(Не)честный
Искры. Искры. Искры. Между клинками, телами, глазами. Дилюк падает на лопатки, но успевает сгруппироваться, и его затылок не целует дерево паркета.
— Это нечестно, — бросает слова, перемешанные со сбитым дыханием.
Причина его падения — подлая и даже злая подножка. И весь Кэйа последнюю неделю ощущается подлым и злым. Сначала он поменял время уроков фехтования, уйдя в группу без Дилюка, затем сдал библиотечные книги, не предупредив, хотя они обычно всегда ходили вместе, теперь он, нехотя согласившись на тренировку, пользуется гнусными приёмами. Злость Кэйи никогда не кричит, не бьёт стаканы и не швыряется ножами. Злость Кэйи похожа на удушающий при пожаре дым, подрезанный у планера трос, смазанный прозрачным ядом конец кинжала.
— Ты не думал, что с тобой будут играть честно, — Кэйа вышагивает вокруг него, таща за собой меч по полу, — что в жизни таких благородных, как ты, меньшинство?
Дилюк стискивает зубы, звон металла проникает под череп, что каждый волосок на теле встаёт.
— Решил обучить меня подлости?
Кэйа останавливается и смотрит, весь заострённый, неузнаваемый, улыбка превращается в колкую ухмылку.
Дилюк поднимается на ноги, меч снова ложится в ладонь, металл нагревается под натиском еле сдерживаемого Пиро, стихия будто чувствует опасность, хочет защитить своего хозяина. Но это же Кэйа. Его Кэйа.
— А знал ли ты вообще обо мне хоть что-то?
Рыжая бровь недоумённо изгибается. Дилюк пытается понять правила сегодняшней игры, но сбивается, едва начав. Сколько бы Варка со смешком ни называл их близнецами, но скрытые стратегии и блеф у Кэйи получались лучше. Клинок встречает клинок. Цзинь, цзинь! Удары сыплются друг за другом. Кэйа отражает каждый, но не делает выпадов в ответ, а лишь отступает. Напор Дилюка мало кто может выдержать, а уж тем более отбить. Цзинь! Клинок прижат клинком, Кэйа, загнанный в ловушку, впечатывается спиной в стену, только и успевает, что поднять руку с мечом.
Напряжение тянется в сухожилиях и твердеет в мышцах ног. Оно передаётся через рукоять меча, будто бы он стал продолжением руки, а весь Дилюк — продолжением тела Кэйи. Будто тронь его, ударь, пусти кровь, ровно там же появится синяк и рана у Кэйи. Они сопротивляются, но оба не знают, чему.
Кэйа жмурится, готовясь к самому тяжёлому удару, и он падает на его губы нежнейшим касанием. Рефлексы заставляют глаза обратно открыться. Кэйа видит, как Дилюк, забыв о технике безопасности, которую помнят даже желторотые рыцари, держит свой клинок за лезвие. Дилюк мог бы опустить меч, чтобы не использовать собственную руку как стопор, но он выбирает истечь кровью. Капля оглушающе громко падает с лезвия на паркет, и у Кэйи начинает пульсировать середина ладони.
— Это нечестно, — шепчет в губы, и Дилюк вклинивается коленом между его ног, сливаясь с ним в то единое и неразлучное.
Нечестно, что Дилюк хочет поцеловать его, а не ударить, хочет прижать, а не оттолкнуть, хочет кровоточить, а не проткнуть кожу Кэйи.
Их руки двигаются синхронно, расходятся по разные стороны, отдавая напряжение воздуху, ногам и языкам. Звон из-за двух одновременно упавших клинков раздаётся слишком ожидаемо и неожиданно, оба вздрагивают, но не отрываются друг от друга. Кэйа цепляется за плечи Дилюка и ненавидит, что ему приходится недоговаривать и притворяться в объятиях человека, целующего его так нежно и осторожно.
Кэйа наконец держит удар и отбивает собственными губами, Дилюк не сопротивляется, делая шаги назад, пока оба не заваливаются на старенький диван. Кэйа жалит белую кожу укусами, оставляя лиловые метки за свой каждый позорный проигрыш. И за самый большой — проигрыш сердечный. Пока Дилюк держит в кулаке раненую руку и старается не запачкать кровью ни свою, ни чужую одежду, чтобы не добавлять работу Аделинде. Но Кэйа сбивается, выдыхается и тычется носом под челюстью, вылизывает отметины собственных зубов и чувствует, как грудная клетка Дилюка содрогается, и всё его тело бьёт лихорадочная дрожь. Кэйа приподнимается и всматривается куда-то меж крепко зажатых ресниц.
— Не думаешь, что это слишком? — спрашивает Дилюк, всё ещё не открывая глаз.
Слишком для первого поцелуя? Для него? Для них обоих?
— Разве это не то, что ты бы хотел… — отвечает Кэйа, склонившись к покрасневшому уху, ведя носом по алеющей раковине.
Дилюк резко поворачивает голову, открыв глаза, и упирается кулаком ему в плечо.
— А что ты бы хотел, Кэйа? — спрашивает, еле касаясь губами чужих губ. Почти щекотно. Почти взаправду. И теперь очередь Кэйи дрожать и прятать глаза.
— Было бы проще, если бы ты меня ненавидел, — говорит наконец вслух.
Дилюк лишь хмыкает, сильнее надавливая костяшками в его плечо.
— Веди себя так, как в последние дни, и вполне этого добьёшься.
Но Кэйа улыбается и врезается губами в губы Дилюка, ловит его возмущённый стон и слизывает взаимность с мокрого языка. Целует искренне и желанно, оттого и нечестно. Искры. Искры. Искры. На этот раз только между трущимися друг о друга телами.
— Нам лучше остановиться, — шепчет Дилюк, обнимая Кэйю за шею, — иначе мы переспим на этом пыльном диване.
— Это плохо? — спрашивает со смешком.
— Ты спрашивал, что бы я хотел, — говорит Дилюк и целует его в скулу, — не знаю, но не этого, не здесь.
Кэйа бы мог вклинить своё колено между ног Дилюка. В отместку. Почувствовать чужое возбуждение, надавить, углубить поцелуй, забраться ладонью под свободную рубашку, сжать вставший сосок и довести дело до конца. Пойти против слова возлюбленного и накликать ту самую ненависть, о которой он, потомок безбожников, молит у любого божества, что может отозваться.
Кэйа мог бы, но подлость совсем не в его натуре.
Он встаёт и подаёт руку Дилюку. Оба взмокшие и разгорячённые, стоят друг напротив друга и не знают, что теперь делать: неловко разбежаться или продолжить говорить.
— Спарринг? — спрашивает Кэйа, кивая в сторону брошенных мечей, пока тишина не разбавила их головы чем-то стыдливым.
— На этот раз честный, — говорит Дилюк, — я урок усвоил.
— Надеюсь, — Кэйа вздыхает, — я свой тоже.
Истина подобна разрезающей небо молнии и просвистевшей над головой стрелой хиличурла — она не спрашивает, когда и где появиться. В ночь совершеннолетия Дилюка Кэйа наконец добился той ненависти, которую он взращивал в пылающем любовью сердце. Он добился пламенного клинка, бьющего наотмашь, а не пытающегося прекратить бой. Он добился своей цели и понял, что она никогда не была ему нужна.
Кэйа никогда не хотел, чтобы Дилюк его ненавидел.
Все удары отражены, руку неприятно холодит ледяной Глаз Бога, а сердце — потерянная, кажется, навсегда близость.
Оказывается, запоздалые истины режут больнее любого клинка. И если вести подсчёты, кому было больнее: честно ли было скрывать правду несколько лет? Уходить на три года? Занимать пост капитана кавалерии? Продавать поместье, не предупредив? Писать зашифрованные письма, будто всё по-прежнему?
Кэйа кутается в белый мех, цветочный парфюм и взрывные шутки. Теперь он пронзает ослепительными улыбками и острым льдом. Эта вычурность так же незнакома Дилюку, как и Кэйе — его новая сдержанность.
— Одну «Полуденную смерть», уважаемый бармен.
Скрещенные руки на груди, глубокий вздох, прикрытые глаза — дело ли в нечестном Ордене Фавония или в конкретном нечестном Кэйе, теперь ответ не даст никто. Все стратегии свёрнуты вместе с картами, на которых они планировали совместные путешествия, а все тузы выпали из рукавов капитанской формы. Дилюк больше не пытается разрушить блефы поцелуями, а Кэйа — не ищет чужой ненависти.
— Для тебя есть только виноградный сок.
Стакан, пахнущий сладко и безалкогольно, приземляется на дерево.
— Знаешь, — Кэйа укладывает руки на барную стойку и тянется ближе, — я ценю, что ты пытаешься напоить меня своим любимым напитком.
Дилюк вспыхивает, но выдерживает удар.
— Могу позволить себе воображать тебя каким угодно, — Кэйа облизывает губы и подносит стакан ко рту, — хоть заботливым, хоть голым, хоть милым, что ты сделаешь?
В желудке Кэйи сегодня не было и капли алкоголя, но смыслы его развязный язык уже прячет не между строк, а между слов. Дилюк это игнорирует, отворачивается к полке и выуживает бутылку одуванчикового вина. Примирительный напиток оказывается перед Кэйей, и он наконец делает желанный глоток «Полуденной смерти».
— Это ваш лучший коктейль за всё время!
— Оставь свои комплименты для тех, на кого они действуют, — отвечает Дилюк, но скорее устало, чем злобно, — бесплатно я тебе ничего не налью.
Кэйа нарочито громко вздыхает и выбирается из-за стойки.
Часы показывают ровно двенадцать ночи, и Кэйа шикает на развеселившихся рыцарей.
— Все поздравления вечером! — отвечает он толпе, которая и не думает его слушать, выкрикивает тосты.
Дилюк помнит, как в детстве Кэйа тоже упрямился, когда он сам сидел под дверью спальни и считал секунды, чтобы ворваться и заобнимать драгоценного друга. Дилюк знает эту любовь, когда вручить подарки и поздравить хочется как можно скорее, потому что пальцы зудят, а горло горячат невысказанные тёплые слова. Кэйа говорил: «Пока мы не поспали, новый день не наступил! Всё завтра!»
Дилюк знает, что по календарю Кэйи тридцатое ещё не наступило, но ещё он знает эту любовь, поэтому у него под стойкой лежит перевязанной красной лентой букет из лилий калла и светяшек.
Потому что он всё равно ещё ждёт чего-то честного.
Рыцари расходятся быстро, потому что завтра рабочий день, и никто не хочет чувствовать затылком взгляд очень неравнодушного к порядку бармена. Кэйа остаётся в «Доле ангелов» последним, и теперь выглядит здесь совершенно чужеродно, он оглядывается по сторонам, будто не хочет привлекать к себе внимания, будто просто кого-то ждёт, будто таверна вот-вот наполнится людьми, и вечер потечёт в привычном шумном русле. Но они оба знают, что никто не придёт, и даже случайно брошенное предложения о спарринге больше не укроет от накатывающей волной неловкости.
— Последний коктейль? — сморщившись, будто в ожидании удара, наконец спрашивает Кэйа.
— Я думал, все празднества на вечер, — тихо отвечает Дилюк, но бутылку откупоривает.
— Хах, — комментирует Кэйа и садится обратно за барную стойку, — на самом деле мне всегда нравилось, когда ты прилетал ночью в мою спальню, без этого было… ай, неважно.
Кэйа улыбается, уложив подбородок на ладони, и Дилюк ловит, несмотря на уже появившиеся морщинки вокруг глаз, знакомое детское озорство.
— Расскажи, — Дилюк придвигает бокал, — как было?
Кэйа вытягивается и отводит плечи назад, пытается расслабиться, но напряжение быстро возвращается в сжимающие стекло пальцы.
Кэйю всегда раздражала тяга Дилюка к простым пережёванным истинам, сказанным прямолинейно и громко, но может, не такая уж и плохая идея — сыграть на привычном поле чужими фигурами.
— Без твоего присутствия было тоскливо, каждый год проходил в ожидании твоего возвращения, почему-то мне казалось, что ты должен был сделать именно такой подарок, — Кэйа поджимает губы, — глупо, да?
— Нет, — лишь отвечает Дилюк и выходит из-за барной стойки с бутылкой виноградного сока, — не глупо.
Он садится рядом, плечом к плечу, что Кэйа чувствует жар его тела через свою форму. Это тепло, к которому всё его естество до сих пор тянется, тепло, от которого собственный лёд готов без сожалений растопиться.
— Значит, ты бы хотел, чтобы я ворвался ночью к тебе с поздравлениями даже сейчас? — зачем-то уточняет Дилюк, и Кэйа улыбается. Пока он играет по его правилам, Дилюк играет по кэйиным.
— Я бы хотел тебя в своей спальне на винокурне, — говорит и делает глоток, — хотел бы видеть… и чтобы ты любил меня.
Дилюк теряется на долю секунды и шумно переводит дыхание. Тоже отпивает немного своего сока.
— Кто, если не я? — улыбается. — А ты, почему не выгнал меня с остальными рыцарями?
Дилюк поворачивает голову на него и смотрит своим недоумённым «а-то-ты-сам-не-знаешь» взглядом, но беда в том, что не знает. Не уверен. Тоже хочет понятных ответов. Дилюк спрыгивает со стула и возвращается за своё рабочее место, ныряет куда-то вниз и достаёт пышный букет цветов. Действия ему всегда доставались легче слов.
— Думаю, нам обоим было бы проще, если бы мы ненавидели друг друга, — говорит Дилюк и кладёт цветы перед именинником.
— Они очень красивые, — признаётся Кэйа и тянется зарыться носом в сладковатый аромат, — оставь здесь, в вазе на стойке, хочу, чтобы все его увидели, это честно, рассказать, что цветы от тебя?
— Думаю, это честно, — Дилюк улыбается еле-еле заметно, но тепло его голоса выдаёт его настроение, — с днём рождения, Кэйа.
Дилюк протягивает через стойку руку и мягко укладывает ладонь на смуглую щёку. Кэйа отставляет свой бокал и ластится к касанию, выдохнув и прикрыв глаза. Губы наконец встречают губы после долгой и несправедливой разлуки. Его поцелуи всё ещё изучающие, мягкие и осторожные. И даже спустя годы, честные.