Последний танец золотого вихря. Глава 1
Караван-рибат перевалом лежит между буйством влажной зелени и пустынной жухлостью. Дилюк проходит мимо шатров и привычно выставляет ладонь вперёд, чуть склоняя голову: «спасибо, не нужно». Караван-рибат дышит, и его дыхание колет сухостью, песком и острыми взглядами наёмников. Щиплет нежную кожу в носу и горле, Дилюк повыше натягивает платок на лицо. Караван-рибат гудит сильнее трескучих лесов Авидья, но не крыльями стрекоз и мычанием яков, а звоном стекла, монет и клинков. Солнечный зайчик, пойманный на тонкое лезвие, почти слепит.
Марьям, хозяйка «Позолоченного путешествия», улыбается прибывшим гостям и машет рукой, столь же приветственно и непринуждённо, как и Бланш, когда… Мысль о доме сбегает, не успев подрать сердце, Дилюк отвлекается на кашель. Вместе с караваном они приземляются на скамейках, и к ним сразу бежит официантка.
Дилюк просит воду, если есть, из погребов.
— Бармен легко наморозит лёд, господин.
Девушка со шрамом-крестом на щеке улыбается ослепительнее начищенного подноса в её руках, и Дилюк коротко благодарит, оглядывается вокруг. Бармен за стойкой пускает Крио по пальцам, и что-то внутри ноет и откликается, будто его огненная стихия вспомнила о себе, забурлила в венах и попросилась поближе. Дилюк, ведомый странным чувством, сжимает Глаз Порчи под арафаткой, встаёт и подходит к стойке, забирает свой запотевший бокал ещё до приглашения бармена. Кто бы ещё заказал воду со льдом?
— Должно быть здесь невыносимо, если ты с Крио? — начинает первым.
— Терпимо, — смеётся в ответ мужчина, — а вам?
— Я свой Глаз Бога оставил далеко, — говорит и залпом выпивает воду, будто шот из «Гранд-рулетки», — но я пользовался Пиро.
— А это возможно? — бармен быстро пробегается взглядом по фигуре напротив, перекидывая полотенце с плеча на плечо.
— Можно ещё воды? — вопросом на вопрос отвечает Дилюк и снова закашливается.
Горло щекочет, будто во рту столпился рой пчёл. Если жара огненному Дилюку не страшна, то песок, будь он проклят, не забился разве что в высокие сапоги.
— Горло першит? — мужчина щурит голубые глаза. — У вас аллергия на амброзию, сейчас август, самый сезон.
Бармен улыбается и кладёт перед Дилюком зелёную пилюлю.
— За счёт заведения, — кивает на таблетку, — если не поможет, значит и правда песок, но поверьте моему опыту.
Дилюк, уже измученный кашлем, выпивает сразу же, у него нет причин не доверять работникам Марьям.
— Пилюли можете купить у Хавада, пейте раз в два дня и во время приступов и переживёте пустыню, — бармен кивает на торговые ряды под шатрами, — вы же туда путь держите с караваном?
Дилюк кивает и облегченно прикрывает глаза. Горло будто смазали прохладой. Видимо, и правда аллергия.
Дилюк на вопрос отвечает, но его голос тонет в неожиданных ударах по дарбуке. Он разворачивается. К барабанам присоединятся нежное дуновение флейты и упругость гитарных риффов. Бродячие музыканты, сидящие поодаль на коврах, наконец взяли в руки инструменты в разгаре вечерней суеты. Толпа подхватывает мелодию свистом, аплодисментами и криками, но все глаза направлены не на отбивающие ритм ладони и открытые рты, а на пёстрый ураган в центре.
— Есть поверье, — кричит бармен, облокотившись грудью на барную стойку, — что павлиньи перья нельзя приносить на выступления, но ему всё можно.
— А кто он? — в ответ спрашивает Дилюк, повышая громкость.
— Вы верите в легенды, господин? — мужчина смеётся.
Дилюк хмурится, Глаз Порчи у груди стреляет слабым разрядом тока, и сердце бьётся как самодельный колокольчик на ветру. Дилюк не знает, в какие легенды можно верить, но перед ним — чудо. Ускользающий мираж. Вечный оазис. Он, поцелованный солнцем и сотканный из песка, танцевал босиком так, словно отдавался на волю сухих ветров, словно он не мог сгореть под горячими лучами. Дилюк щурится и трясёт головой, готов поклясться, что видел, как стопы танцора скользнули по воздуху, будто тот воспарил.
— Но… — Дилюк находит силы оторваться от наваждения и вновь поворачивается к бармену, однако за стойкой пусто.
Странно. Но Дилюк не останавливается на этой мысли, он снова задерживает взгляд на танцоре. Круг вокруг себя — по толпе бежит аханье — узор павлиньих перьев летит вместе с тканью. Браслеты звенят на руках и лодыжке в такт барабанам, ему в руки просится бубен, но нет, он занял свои ладони смертоносными кинжалами. В этом горячем откровении оружие — единственное холодное, что осталось. Чужеродное, но слишком идущее его безжалостной красоте. Нить золота сверкает на его груди, бесстыдно соединяя горошины сосков. Пот жемчугом блестит на смуглой коже и стекает по поджарому торсу, замирая на крохотной серёжке в пупке. На обнажённой спине мышцы перекатываются под кожей, выдавая свою силу. Дилюк видел в Сумеру только танцующих женщин и даже не знал, что можно так. Можно раскидывать ткани на мужских бёдрах и рассыпаться звоном по плоской, голой груди, можно носить длинные ногти не только на женских пальцах и гипнотизировать толпу каждым движением живота. Открытие, казалось бы, лежащее на поверхности, но ожив воочию — стало откровением. В танцующем не было женской округлости и воздушности, он казался таким же жёстким, как струна гитары, и твёрдым, как обтянутый барабан. Он был одним из кинжалов, что рассекал воздух, он был драгоценным камнем, который переливался на противоположном конце острия. И руки вдруг зазудели, захотелось потрогать, проверить. Дилюк непроизвольно сжимает кулаки, чтобы убрать наваждение. Трогать мужчину? Его могут неправильно понять. Но трогать хотелось. Убедиться, что он реален. Казалось, за ним шлейфом прилипли не только взгляды, музыка и восхищение, но и сама природа. Пески не касались его синих волос и не царапали карамельную кожу. Удивительно, как его грудь не разрывал кашель, хотя его рот прятался только за тонкой вуалью.
Пальцы тянутся к стеклу, но Дилюк опрокидывает пустой стакан с последней стекающей каплей. Жажда невыносима, но отошедший бармен всё ещё не вернулся. Музыка замолкает, а толпа ликует овациями.
— Спасибо за тёплый приём, — впервые подаёт голос танцор, пряча клинки в ножны где-то под юбками и разворачиваясь назад, к пустыне, — только провожать не надо.
Он снова крутится, раскрывая узор павлиньей ткани, собирает все честно заработанные деньги и сбегает, оставляя напоследок блеск золотых серёжек под струящимися волосами. Дилюк смотрит ему под ноги: невесомей перекати-поля голые ступни незнакомца даже не оставляют вмятин на песочных лакунах… Но что-то продолжает поблёскивать там, где всего секунду назад была стопа танцора. Дилюк и подумать не успевает, как вскакивает и хватает браслет, оставшийся на земле. Он бежит, надеясь нагнать владельца драгоценности. Но как только он делает шаг за ворота, острый конец кинжала сверкает короткой вспышкой и упирается ему в подбородок, рубин на кончике оружия из алого наливается бордовым. Или только кажется в тени? Ладонь Дилюка рефлекторно летит к чужой руке и сжимает напряжённое запястье. Незнакомец действительно ощущается жёстким, натянутым. Опасным.
— Ты что задумал, юнец? — щурит танцор свой не спрятанный повязкой глаз, — я сказал, что ходить за мной не надо.
Он сам едва ли старше Дилюка, почему он обращается к нему так покровительственно?
— Вы обронили, — отвечает и свободной рукой очень плавно протягивает тонкий браслет, сглатывая прямо по кончику кинжала.
Дилюк к своему стыду только сейчас разглядел лицо напротив со спрятанным глазом и с другим открытым — подведённым золотом веком и с прищуром пустынных лисиц.
— Благородно, — незнакомец улыбается и прячет в интонации хитринку, то ли иронизирует, то ли не хочет извиняться за лезвие у горла, — как твоё имя, мой рыцарь?
Вторая рука танцора тоже оживает, открытой ладонью тянется вперёд за украшением.
— А вы не думаете, — уважительность на языке становится горкой, хочется перейти на «ты», и Дилюк сильнее сжимает чужое запястье, — что знакомиться стоит в менее враждебной обстановке?
Незнакомец смеётся, чуть откинув голову и обнажив зубы, и убирает кинжал.
Дилюк опускает наконец подбородок и делает шаг вперёд, но его сносит поток поднявшегося ветра, а песок слепит глаза. Будь проклята эта пустыня. Незнакомец успевает улизнуть в жёлтом тумане. И снова горло раздирает кашель.
— Эй, вот ты где, караван уже собирался уходить без тебя, не теряйся, мондштадтец, — раздаётся за спиной. Дилюк оборачивается, в воротах стоит караванщик Милад из его группы.
— Я не терялся, — цедит сквозь зубы, пряча раздражённость, — местность требовала анализа.
— Да какой анализ, — добродушно смеётся Милад, поправляя лямку на плече, — в Караван-рибате всегда спокойно.
Дилюк разворачивается, и вместе они возвращаются к товарищам. Он бросает последний взгляд через плечо, но всё же не находит и тени сегодняшнего странного знакомства.
— И никто не может прятаться в песках? — спрашивает Дилюк, отвлекаясь от своих мыслей.
— Разве что скорпионы и другие пустынники, малец, — отвечает.
— А об этом танцоре… — Дилюк кивает на музыкантов, что совсем недавно аккомпанировали незнакомцу, — что-то знаете?
— Первый раз его вижу, а что, понравился? — Милад снова заходится хохотом, и с этими сощуренными смехом глазами он слишком напоминает Варку. Но Дилюк в ответ лишь фыркает.
— Здесь все странные, ты лучше не отставай.
Дилюк закатывает глаза. Возможно, всё-таки стоило при встрече ограничиваться не коротким «Дилюк, искатель приключений, Мондштадт, двадцать три года», а выложить все свои титулы, старые обязанности и ответственности. Но сделанное не исправить, а наработать репутацию он сможет в любом месте. С такими мыслями Дилюк отправился дальше с караваном, пряча свою настоящую орлиную натуру и играя роль желторотого воробья.
Когда Дилюк действительно был желторотым, он размахивал обоими мечами — двуручным и одноручным — вторя своему кумиру Арундолину и лелея под рыцарской формой сердце, пылающее на словах «честь», «достоинство», «кодекс». Юношеский максимализм улетучился с капитанской должностью, и в руке остался только клеймор, а излишнее геройство превратилось в заботу об отряде и отточенные стратегии. Но последний перелом оставил на месте сердца пепелище, а руки заняли Глаз Порчи, цепи и острейшие сякэны. Вера обернулась опаснейшей змеёй и парализующим ядом растеклась по телу и сознанию. Дружба подорвана, семья убита, наследие запахло кровью.
Сейчас он, весь пропитанный яростью, подталкивающей его к краю раз за разом, не боится ни потери, ни боли, ни смерти. Мечтая о путешествиях, он оказался на раскалённом песке. Мечтая об ответах, он оказался посреди пустынного смерча.
Дилюк не успевает, пещера с его караваном в метрах ста, ближайшая — в двадцати. Анализ местности не помогает, когда смотреть и дышать всё равно, что пробиваться сквозь мокрую глину. Дилюк приваливается спиной к такому же одинокому, как он, камню и молит отца простить за то, что не успел отомстить.
— Всё ещё нравятся песочные танцы нашего края? — вдруг шелестит разборчивый ветер над ухом.
Дилюк не успевает найти источник звук, как его хватают за руки и тянут на себя. Рот судорожно хватает воздух, но на язык ложатся только песчинки.
Через несколько секунд спина больно встречается со скалистой стеной пещеры, и Дилюк падает на землю, крепко зажмурившись.
— Теперь познакомимся, мой рыцарь?
Сверху, расставив руки по разные стороны от его плеч, на него смотрит он. В этих местах путники тонут в водоворотах зыбучих песков и теряют сердцебиение в смерчах, а он снова взялся из ниоткуда, будто сама пустыня вытолкнула его из своего чрева. Красивее мягкого рассвета, горячее знойного самума и ослепительнее полуденного солнца. Нависает над ним и смотрит внимательно.
— Хватит меня так называть, — лишь успевает выдавить ошеломлённый Дилюк и рефлекторно впивается пальцами в предплечья.
— Старые раны? — спрашивает, по-птичьи склонив голову на бок. Всё с тем же задором, будто не из эпицентра урагана только что его вытащил, а из-за барной стойки для танца.
— Не твоё дело, — Дилюк наконец переходит на «ты», хмурится и крепче сжимает ладони на мужских плечах, немного отталкивая, — слезь уже с меня!
В ответ он смеётся, но просьбу выполняет. Дилюку стоило бы быть более благодарным, но Глаз Порчи снова бьёт током, и мысли обостряются. Дилюк хватается за то, что Аделинда называет интуицией, Эльзер — чутьём, а отец — «инстинктом». В незнакомце пульсирует нечто отличающееся, дикое, необузданное.
Нечто опасное, что разрушается, стоит ему улыбнуться…
На ноги они встают почти одновременно, если бы не очередной приступ кашля. Время принять таблетку. Дилюк шарит руками по себе и замирает, когда доходит до пояса.
— Сумка, — говорит и поджимает губы.
— С сокровищами? — Кай снова расплывается в улыбке, будто нарочно отражает противоположную эмоцию на своём лице.
— Есть что-то и поважнее сокровищ, — ещё больше кривится Дилюк и отворачивается ко входу в пещеру, плотно закрытому стеной из непрекращающегося песчаного ветра. Идти некуда.
— Например? — летит в спину вопрос.
— Тебе, видимо, не понять, — вздыхает Дилюк, прикрыв глаза.
— Эй! — требовательность в звонком голосе пронзает металлом, что Дилюк всё же переводит взгляд на своего собеседника. — Я тебе жизнь спас.
Дилюк сам не знает, почему с языка так и капает яд. Сейчас он видит: за всей обманчиво нежной красотой танцора за мужчиной перед ним прячется такой же воин, как и он сам, защищающийся и присматривающийся. Он не достаёт оружие, если того не требует ситуация, не показывает враждебности даже изломом брови, но почему-то собственная рука требовательно ноет по навострённому клинку. Дилюк списывает свои ощущения на неожиданность, замкнутость пространства и темноту. В пещере мало что можно разглядеть, но под ногой ощущаются оставленные кем-то дрова, вероятно, путники нередко переживали здесь непогоду. Жаль, что огниво осталось в сумке, а на груди один лишь Глаз Порчи, снова покалывающий где-то под сердцем.
— Как ты здесь оказался? — Дилюк говорит и щурится. — Следил за нашим караваном?
Одежды на Кае не больше, чем в их первую встречу. Его кожа должна пылать от неистовых поцелуев пустынного солнца и кровоточить от царапающих в песочных вихрях камней, но его плечи не прикрыты даже самой лёгкой тканью. Он ничего не отвечает, проходит мимо, мягко задевая того плечом. Дилюк рефлекторно ведёт головой за ним и вдыхает что-то пудровое, почти невесомое, как и сам Кай.
— Ты здесь надолго, на пару часов так точно, — говорит, облокотившись ладонями о каменный выступ у выхода.
Дилюк недоумённо хмурит брови, но прежде чем: «а ты здесь ненадолго, что ли?» — успевает вырваться из его рта, Кай делает шаг навстречу завывающему ветру. Он растворяется в песке, будто это самая естественная вещь на свете, и по позвоночнику Дилюка бежит забытый где-то на столе Эроха огонь. Кая нет минуту, две, три, но Дилюк не сдвигается и на миллиметр. Он моргает в надежде, что произошедшее — пустынный морок, и его вынужденный спутник окажется прямо сейчас за его спиной. Ему должно было стать легче от того, что он избавился от странного незнакомца, но злой судьбы он Каю не загадывал. Дилюк наконец отмирает, делает шаг назад и сильнее заматывает лицо, подцепляя края ткани булавкой, проверяет застёжки на обуви и делает глубокий вдох. Кай не мог уйти далеко, значит ещё есть шанс выяснить, что с ним случилось. Дилюк делает решительный шаг вперёд, как невидимая сила тут же мягко отталкивает его назад.
— Куда собрался? — ласковый голос Кая возвращает реальность на правильную орбиту. — Неужели за мной?
Дилюк тянет платок вниз, потому что на Кая хочется кричать без лишних препятствий. Кричать, что он совсем спятил и не понимает, что не так ходят на разведку во время сильного ветра. Но Кай его опережает и продолжает.
— Услуга за услугу, — говорит и бросает истрёпанную сумку, — так что важнее сокровищ, покажи.
Дилюк так и остаётся с полуоткрытым от удивления ртом, ведь в речи Кая не слышно насмешки.
— Ты вышел за сумкой только, потому что тебе было интересно, что в ней? — наконец-то говорит.
— Да, — Кай пожимает плечами, — так что там?
Дилюк делает шумный вдох, пока его брови ползут выше и выше.
— А ты не думал, что я мог просто солгать из вредности.
— Zahre mar… (перс. «чтоб тебя») — шипит Кай на неизвестном Дилюку языке. — Ты самый невыносимый человек, которого я встречал!
— Я думаю, это взаимно, — отвечает и улыбается краешком губ.
Кай хмыкает и подходит к забытому огнищу. Ему требуется пара секунд, чтобы на стенах пещеры заплясали дрожащие от костра тени. Дилюк вновь удивляется, оборачивается, но снова ничего не говорит. Теперь на свету видно, что Кай ждёт. На всё ещё белоснежную, несмотря на каждодневное палящее солнце, руку падает потускневший золотой медальон.
— Память, — коротко отвечает Дилюк, потирая крышечку большим пальцем. — Открой.
Их руки снова соприкасаются, и Дилюка будто засасывает глубина морского водоворота или целует зыбучесть забытого болота. Рука дёргается, но Кай успевает схватить медальон. На открывшейся фотографии на него смотрит копия Дилюка только с огненной бородой. Рядом с ним стоит мальчишка с деревянным мечом и такой огромной улыбкой, что за поднятыми яблочками щёк совсем не видно глаз.
Дилюк кивает и забирает медальон из рук Кая за цепочку, чтобы больше не касаться столь опрометчиво его голой кожи. Горло снова царапет сухой кашель, и Дилюк вспоминает о лекарстве. Глотать пилюли при не Кае не хочется, но выбора у него нет.
— Тебе не кажется, — Дилюк делает глоток воды, — что ты задаёшь слишком много вопросов….
— …И не отвечаешь ни на один мой.
Кай смеётся, и Дилюк снова засматривается. Для человека, чьи волосы отливают цветами текущих ручьёв, что встретить в пустыне можно лишь миражом, Кай слишком ладит с местным пейзажем, в то время как он сам с волосами пустынного рассвета отторгается будто каждой песчинкой.
— Я бы рекомендовал тебе посидеть и переждать приступ аллергии, ещё полтора часа мы здесь всё равно проведём.
— Мы? — ловит его Дилюк и уже не удивляется, что Кай понял, зачем ему таблетки. — А я уж было подумал, что ты с лёгкостью меня здесь оставишь.
— Зря ты полез в наши края, юнец.
Дилюк грузно садится на землю и прикрывает глаза. Настоящий костёр кажется природно ласковым и среди жаркой пустыни. Что-то внутри до сих пор скучает по текущему в венах огню.
— Мне не нужны твои наставления и советы, ты даже не старше меня.
Кай снова смеётся, звон браслетов становится ближе, Дилюк открывает глаза, его собеседник сидит совсем рядом.
— Я просто люблю болтать вслух.
Дилюк следит за убегающими вверх огненными лепестками и прыгающими по пещере тенями. Стало спокойнее, но что-то всё ещё скребло затылок. Что-то, что почти осенило...
Дилюк придвигается ближе и указывает пальцем на отсутствующую за Каем тень. Пальцы всё же находят обоснование схватиться за рукоятку клинка.
Кай взмахивает ладонью и не даёт Дилюку обнажить меч. Указательный палец касается лба.