге: «ты первый, нет, я тебе уступлю, ты первый». И это не вежливость, а страх перед гневом Аделинды. Её злость совсем не похожа на злость Крепуса, она очень редкая, и оттого въедливая. Аделинда не ругает Дилюка, по статусу она позволяет себе лишь мучительно долгий взгляд, после которого хочется на пару дней превратиться в статую, чтобы не доставлять проблем. А вот Кэйа из «души моей» превращается в «негодника», и бегает за своей Ади, дёргая её за подол и прося дать ему какую-нибудь работу, чтобы искупить вину и снять с себя этот ужасный статус.
— Никаких вам завтра подарков на Новый год! — говорит Аделинда, вернувшись в гостиную с заспанным Таннером. — Переодевайтесь и садитесь у камина, мокрые насквозь, ужас.
И теперь Кэйа наконец замечает у себя слипшиеся концы волос, прилипшие штаны, взмокшую спину, исколотые морозом сухие губы и руки. И тело вдруг начинает бить озноб, рожденный вперемешку с паникой и обморожением.
— Кажется, господин Крепус ездил к доктору в Ли Юэ? — замечает Таннер, открыв входную дверь и увидев покосившиеся шпалеры. — Самое время вспомнить успокаивающие дыхательные практики.
— Я могу помочь растопить хотя бы… — тихо говорит Дилюк, зажмурившись.
— Не надо, — отвечает Аделинда, — вы сидите дома.
И Кэйа бы хотел запомнить только то, как они грелись у камина и мечтали, чтобы утро никогда не наступила, и как вернувшаяся Аделинда мазала им позже сливочным маслом обветренные губы и руки.
Но он уже давно повзрослел, и мороз покрыл льдом его окно: Кэйа помнит окровавленную руку Микаэля в бою, своего рядового, и хочет зажмуриться до вспышек перед глазами, чтобы навсегда выжечь это из своей памяти и оставить только румяного мальчишку из Спрингвейла, показывающего язык, потому что их снеговик оказался выше и больше.
Тот Новый год запомнился Крепусу как поразительно спокойный и тихий.
— Вы сотворили чудо с этими сорванцами, Аделинда, — смеялся он, наблюдая, как они тихо ковыряют праздничную еду, всё ещё опасаясь, что их ночные проделки выдадут.
Но, на самом деле, Дилюк не умел ни сидеть на месте, ни проигрывать. Любая неудача — пожар, а вот размер очага возгорания определялся уже в зависимости от ситуации. Кто-то написал лучше тест? Не удаётся освоить технику Арундолина даже на третий месяц? Отец не хвалит за напиток? Дилюк выжигал на своей душе каждую неудачу, что Кэйа боялся: однажды она превратится в уголь.
И даже когда они уже стали юношами, его восхищённых глаз было недостаточно, громких похвал Варки тоже, по-матерински тёплых слов Аделинды тем более. Дилюк воспринимал только сухое «хорошо, сын» и расправлял плечи. Иногда Кэйа обижался на него за это.
— Не воспринимаешь ты меня, тебе всё равно, что я думаю.
Но Дилюк умел доказывать обратное украденными украдкой поцелуями и жарким шёпотом:
— Ты знаешь, что ты единственный, кого я слушаю, что ты единственный, кто…
И Кэйа сам запечатывал его клятвы губами слизывал их с мокрого языка и проглатывал вместе со всеми обидами. Он любил его, даже когда Новый год был под угрозой из-за его нетерпения и желания победить ребят из Спрингвейла, он любил его, даже когда Дилюк бросался под тяжёлый удар митачурла, хотя Кэйа просил быть осторожнее, он любил его, даже когда он обернул свой меч против него.
— Душа моя, что же вы оба натворили, — шептала Аделинда, глотая слёзы, но по-солдатски стойко штопая рассечённую бровь Кэйи в ту самую долгую ночь.
И тогда он впервые не примет её слова:
— Я не могу быть твоей душой, Ади, ты ангел, а я…
Язык лучше прилипнет к нёбу и там же высохнет, чем скажет «предатель», поэтому Кэйа молчит, Аделинда тоже. Горе не скрепило поместье, как эти нитки на ране, поэтому она просто сжимает губы, держась.
— Нет, ты не поняла, — говорит Кэйа, всаживая последний, как ему кажется, гвоздь в крышку своего гроба и перекрывая любые пути к возвращению в этот дом, — я люблю его не так, как Крепус бы хотел.
Он ждёт вскрика, гнева, неважно, тихого или громкого, просьб не упоминать имя господина в такой момент, даже пощёчины, но она гладит большим пальцем по залатанной её же сухими руками ране и говорит:
Праздники порознь больше не пахли душистой хвоей, сладкими закатниками, горящими поленьями и аппетитной индейкой. И в разлуке они оба молились, чтобы они хотя бы не пахли кровью. Однако второй Новый год без Кэйи запах для Дилюка гнилой смертельной вонью..
Это случилось в Нод-Крае. Тогда на продуваемой со всех сторон холодными ветрами Звёздной отмели Дилюк как никогда чувствовал себя согретым. Но это не было похоже на тепло от нового сюртука, нежных материнских объятий и даже пылких касаний возлюбленного. Это было похоже на огненную лихорадку, вытекающую кровью из пульсирующих вокруг металла внутренних органов. Закрыв глаза, Дилюк умирал, раскалённый агонией.
«Двадцать первое декабря, примерно девять вечера, всего десять дней до Нового года».
Он умирал в месте, где каждый голубой оттенок и синий отлив напоминал того, кого он стирал из головы чёрными от сажи пальцами, запачканными лезвиями и вбитыми на подкорку установками, что сначала разум, потом — сердце. Сначала дело, потом — мысли о том, чего он сам бы хотел.
Он умирал, но ещё бьющаяся в его сосудах живая кровь заставляла думать, впервые за долгое время, не о нужном, а о важном. О том, о чём ныло меж рёбрами и без ножа. Растерявший контроль за своими мыслями, Дилюк вспоминал последний поцелуй Кэйи. По-новому морозный, по-старому мягкий. Забытое и похороненное в глубине памяти разворошилось и трепыхалось в груди и пульсировало там, где Кэйа когда-то касался его. Если бы были силы, Дилюк бы поднёс руку к своим губам, чтобы убедиться — сейчас здесь никого нет, кроме предсмертного миража. Но Дилюк жмурит и так закрытые глаза, и ветер становится руками Кэйи, вплетается в его спутанные с грязью волосы. И смешанная с песком вода под головой обращается в ласку от любимых пальцев, массирующих затылок после тяжёлого, почти невыносимого дня. И ощущение нежного, почти невесомого, как крыло кристальной бабочки, поцелуя щекочет его губы слишком осязаемо. Слишком здесь. Дилюк открывает глаза, и видит на своём носу лунного светлячка.
«Значит я ещё с ума не сошёл».
Дилюк даже не вздрагивает, когда слышит мужской голос. В момент, когда нож чавкающе и предательски вошёл в его плоть, Дилюк уже рассчитал: шансы тридцать к семидесяти соответственно, найдут его Светоносцы или Фатуи. Мозг успевает ухватить, что незнакомец звучит дружелюбно, но рот выдаёт:
— Кэйа, — хрипит и выплёвывает кровь, разлившуюся по языку. На это сил ещё хватало.
Рядом с головой шуршит одежда, похожая плащ.
— Ась? Ты помолчи лучше, представляться будешь, когда тебя подлатаем, — неизвестный садится рядом на корточки и срезает одежду на боку Дилюка, оглядывает рану с торчащей из неё рукояткой ножа, — н-да, малец, угораздило же.
Даже сквозь закрытые веки Дилюк видит бьющий, яркий фонарный свет. Сегодня ему повезло. Незнакомец опять шуршит, и губ касается прохладное стекло, из горла рефлекторно вырывается протестное мычание.
— Давай-ка без этого, — незнакомец цокает языком и приподнимает голову Дилюка, — зелье сна и обезболивающее, проснёшься в лазарете, если проснёшься и не будешь упрямиться… Иллуги, неси носилки!
— Да, отец! — раздаётся в отдалении.
И Дилюк выбирает довериться рукам, которые держат его по-родному знакомо. Никто с плохими намерениями бы так не касался. Он выпивает зелье с мыслями о последнем прохладном поцелуе.
Когда Дилюк просыпается, он видит сваренные крест-накрест железные листы потолка лазарета и чувствует тянущую боль в уже перевязанном боку. Он поворачивает голову. За окном уже темно, на тумбе рядом — свет от переносного подшипника с остаточной энергией куувяки, причудливо сплетённой в красно-синее сияние. Мягкое, будто нарочно созданное для ночника. Будто созданное, чтобы напомнить Дилюку, что свет для него ещё не погас.
— Малец, очнулся? — в дверях появляется мужчина, такой же высокий и громкий, как Варка, — как ты?
— В порядке, кажется, — отвечает Дилюк пересохшими губами, — спасибо за то, что спасли.
— Да брось, — отмахивается от благодарности он тоже как Варка, — это работа, я Никита, ратник, а тебя как звать?
— Ди-, — обрывает себя Дилюк, — просто Ди.
Никита переступает порог комнаты лазарета, любопытство отчётливо видно в его нетерпеливых коротких шажках.
— Ты сам-то откуда? — спрашивает, оборачиваясь в поисках табуретки.
— Далеко, — отвечает Дилюк уклончиво и показывает в угол комнаты, где стоит стул.
— Здесь все оттуда, — продолжает со смешком и ставит стул около кровати, — а конкретнее?
— Мондштадт, — взвесив все «за» и «против» честно отвечает Дилюк.
— Ну ладно, — вздохнув, говорит Никита, — я знаю, с кем ты найдёшь общий язык.
Через пару дней Дилюка приходит проведать мужчина на вид чуть старше его самого с нечитаемыми взглядом. Он представляется Кириллом и добавляет, что все называют его Флинсом, так проще. Их разговор, вопреки словам Никиты, совсем не складывается, но Дилюк не против, чего не скажешь о его новом знакомом, пытающемся объясниться:
— Не очень люблю задания с живыми людьми, я плох в разговорах.
— Возможно, господин Ди, — отвечает Флинс, — но вы уже сказали слов больше, чем я когда-либо слышал от собаки.
И Дилюк впервые за долгое время смеётся под изумлённым взглядом ратника.
— Правда, — всё ещё улыбаясь, говорит Дилюк.
И Дилюк мог бы стать отличным ратником, осесть в Нод-Крае, где никто не спросит твоё происхождение и фамилию, оставить винокурню на Эльзера и переписать все документы на Кэйю Альбериха. Но дыхание смерти на лице оставляет свои неизгладимые отпечатки, которые могут перекрыть только поцелуи настоящей, живительной любви. Он хочет домой. Он хочет к нему.
— Что я могу для вас сделать? — спрашивает Дилюк ещё через два дня.
В алых глазах Флинс легко читает: «ответ "ничего" меня не устроит». Кирилл знает таких людей, подчищающих перед незнакомцами долги, плетущиеся после каждого «спасибо». Ратники не стрясают ни моры, ни услуги за спасённые жизни, но что докажешь пылающему юнцу? Он играет в сдержанность, но рядом с ним как с печкой, внутри он раскалён до нечеловеческих температур.
— Как поправитесь окончательно, отправляйтесь с нами на Дикую Охоту, — отвечает Флинс, — ведь сама судьба привела вас к нам в первый день Йоля.
— Что это? — Дилюк хмурит брови.
— Ах, это… прошу простить мой интерес к старой литературе, в одном из утерянных королевств так называли праздник середины зимы, — Кирилл садится на табуретку, — вы пережили самую долгую ночь в году и удивительным образом избежали смерти.
И так Дилюк остаётся с ратниками на весь Йоль, до первого января. Он пламенно сражается с духами, осквернёнными Бездной, и возвращает все долги, которые никто и не думал записывать на его счёт. Тридцать первого декабря его усаживают за стол, где Дилюк морщит нос от самогона, пробует бутерброд с солёными икринками и в ужасе округляет глаза, когда Никита суёт ему в тарелку рыбу, гордо сказав невыговариваемое:
— Сюрстрёмминг, это моя жена делает, у неё на родине…
Но Дилюк уже не слушает, что у неё на родине, а тянется к выглядящему безопасно блину с красной рыбой.
— Холодец не попробуете? — улыбаясь, спрашивает Флинс и пододвигает тарелку с трясущимся в желе мясом.
Дилюк вспоминает маленького Кэйю с его «у нас на родине так не принято» и думает, что настало время этой фразе спасать и его из неловкого положения.
Спустя четыре года после разлуки Новый год снова пахнет корицей и выпечкой Аделинды, древесной смолой и кисло-сладкими пузыринами, привезёнными Кэйей из Фонтейна.
— Душа моя, — говорит Кэйа, протягивая Аделинде коробочку, перевязанную атласной синей лентой, — больше никакой сухости рук, даже мои пальцы на Хребте оживают с этим маслом.
Весь вечер в лёгкие проникают родные домашние запахи и до ушей долетают смех и знакомые голоса. Дилюк молчит, но высекает в памяти воспоминания о каждом миге спокойствия. И лишь с приходом ночи спокойствия становится меньше, ведь Кэйа с ним по-прежнему несовместим.
— Новогодняя ночь самая долгая в году, — шепчет он в губы в спальне.
— Это неправда, меня в Нод-Крае научили другому.
— Мне всё равно, чему тебя научили в Нод-Крае, — отвечает Кэйа, обвив его талию руками, — эта ночь самая длинная, потому что я не дам тебе сомкнуть глаз.
— Правда? — улыбаясь, говорит Дилюк и трётся кончиком носа о нос напротив. — И что же ты сделаешь?
Но Кэйа уже не отвечает, проворно забираясь пальцами под тонкую рубашку и игриво щекоча под рёбрами. Дилюк щекотки не боится, но всё равно дрожит и смеётся в поцелуй, весь переполненный любовью.
И возможно сегодня Кэйа решит, что зима не будет длится вечно, а некоторые прекрасные морозные узоры запоминаются на всю жизнь.