Искры Преступного Мира Глава 57 Маленькие когти компромисса
Линь Фэн стоял у реки, бросая камни в воду. Плоские, отполированные течением, они прыгали по зеркальной глади, оставляя цепочку кругов. Когда Ло Цзи, запыхавшись, подбежал к берегу, очередной камень, размером с ладонь, уже танцевал по поверхности, рождая пять или шесть зыбких колец.
Ло Цзи, вытирая пот со лба, сказал:
Линь Фэн, не обернувшись, бросил через плечо:
— Вообразил, что это твоё лицо. Сразу захотелось швырнуть посильнее.
Ло Цзи опешил, не найдя слов для ответа.
— Рядом с тобой я всегда чувствую себя ничтожеством, — Линь Фэн нагнулся, подобрал ещё один камень и, не глядя на собеседника, запустил его в воду. — У тебя есть всё: дом, дело, власть. Кого захочешь, помилуешь, кого пожелаешь, уничтожишь. Все вокруг только заискивают перед тобой. А я? У меня ничего нет. Даже база, где я рос, осталась в прошлом.
Он бросил последний камень и, выдохнув, тяжело опустился на траву.
— Ло Цзи, неужели ты не можешь оставить мне хоть крупицу достоинства? Разве нельзя притвориться, что ты забыл о делах моей семьи?
Ло Цзи открыл было рот, но Линь Фэн, не дав ему ответить, спросил:
— Хорошо, тогда представь другой сценарий. Если бы той ночью ты не оставил меня у себя, если бы не влюбился, что бы ты сделал, узнав, кто я? Убил бы на месте? Или заставил бы страдать так, чтобы я проклинал свою жизнь? В конце концов, я ведь никто, пустое место. Убил бы, и никто не вспомнил бы о грязных тайнах твоей жены. А ты бы продолжал жить в роскоши, верно?
Ло Цзи молчал, не в силах подобрать слова.
— Выходит, — продолжил Линь Фэн, — я жив только потому, что ты меня любишь. Даже моё существование твоя милость. Ты даёшь, что пожелаешь, а я лишь беру. Ты на вершине, а я разорённый, бездомный, нищий. Так ведь?
— Ло Цзи, — перебил Линь Фэн, — я знаю, ты ко мне добр. Но я не могу забыть прошлое. После той катастрофы я изменился, стал странным. Всё время копаюсь в себе, злюсь, раздражаю всех. Не держи на меня зла.
Ло Цзи хотел возразить, но слова застряли в горле. В закатном свете лицо юноши выглядело почти прозрачным, одиноким. По щеке скользнула слеза, и в его голосе, несмотря на внешнее спокойствие, дрожала сдерживаемая боль.
Ло Цзи опустился на одно колено рядом с ним и, помолчав, сказал:
— Я позвал твоего отца не для того, чтобы унизить тебя.
— О, значит, ты хотел унизить себя?
— Я хотел, чтобы ты освободился от этой тени.
— А разве не вы всё это устроили? Не сваливай вину на Юй Лишань, Ло Цзи. Не притворяйся невинным.
Ло Цзи почувствовал, как в горле встал ком. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Прижав ладонь ко лбу, он тяжело вздохнул:
— Линь Фэн, ты всегда видишь в людях только плохое.
Гангстер остолбенел, ошеломлённый.
Линь Фэн, глядя ему в глаза, искренне продолжил:
— Я ошибся. Ты хороший человек, а я, глупый пёс, не разглядел твоего благородства. Простите, ваше высочество, я был неправ. Сейчас разобьюсь в лепёшку, чтобы искупить вину своей смертью. Отныне мои недостойные глаза не осквернят ваш взор. Прощайте.
С этими словами он резко встал и зашагал прочь.
Ло Цзи вскочил, схватил его за запястье и крикнул:
— Пойду повторю это твоей жене, — бросил Линь Фэн, не оборачиваясь. — Попрошу вас, великодушную чету, простить меня, жалкого.
— Вернись! — Ло Цзи потянул его назад.
Линь Фэн вырвался, толкнув Ло Цзи так, что тот пошатнулся.
— К чёрту твоё «вернись»! Знаешь, почему я не могу на тебя смотреть? Ты живое напоминание о прошлом! Ты, Юй Лишань, мой отец, вы все доказательства того унижения, что мы с матерью пережили!
Ло Цзи крепко держал его, боясь, что, отпустив, потеряет Линь Фэна навсегда. Тот мог сорваться, исчезнуть в далёком уголке мира, куда никто не доберётся.
Линь Фэн, стиснув зубы, продолжил:
— Пока вы не узнаете той же боли, что испытывал я, пока не почувствуете страдания в тысячу, в миллион раз сильнее, я никогда вас не прощу. Никогда не прощу тех, кто раздаёт мне милостыню с высоты своего величия!
Ло Цзи изо всех сил удерживал его. Линь Фэн, вырываясь, ударил его локтем в бок. Мужчина, скрипнув зубами, проглотил боль, не издав ни звука.
В душе Линь Фэна остался уголок, застывший в том дождливом, мрачном вечере его юности. Время шло, люди менялись, но этот уголок так и не исцелился. Тот мальчик, маленький и напуганный, всё ещё дрожал в тёмном углу, сжимая в руках оружие, готовый защищаться. Любой, кто приближался с добром или со злом, получал отпор. Истощённый, покрытый шрамами, он не выпускал своего оружия.
Если бы его мать была жива, прощение, возможно, далось бы легче. Но единственный человек, разделивший с ним те мрачные дни, ушёл навсегда. Простить, отпустить значило бы предать её память.
Линь Фэну не нужна была чья-то доброта. Ему нужен был человек, на которого можно излить гнев, страх и тревогу. Тот, кто способен выдержать его ярость, не отвечая болью. Как юному зверьку с острыми клыками, которому нужно что-то грызть, чтобы не разорвать себя изнутри.
Ло Цзи, удерживая вырывающегося Линь Фэна, мягко убрал волосы с его лица и сказал:
— Если тебе так тяжело, ненавидь меня. Пусть это облегчит твою боль. Хватит, не плачь. Какое там «высочество»? С тех пор как ты появился, ты стал моим господином.
Линь Фэн резко ударил его по лицу, оттолкнул в сторону и, тяжело дыша, рухнул на траву, отвернувшись.
Гангстер, всё ещё стоя на коленях, смотрел на него. Закатное солнце золотило лицо Линь Фэна, растворяя его черты в сияющем море света. Несмотря на шрамы и боль, его красота поражала: лицо, будто вырезанное искусным мастером, тонкое и хрупкое.
Ло Цзи коснулся его щеки и произнёс:
— У меня в детстве тоже не было дома. В этом мы с тобой похожи.
Линь Фэн демонстративно зажал уши ладонями.
Но Ло Цзи заметил щель между пальцами и, вздохнув, продолжил:
— Моя мать была подарком отцу от влиятельных людей. Ей повезло, она появилась в доме раньше старшей госпожи. Говорят, когда я родился, отец пил всю ночь в одиночестве. Он не хотел детей. Если бы мог, стёр бы моё существование.
— Потом пришла старшая госпожа, знатная, с тяжёлым нравом. Люди любят сравнивать, и на её фоне отец, суровый и упрямый, не ужился с ней. Со временем он стал ценить мою мать. Но годы шли, и старшая госпожа родила второго сына. Она настояла, чтобы меня отправили в Америку, и отец согласился.
— Тогда я ненавидел всех. Почему нас, детей, делят на достойных и ненужных? Почему из-за рождения этого мальчишки я должен был покинуть дом? В Америке я был совсем юн, ничего не умел. Слуги, видя, что за мной никто не стоит, не церемонились. Мать едва справлялась сама, ей было не до меня. Отец звонил раз в полгода. Я чувствовал себя покинутым. Школа, дом, снова школа. Я молчал днями, и никому не было дела. Так прошло десять лет, до выпуска из магистратуры.
— Ещё и образование приличное.
— Нет. Директор нанял учителей, чтобы обучать меня особым вещам.
— Диплом просто бумага, — спокойно сказал Ло Цзи. — Главное, я не хотел возвращаться в семью Ло, не хотел видеть их лиц.
— Потом отец написал, чтобы я вернулся. Он сам учился дома с личным наставником и не понимал, зачем нужны книги. Сказал, что я зря трачу время, что это меня погубит, и велел жениться на Юй Лишань. Семья Юй тогда была на взлёте, а Лишань настоящая барышня. Я сразу почувствовал к ней отвращение, но отец…
— Нет, отец редко мне приказывал. В детстве я его ненавидел, но к двадцати годам понял, что он всегда заботился обо мне. Он прокладывал мне путь, возлагал надежды. Смешно... я думал, он любит младшего сына от старшей госпожи. Но перед смертью он сказал моей матери: «Этот мир давно мне опостылел. Я бы ушёл раньше, если бы не знал, что Ло Цзи унаследует семью. Тогда мне не о чем тревожиться».
— Какая разница, если он не говорил, что любит тебя?
— Мой отец был романтиком. Если бы он и моя мать были живы, мать, возможно, не приняла бы тебя. Но отец бы точно полюбил. Он давно советовал мне развестись с Юй Лишань и найти настоящую любовь.
Линь Фэн отвернулся, пробормотав:
— Линь Фэн, — сказал мужчина, — я понимаю тебя. Меня тоже предавали родные, бросали все, и я жил один десять лет. Моя юность почти пустота, я едва её помню.
— А ты сколько страдал? Несколько лет? Я с детства был оторван от дома, и счастливых воспоминаний у меня раз-два и обчёлся. Думаешь, брак с Юй Лишань был радостью? Или возвращение в Гонконг на похороны отца под угрозой смерти? Это, по-твоему, счастье?
Линь Фэн задумался. Его одинокое детство вдруг отозвалось в словах Ло Цзи, и он почувствовал странное родство.
Когда страдаешь, а вокруг все счастливы, это рождает гнев, чувство несправедливости. Но когда видишь, что кто-то разделяет твою боль, возникает сочувствие.
Ло Цзи посмотрел на Линь Фэна и тихо спросил:
— В ту ночь на похоронах старшая госпожа наняла наёмника, чтобы подложить бомбу в машину. Это ведь ты вытащил меня в последний момент, правда?
Линь Фэн промолчал, но его молчание было красноречивее слов.
— Почему не дал мне погибнуть?
— Не хотел, чтобы ты умер так легко.
Ло Цзи долго молчал, а затем сказал:
— Неважно, как всё было. Если бы ты тогда не спас меня, я бы никогда не встретил тебя. Спасибо.
Юноша отвернулся, сосредоточенно разглядывая травинку.
— Линь Фэн, — продолжил Ло Цзи, — самые яркие моменты моей жизни начались с тобой. Если ты уйдёшь, у меня ничего не останется. С того дня, как ты вошёл в мою жизнь, ты решаешь, жить мне или умереть.
Он коснулся лица Линь Фэна и нежно поцеловал его в лоб.
— А я лишь тот, кто ползает у твоих ног, отчаянно пытаясь тебя порадовать, но вечно терпит неудачу.