Дети раздора. Финал.
Лето закончилось слишком быстро. Ни с кем, кроме Эда и Лизы, ни Лена, ни я не общались. На похоронах Славы нас тоже не было — Лена была разбита, а я подобных мероприятий всегда сторонился — было неловко и страшно. Тяжелый гроб, рыхлая влажная почва, шершавые ржавые кресты в рамках оград. Потные напряженные лица копателей наливаются краской по мере углубления ямы. Эд говорил, что отец Славы, напившись, в слезах прыгнул обнимать пригорок из свежей земли. Жуткое зрелище.
Говорили, что хуже всех из нас пришлось Ане, которая винила себя во всем. “Если бы я только заставила себя поговорить с ним раньше, — повторяла она, — ничего бы этого не случилось”. От звериного оскала на ее лице не осталось и следа, его сменили отчаяние и усталость. Ей больше не на кого было опереться. В очередной раз напившись, она послала всех к черту. “Из всех вас только он и любил меня по-настоящему”. Самоубийство Славы нас разобщило.
Мать поставила Лене ультиматум — либо та ищет работу, либо пускай отправляется на все четыре стороны. Тогда я и предложил ей съехаться. Денег хватило арендовать однокомнатную квартиру в том же городе на пару месяцев. Откуда мы их тогда взяли, уже и не вспомню. Квартира оказалась вполне себе сносной, пускай и пустой — первое время у нас не было даже кровати. Мы спали на голом матрасе, зато с красивым постельным бельем. Пили из чашек с лавандой, и ели из таких же тарелок на кухне без стульев. Я был рад начать совместную жизнь, пускай и так рано. А еще я был рад, что Лена переехала без собаки. Когда я приезжал к ней, то мечтал задушить эту борзую, чтобы все внимание и забота, на которые была способна ее хозяйка, шли исключительно мне. Я хотел сожрать без остатка всю любовь, которую готова была давать в этот мир Лена, и не хотел ею делиться. Я ревновал к этой костлявой четвероногой, похожей на вечно голодную лошадь и в тайне мечтал о том, как однажды ее собьет машина. Гнев закипал во мне, и чтобы мне не сносило крышу от ярости, я делал глубокий вдох и смиренно шел заваривать чай.
Лиза поступила на фармацевтический и стала реже видеться с Эдом, на котором пагубно сказывался разлад компании и самоубийство Славы. Он стал чаще пить, когда Лиза не видит, закрывался и уходил в себя, но продолжал эпатировать. Бывало, заваливался ночью к нам с Леной и читал в домофон стихи о ядерной зиме. Иногда он подкидывал подработки: вечерами мы разгружали фуры в аэропорту, а утром, на той же станции “Белопесоцкая”, продавали квас и шоколадное молоко. Я никогда не спрашивал Эда о происхождении всех этих халтур. “Знаешь, Да ня, нравится мне теперь пить квас, запивая его шоколадным молочком. Думаю, пару ящичков я приберегу для себя”. Денег хватало впритык, и надо было искать что-то серьезнее. К счастью, нам с ним повезло попасть на журфак, а затем и устроиться в местную газету. Эда там долго терпели, но после конфликта с главредом из-за статьи о панках в пещерах его с грохотом выкинули оттуда. Я же остался и продолжил писать конъюнктуру.
Лена работу искала с большой неохотой. Больше ее интересовало то, как обставить наш дом. Она тащила ковры, посуду, стулья, книги, торшер и даже желтое кресло, которое нашла на барахолке. Совмещая работу с учебой, я старался проводить время с Леной, но со временем она все чаще каталась на выставки без меня. “Утром во вторник мне просто удобнее, к тому же в залах почти нет народа”. Но несмотря на это, я был счастлив. Описывать наш счастливый быт нет никакого смысла. Могу лишь сказать, что с жить с Лизой мне было комфортнее — она лучше меня понимала.
— Поедем на Junkyard storytellaz? — спросила у меня Лена, когда влажным вечером я тихо вернулся домой.
— Завтра в шесть. Правда, мне надо там быть пораньше, они взяли меня фотографом, — похвасталась Лена, и, задрав голову, улыбнулась.
— Спасибо! Платят, правда, немного, но зато выдают оборудование. Так что, ты поедешь?
— Я бы с радостью, Лен, но я очень устал. Я бы хотел отлежаться дома.
— Все в порядке, я тебя понимаю, — сказала она, расстроившись, — мне просто немного страшно, и я хотела бы, чтобы ты там присутствовал. Но ничего, как-нибудь справлюсь.
Осень дождями обрушилась на маленький город. В сырости ветер холодом прожигал до костей. Темнота подступала к окнам чересчур рано, пугая и раздражая меня. Небо плыло серо-зеленой кляксой. Уныло темнели аллеи вдали от дома, где арки деревьев сливались в единый темный тоннель без просветов внутри. На следующий день, уже в ранних сумерках, Лена надела свою полосатую юбку и свитер — решила идти без пальто — заплела две косички, надела берет и накрасила губы яркой помадой.
Проводив ее до светофора через окно, я заварил себе чай и лег на кровать с черной книгой Набокова — что именно было за произведение, уже и не вспомню. В те дни я много и беспорядочно читал — работа в газете обязывала. Весь день я планировал провести в кровати, но под окном появился Эд, и начал бросать в него шишками.
— Да ня, я знаю, что ты там, — сказал он, бросая очередную, — выгляни же, выгляни.
— Бросаю камешки и шишки в пустоту.
— Нет конечно, так ведь и трещину поставить можно. Выходи давай, я с Лизой поссорился, мне нужно твое крепкое мужское плечо.
Я оделся и вышел. Эд был пьян, я понял это по одной только выходке с шишками. И скорее всего, ему нужен был тот, кто согласиться с ним выпить.
— Да ня, очень рад тебя видеть, — шатнулся он, — ну, пойдем.
— Как куда, —удивился Эд, — в поход за шотландским виски!
Денег с собой я взял немного, а посему приключение не должно было занять много времени. Когда, выходя из дома, прихватываешь с собой не все сбережения, то начинаешь думать о них, как о последних. Это удобно, ведь когда последние деньги лежат у тебя в кармане, ты всегда знаешь, сколько их точно осталось. Однако я не учел того, что Эд тоже был при деньгах.
— Что случилось? — спросил я, когда мокрый асфальт вывел нас за угол.
— Компании больше нет, Лизу я вижу все реже, ты вообще переехал. Эдичка остался не у дел, — грустно ответил он.
— Эд, ведь я переехал буквально через пару домов.
— Но все равно это уже не то. Ты не чувствуешь духа времени, Да ня, — последний слог моего имени подхватила ворона и унесла высоко в небо, — видишь, даже птицы со мной согласны. Эпоха сменилась, задули ветра перемен. Скоро весь наш порядок рухнет, и из этой низшей точки мы либо воспрянем, либо продолжим падать все ниже. Как раньше уже никогда не будет.
— Будет по-новому, может даже куда лучше, чем раньше.
— По-новому страшно. Лиза вообще мне сказала, что будет не хуже, не лучше, а по-другому. А я не хочу этого “по-другому”, я хочу, чтобы было как раньше. С вечно злой Аней, противным Пашей и страдающим, но живым Славой. Даже когда из поля общения исчезли Яна и Рита, мне уже было грустно, но там вовремя появился ты, и привел за собой Лизу и Лену. А сейчас ничто не спешит занять возникшую пустоту.
— Может, в этой пустоте тогда стоит пожить, а не бежать от нее?
Эд ничего не ответил. Вопреки его мнению, я и сам прекрасно ощущал перемены, но это не вызывало тоски. Я привык принимать все происходящее в моей жизни, как должное, лишь потому, что до поры мне все это нравилось. Мне нравились люди, появлявшиеся вокруг, нравились наши занятия и маленькие открытия, но стоило чему-то более интересному замаячить на горизонте, как все предыдущее отходило на второй план. Ощущение пустоты, о котором говорил сейчас Эд, я испытал лишь однажды, когда мы с Леной перестали общаться, и с тех пор всеми силами бежал от него.
— Вы же уже заходили сегодня, — смутилась продавщица, пробивая нам виски. Эд взял две бутылки.
— Если верить в вечное перерождение, то мы всегда заходили, и снова зайдем, — ответил он ей, расплачиваясь, — пойдем в подъезд, Да ня, — повернулся Эд ко мне, — будем почивать на обломках истории.
Привычный красный подъезд с вечнозелеными туями возле стен контрастировал с тяжелой осенней серостью. В этой грязной погоде подъезд смотрелся безжизненным, и даже зловещим. Эд набрал Антонову в домофон, и произнес фразу, способную открыть дверь в любой дом: “Это я”.
— Какая разница? Вряд ли она будет подниматься на девятый этаж спустя полгода после того, как там никто не появлялся.
На нашем месте было тихо и пусто. Надписи почти стерлись, банку для окурков убрали, а черный квадрат в углу, нарисованный пеплом от сигарет, совсем вымылся. Казалось, вот-вот скрипнет балконной дверью Паша, и, засмеявшись смехом гиены, скажет, что мы идиоты, перепутавшие этаж. Но этаж был все еще тот, просто уже не наш. Вздох Эда эхом отозвался среди кирпичных стен. Примерно в это же время показался Антонов. Он вышел к нам в сером халате и тапочках на высокой подошве.
— А, Лева, — грустно махнул рукой Эд, — я думал, нам кто-то из твоих домашних открыл.
— Вы чего здесь? — зевнул Антонов.
— Пришли о былом ностальгировать. А ты чего дома?
— Я поэтому и спросил. Думал, ты с Пашей и Ксенией.
— Они у нее. К тому же я не хочу видеть Пашу.
— Никто не хочет, — улыбнулся Эд, — лучше выпей.
Антонов сделал пару глотков из бутылки.
— Понятно. Как тебе семейная жизнь?
Мы замолчали. Антонов передал Эду бутылку, и тот, сделав несколько жадных глотков, передал ее мне, после чего закурил. Лестницу наполнял горчичный запах пота, виски и табака. Первым тишину разбил Эд.
— Ему без разницы, где напиваться. Он хотел побыть один. Смерть Саввы даже его подкосила.
— Может, к нему поедем? Хотя нет, на это половина дня уйдет, — заговорил сам с собой Эд, — а что с Аней?
— Ее никто уже давно не видел, — сказал Антонов.
— Блять, — выругался Эд, — неужели никого не осталось?
— Никого, Эдичка, — покачал головой Антонов, — и я тоже скоро уже уйду. Завтра рано вставать.
— Ну и катись на хуй отсюда, — разозлился Эд, — мы с Да ней вдвоем управимся.
Антонов отхлебнул из бутылки и ушел. Эд закурил. Кирпичные стены снова заволокло молчанием. Из-за полупрозрачной балконной двери показался последний тусклый луч света.
— Скажи, — выпустил дым Эд, — ты помнишь, о чем говорил со Славой в последний раз?
— Мне кажется, я никогда с ним не разговаривал. Только ловил его ревнивые взгляды, когда перебрасывался с Аней словами.
— Это очень на него похоже, — рассмеялся Эд, — меня вот он в последний раз о смысле жизни спрашивал. Подошел и говорит, мол, Эд, в чем смысл всего этого? Зачем мы здесь и почему так страдаем? А я в ответ с улыбкой сказал, что все это шляпа, Славик, смысл жизни не нужно искать, ее просто нужно прожить. А парню, может, помощь нужна была. Вот он не разобрался и в петлю залез.
— Я думаю, не только из-за этого. Ты же сам говорил, что в тот день он узнал, что провалил все экзамены. К тому же он был безответно влюблен. Бог знает, что у него дома происходило, но мне кажется, что здесь было много факторов. Мы просто не заметили его трагедии, потому что каждый был занят собой.
— Наверно, ты прав. Вот скажи, Да нечка, как на тебе отразилась его смерть?
— Блять, Эд, ну и вопросы у тебя, — завелся я.
— Нет, ты ответь, пока мы вдвоем.
— Не знаю я, не думал об этом.
— Эд, сука, ты чего от меня хочешь?
— Не знаю я, говорю же. Трагедией для меня она точно не стала. Смерть человека становится трагедией только для близких. Для остальных это лишь еще один эпизод на канве жизни.
— Знаешь, мне захотелось ударить тебя, но лишь потому, что ты прав. Пожалуй, я пойду, прогуляюсь, побуду один. Вот тебе закрытая бутылка, прибереги ее, а начатую я заберу с собой.
— Туда же, куда и всегда — к речке под звезды. Только кажется мне, что это тоже уже не наш лес, а чей-то чужой.
Как только мы разошлись с Эдом, мне позвонила Лена. “У меня кончились деньги, а через пару минут кончится и заряд на телефоне. Еду зайцем, встречай в половине десятого”. И я, с полной бутылкой виски в руке, побрел на станцию в темноте. Судя по голосу, Лена была пьяна. В голове то и дело мелькали разного рода мысли, но я не обращал на них внимания. “Вот уебок, — думал я, — загрузил меня своей хуетой и съебался в лес, будто сраный Эрнст Юнгер”. Я был зол на Эда за то, что тот испортил мой выходной, но уже на подходе к платформе это прошло. Лена уже стояла там, не находя себе места.
— Мне страшно, — сказала она, глядя на меня сверху вниз.
— Прыгай, я поймаю, — ответил ей я, попутно заглядывая под юбку. Под черными колготками просвечивали белые трусы.
— Спасибо, — улыбнулась она, поправляя берет, — а откуда у тебя бутылка?
— Потом расскажу. Как все прошло?
— Невероятно просто! В команде оказались очень классные ребята, там был мальчик — Петя Ольшанский — очень веселый и классный, мы с ним договорились еще как-нибудь встретиться. К тому же он знает Марка, и был в нее влюблен когда-то, на этом мы и сошлись.
— Ага. Так а все же, откуда бутылка?
— От Эда. Он напился, загрузил меня и отдал бутылку.
— Ты же говорил, что хотел отлежаться сегодня… — недовольно сказала она.
— Ну да. Эд сам пришел, и начал кидать в окно шишками, — стал оправдываться я.
— Дань, ты не поехал со мной, когда я звала, но зато пошел пить с Эдом.
— Лена, ты и сама пила с каким-то Ольшанским.
— Да, но перед этим я работала. И к тому же я могла пить с тобой, но ты предпочел остаться дома и напиться с Эдом.
— Дань, не говори ничего. У меня ощущение, что ты просто променял меня на своего друга. Вспомни, мы даже с тобой перестали время проводить где-то вне дома.
— Устаешь, и идешь пить с друзьями.
— Лена, я не хотел никуда сегодня вообще выходить.
— Да, а еще я знаю тебя. Так и скажи, что тебе просто хотелось провести сегодня время с ним.
— Все, ничего не хочу слышать. Дай мне время.
Дальше мы шли в тишине. Я с новой силой разозлился на Эда. Дома, раздевшись, мы в тишине легли спать. За окном было черное-черное небо, казалось, будто выше деревьев нет ничего, кроме тьмы. Следующим утром я принял решение никуда не идти и сказаться больным. На самом деле болела Лена — у нее было жуткое похмелье, и я остался ее выхаживать. Весь день мы провели в кровати, вставая только навстречу курьеру с едой. “Прости за вчерашнее, — сказала мне Лена, — сама не знаю, что на меня нашло. Порой мне очень стыдно за мои перепады настроения”. Мы смотрели Смешариков и уснули под какую-то песню Земфиры.
С тех пор все продолжило идти по-старому: виделись мы только по вечерам, а днем она либо спала, либо гуляла, все чаще с Ольшанским. “Петя очень хороший, — говорила она, — вам обязательно надо познакомиться, вы друг другу понравитесь”. Однажды она все-таки привезла его к нам — это оказался довольно худощавый парень с широкими скулами и вздернутым носом. Закуривая у нас на кухне, он поправил прическу, отодвинул подальше пиво и начал рассказ:
“Данным-давно, когда все трамвайные пути еще не были исследованы человеком, и вели в глухие леса и буераки, один трамвай уехал по одному из них и заблудился. Говорят, его до сих пор можно встретить, когда время переваливает за полночь, а на небе светит полная Луна.
И вот однажды я возвращался домой очень поздно с концерта, как вдруг, проходя мимо трамвайной остановки, услышал электрический звон. Спустя пару секунд ко мне подъехал трамвай — очень старый, с облупившейся краской и потертыми номерами на боках. Какое, думаю, странное, но удачное совпадение. Не долго думая, я запрыгнул в него, двери закрылись, и трамвай с лязгом продолжил свой путь.
Наощупь насобирал мелочь в кармане, но когда попытался заплатить за проезд, водитель лишь рассмеялся мне прямо в лицо своим беззубым, изъеденным временем ртом, и я понял, что попал в тот самый трамвай-призрак. Смотрю, а у водителя стекло лобовое завешано паутиной, вместо брелков висят настоящие летучие мыши — тоже посмеиваются над чем-то своим... А водитель смотрит хитро на меня и вдруг предлагает: "Задай-ка мне такой вопрос, который в течение этих тысяч лет мне никто не задавал. Если задашь — отвезу куда надо, а если не сможешь, то будешь ездить со мной до скончания вечности. И есть у тебя три попытки.
Ну тут меня пот холодный прошиб, я как задал ему вопрос: “Сколько звезд на небе?”, а водитель в ответ рассмеялся, назвал какую-то астрономическую цифру, и дальше ведет вдоль дороги свой бренчащий трамвай. Ну, я говорю ему: “Сколько костей в теле собаки?”, а в ответ он опять смеется, называет мне какую-то цифру, и поворачивает в сгустившийся перелесок. Я не могу уже, от страха ноги подкашиваются, в голове все плывет, крыша едет, ну я и ляпнул ему: “А почему тараканы не живут в поручнях трамваев?”. Тут он призадумался вдруг, остановился резко, и говорит: “Знаешь, парень, такого вопроса я еще никогда не слышал. Ты молодец, отвезу я тебя, куда нужно”. После чего он со скрежетом повернул свой трамвай, и мы снова въехали в безлюдную искрящуюся Москву. “Кстати, — говорит он мне, — ты вообще знаешь, что тараканы собою являют? Ну, — отвечаю я, — это букашки такие противные. Эхх ты, — вздыхает водитель в ответ, — ничего ты не знаешь. Сейчас тебе все расскажу”.
“Данным-давно, когда все трамвайные пути еще не были исследованы человеком, и вели в глухие леса и буераки, людей было очень мало, и жили они бок о бок с тараканами. Они тогда были другие — белые, пушистые, мордочка острая, хвостик с кисточкой, размером чуть больше кошки и чуть меньше собаки. Все-все понимали, но говорить не умели. Сколько в доме было людей, столько и тараканов. Ужинали все за одним столом: вот сидит отец, глава семьи, рядом его жена и дочь, а напротив таракан-папа, таракан-мама и их дочь. Все белые, пушистые, мордочка острая, хвостик с кисточкой, все-все понимают, но говорить не могут. В быту помогали даже: скажешь ему — принеси тапки, и он принесет. Скажешь — сходи за водой, и он сходит.
И был у людей в то время король, и была у того короля дочь. Хотелось ей замуж, прям невтерпеж. Ну и нашли ей какого-то прыщавого принца. Всех-всех позвали на торжество во дворец, всех людей и всех тараканов. И ходил средь людей тогда колдун, звали его Ых. Жил он далеко на отшибе, и его пригласить, конечно, забыли. Обиделся Ых на короля, и наслал на принцессу проклятие: кто ее поцелует в день свадьбы, тут же превратится в тысячу тысяч мерзких существ. И пробегал мимо дома Ыха один таракан — белый, пушистый, мордочка острая, хвостик с кисточкой, весь в свадебных ленточках и колокольчиках, все-все понимает, но говорить не может. И услышал тогда таракан это проклятие, и побежал во дворец, где уже начиналась церемония. Забежал таракан в зал, а там уже принц и принцесса готовятся целоваться, ну он раз подпрыгнул — вклинился между ними, так принцесса его ногой отодвинула. Второй раз прыгнул — вклинился между ними, так принцесса его другой ногой. Тогда он подпрыгнул в третий раз, и втиснулся аккурат между их губ. Тут же раздался гром, молнии засверкали, а таракан превратился в тысячу тысяч букашек.
Прошли сотни лет, и все белые и пушистые тараканы, как и все белое и пушистое, вымерли в процессе эволюции. Остались только люди, и тысячи тысяч букашек, которые живут до сих пор с людьми, и даже едят иногда за одним столом. Все так же все понимают, лишь говорить не умеют. Но в проклятии Ыха, как и в любом проклятии, был один нюанс: превращенный в букашек может вернуть свой облик, если всех этих букашек кто-нибудь поцелует. Так что если вы перецелуете тысячу тысяч тараканов, то вполне вероятно, что в награду за свой поступок обретете, наконец, верного друга, или заработаете психическое расстройство”.
По завершении своей истории Петя пододвинул пиво к себе и сделал три больших глотка. Лена смеялась и аплодировала. В целом, как человек он был вполне себе ничего, возможно, даже пришелся бы по душе Эду. Но меня он раздражал. Особенно раздражало в нем то, какие взгляды бросала в его сторону Лена. На меня она никогда так не смотрела. Но стоило мне поднять эту тему, как она сразу же говорила, что я веду себя как бешеный пес, который гоняется по двору за собственным хвостом и ревнует ее ко всем остальным.
Осень шла чередом, снимая по пути яркие гирлянды листьев со всех деревьев. Со временем я сумел выстроить хрупкий баланс между учебой, работой и Леной. Мы снова катались на выставки и даже посетили пару концертов. В один момент я даже решил освоить гитару, и, к всеобщему удивлению, это вышло у меня очень легко и естественно. Эд пророчил мне музыкальное будущее, а Лена, хоть и не говорила этого вслух, тихо завидовала тому, что обуздать интрумент у меня вышло быстрее, чем у нее.
Минул сезон тыкв и летучих мышей, а история о трамвае-призраке и вовсе выветрилась из памяти. Незаметно, как часто бывает с такими вещами, подкрался мой день рождения. Я и сам бы не вспомнил, если бы на банковский счет не стали сыпаться поздравления. Телефон разрывали звонки, а на соцсети обрушились сообщения. Эд и Максимыч угрожали сюрпризом.
— Когда будешь отмечать, Да ня?
— Лучше б, конечно, день в день, а то очень хочется выпить, но пятница, как это водится, всегда ближе, чем кажется. В нашем случае уже завтра.
По дороге домой купил бутылку игристого и любимый торт Лены — своего любимого торта у меня никогда не было. С глухим хрустом ключ провернулся в двери, и за ней я услышал смех Лены: как оказалось, дома у нас был Ольшанский.
— Даня, — сказала Лена с улыбкой, болтая бокалом вина в руке, — а мы тебя ждали. Мы с Петей сегодня были в лесу у реки, в такую темную серость там так приятно, будто это обложка альбома какой-то немецкой группы. А почему ты решил взять игристого? — спросила она, увидев бутылку.
Помада ее размазалась, глаза с зеленым отливом блестели. На ней были красные колготки, длинная юбка в клетку и рубашка с жилеткой. Я понял, что Лена забыла про мой день рождения. Стало до боли обидно, но я решил поиграть с ней.
— По осени меня иногда тянет на игристое, тем более, когда есть повод.
— А что за повод? — улыбнулась она, продолжая играть бокалом. Ольшанский занервничал. Он сидел, старясь не смотреть мне в глаза, и молча всасывал своими утиными губами красное.
— А ты угадай, — улыбнулся я, опираясь рукой на комод.
— Тебя повысили? — радостно крикнула она.
— Мимо. Дай подскажу, это связано с датой.
— Странно, на даты у меня память обычно хорошая, — задумалась Лена, — годовщина нашего знакомства?
— Мой день рождения, — улыбнулся я. От каждой ее неудачной догадки становилось лишь неприятнее.
Комната замолчала. Лицо Лены застыло в удивлении, она даже перестала играть бокалом. Ольшанский вздрогнул, встал со словами “Был рад увидеться, поздравляю”, надел пальто и покинул квартиру. Я достал торт.
— Мой любимый… — с ужасом сорвалось с ее губ.
Выстрел игристого эхом отозвался под потолком. Лена дернулась, рывком встала со стула и прыгнула на меня.
— Прости меня, — повторяла она, покрывая поцелуями шею, — прости, пожалуйста, я виновата…
— Да забей, случается всякое. Я и сам про него не вспомнил, если бы не поздравления.
Эта фраза уколола ее. Лена заплакала.
— Дань, я ужасна. Прости меня, пожалуйста, мне очень стыдно. От меня нет ни поздравления, ни подарка.
— Хотя бы Ольшанский ушел, — улыбнулся я.
— Он тебе настолько не нравится? — посмотрела на меня Лена.
— Почему же, просто сегодня он не совсем к месту, — соврал я. После событий этого вечера Ольшанского я терпеть не мог, спасибо, что не пришлось выгонять его силой.
— Да, согласна, все это так глупо вышло. Я такая дура, Дань. Хочешь, я больше не буду звать его к нам?
— По-крайней мере не в ближайшее время.
— Хорошо. Даня, как ты вообще меня терпишь?
— Давай не об этом. У нас еще бутылка игристого и целый торт.
— Дань, я не смогу, мне очень стыдно.
— Лен, все в порядке. Давай сделаем вид, что это генеральная репетиция, а сам праздник будет только завтра.
— Ты это сейчас серьезно? — с надеждой в голосе спросила она.
— Вполне. А пока давай наслаждаться тем, что у нас есть.
По-началу Лена вела себя скованно, будто парализовано, но со временем отошла, как отошло на второй план и отсутствие поздравлений, и мой день рождения, как вышедший в темноту Ольшанский и отступили на время мысли об отсутствии денег. Хаотично переключались песни на ноутбуке, ее помада только сильнее размазалась, в том числе по моим щекам. В какой-то момент Лена ушла в комнату, и принесла жестяную коробку из-под конфет марки “Красный октябрь”. Внутри, вперемешку с обычными сигаретами, лежала та самая, подаренная ей Николой. “Я хочу прямо сейчас”. Незнакомый приятный запах заполнил кухню. Голову наполнил туман, тело приятно расслабило. После этого выкурили обычную сигарету, тоже одну на двоих.
— Ты желание загадала? — не до конца осознавая себя, спросил я.
— Какое желание? — удивилась Лена.
— Ну, Никола ведь говорил, что его сигарета исполнит одно желание и спасет тебя.
— Черт, а я и забыла. Наверно, хочу быть счастливой.
— Наверно, надо было не вслух говорить.
— Черт. Теперь не сбудется? — улыбнулась Лена, поворачиваясь ко мне — к тому времени мы уже перешли на кровать.
— Не знаю. А сейчас ты не счастлива? — спросил я.
— Не уверена. У меня нет никакого дела, которое приносило бы мне удовольствие, и я не знаю, чего хочу в этой жизни.
— Данечка, ты не вся моя жизнь.
— Мне одиноко, обидно и очень тебя не хватает, — неожиданно сказал я.
— Только физически. да и то не всегда, вспомни, когда мы с тобой трахались в последний раз? Летом мы вообще не одевались. Я же вижу, что мыслями ты уже давно где-то далеко.
— Это сейчас было мерзко, — поморщилась она.
— Тебе мерзко думать о сексе со мной?
Я молча положил руку ей на бедро и начал вести ее вверх.
— Перестань! — крикнула Лена, убирая ногу и приподнимаясь на кровати, — ты сам не понимаешь, как ведешь себя сейчас?
— Прости… Мне так плохо в последнее время. Мне не хватает тебя, я устал от работы и учебы, устал от бесконечных мыслей о том, где взять денег, устал от того, что не могу дать тебе ту жизнь, которую хочу.
— Даня, это не оправдание! Давай сейчас ляжем спать, и все завтра обсудим, потому как сейчас никто из нас не может ничего сообразить. Только больше не трогай меня.
Спустя пару минут она уже мирно сопела. Я еще долго не мог уснуть. За окном мерно бил дождь, отскакивая от карниза. Фары покидающих двор машин гоняли тени по потолку. Мне вдруг захотелось ее задушить, но я не смог поднять руку, будто она весила несколько тонн. Дождь за окном барабанил быстрее. Тени на потолке тоже ускорились. Попытавшись встать, я не смог не то что подняться, даже пошевелиться. Ватное тело не слушалось. Дыхание перехватило от страха. Дождь ударял по металлу все чаще, стук превратился в шум без конца и начала. Казалось, что прямо сейчас капли пробьют в карнизе дыру. Тени мелькали перед глазами, как в калейдоскопе, сменяя одна другую в ужасной скорости. И вот, в миг кульминации всего этого ужаса, я кажется смог уснуть.
Напряженно вскипел чайник, нервно забурлила вода в лучах синей подсветки. Налилась горячо и ошпарила листья. Про чай от Лены я и думать забыл. Чернел кипяток, ненавязчиво наполняя немногословную комнату ароматом.
— Это все мама. Подарила мне на Новый год здоровые зубы, в то время как я просила ноутбук. Зато Андрей получил 4к телевизор, как и хотел, — поморщилась Лена.
— Зубы тоже неплохо. К тому же дороже.
— Какая разница, что дороже? Я просила совсем о другом…
Мне снилась наша первая с Леной встреча после разлуки? Снилась ли? При взгляде на ее белые кружевные носки я вновь оказался в той же кровати. Повернуться не смог, но краем глаза заметил, что Лена спит рядом. Неужели это был сон? Или я сплю прямо сейчас?
— Тебе сильно досталось? — напугано обращатилась она ко мне.
— Не очень, — соврал я. От внезапности первых ударов в ушах почему-то поднялся звон.
— Но получил-то ты из-за меня. Я Лена, кстати.
Снова сон? Или только воспоминание? За окном шумной стеной рушился дождь, в ушах вновь поднимался звон. Я все еще был не в силах пошевелиться. Глазами провожал мерцающие со скоростью света тени. Может, я сплю прямо сейчас, и все это просто кошмар.
— Все хорошо? — спросила сонная Лена.
— Да, все в порядке, спи, — наблюдал я свой ответ со стороны.
Это точно был сон, ведь я даже не мог открыть рта.
“В электричке некуда ткнутся — сплю на ходу.
Листья шкрябают, разбиваются под ногами
Что это? Откуда оно взялось у меня в голове?
“Она оставила серьги снова. С тех пор, как стала оставаться у меня, такое случалось все чаще. Маленькие, круглые, с тремя серебряными полосками. На ушах они почему-то казались больше, чем были на самом деле”.
“Глубокий густой будний вечер морозной Москвы. Небо прикинулось темно-синим, растянулось до Лужников, и даже чуть дальше. Помятой бумагой шуршат листья на тротуарах, битыми тарелками трещат под ногами. Машины фарами обжигают прохожих. Все церкви уже закрыты, некуда больше приткнуться”.
Перед глазами стали мелькать образы, которых я никогда не видел. Неужели я вышел за границы сознания, и смог заглянуть в будущее? Хотя, вероятнее, просто сошел с ума. Воспоминания тасовались с реальностью, как карты в колоде, перекрывая друг друга. Что из всего этого было на самом деле? Я вдруг ощутил себя в страшном круговороте событий, из которого мне никогда не выбраться. Холод пробирал до костей, а ощущение жути происходящего не давало уснуть. Я чувствовал, как накаляется и краснеет мозг, выдавая очередной образ. Вместо теней перед глазами теперь уже проносилась вся жизнь. Она пролетала прямо передо мной, пока я лежал на кровати, утягивала в свой причудливый морозный водоворот, где я мог быть лишь свидетелем без права на поступок. Спустя несколько часов, а может быть и минут, воспаленный разум окончательно истощился, и тяжеленные веки захлопнулись над глазами. Утром я проснулся со следами слез на щеках, собрался и ушел на работу. В течение дня я даже не вспомнил о том, что ждет меня вечером.
— С днем рождения, Да ня! — крикнул Эд, и всучил мне бокал игристого вместе с хрустальной совой.
— Опять Друзя в карты обыграл? — улыбнулся я.
— Нет, эту сам выточил. Если сравнишь с той, которую я дарил Лене, увидишь, что моя выполнена по золотому сечению.
— С днем рождения! — крикнул Максимыч, взорвал хлопушку и всучил мне конверт с деньгами, — там от меня и Николы.
— Блять! — испугался Никола, — Я чуть подарок не уронил. С днем рождения, Данич! — прохрипел он, затаскивая в прихожую здоровый проигрыватель.
— Где вы его достали? — спросил я. Я ли?
— Где был, там уже нет. Теперь там лишь пустота космоса и пара блох, — бросил Эд, закуривая. От упоминания космоса мне стало не по себе.
— А где Лена? — спросил снова я, оглядываясь по сторонам.
— Впустила нас утром, и уехала за твоим подарком, — сказал Максимыч, — к твоему приходу у меня уже приготовлен коктейль, благо, аперитив ты уже проглотил, ибо без него вкуса ты не поймешь.
Он протянул мне стакан объемом около литра, в котором плескалась темная жидкость. “Это “сирень и крыжовник” — сказал Максимыч, — пей давай”. И звон бокалов прошелся по комнате. Играла пластинка “Placebo”, первый альбом, тот самый, что я дарил Лене.
— Хороший, все-таки, звук у этой дуры. Знал бы ты, сколько она весит, — сказал Эд.
— Ты ее даже не поднимал, — засмеялся Никола.
К моему приходу ребята украсили и убрали квартиру. В ней было очень легко и светло, торшер уютно светил на желтое кресло. Не знаю, что именно, но что-то в ней изменилось. Впервые собственное жилище пришлось мне по вкусу. Вдруг зазвенели ключи, дверь отворилась и на пороге показалась Лена.
— Леночка, ты как раз вовремя, попала на “Сирень и крыжовник”. — протянул Максимыч ей свой бокал.
— Спасибо, но я ненадолго, — сухо сказала она. С днем рождения, Дань, — протянула она мне коробку и какую-то пластинку. Альбом “Placebo” как раз доигрывал последнюю песню.
— В каком смысле ты ненадолго? — переспросил я, не обращая внимания на подарки.
— В прямом. Я вернусь жить к родителям на какое-то время.
Игла слетела с пластинки и проигрыватель робко поскрипывал. Все в комнате замолчали, и только Эд жестом дал знак Максимычу, чтобы тот мешал новый коктейль.
— Но почему? — не соображая ничего, спросил я.
— Так будет лучше для нас обоих, — голос у Лены дрогнул, она рисковала расплакаться в любую минуту, и очень этого не хотела. На ней были длинные брюки из вельвета и растянутый свитер.
— Ты хочешь обсудить это при остальных? — спросила она.
— Я хочу знать, почему ты решила уехать.
— Хочешь превратить свой же праздник в фарс? — злобно сверкнула она глазами.
— Хорошо! — взорвалась она, — будь по-твоему, давай устроим из этого цирк! Эд, расскажи, в каком виде ты меня сегодня застал?
— Тогда я сама! Все утро я провела в слезах, из-за тебя! — крикнула Лена.
— Да, из-за тебя! То, что ты вчера сделал, было омерзительно! Ты вообще помнишь вчерашнюю ночь?
— Она была ужасна, меня терзали кошмары.
— Ах, тебя блять кошмары терзали? — кричала она, — Ты вчера мою жизнь в кошмар превратил! Я проснулась из-за того, что ты пытался меня задушить!
Молчание остальных стало еще тяжелее.
— Как задушить? — пошатнулся я, — я ведь даже пальцем пошевелить не мог после сигареты Николы.
— Это правда, — отозвался он, — штука убойная.
— Не пизди! — с ее глаз сорвались слезы, — я проснулась и-за того, что твои руки сжимали мою шею. Я это ясно чувствовала, у меня даже дыхание перехватило! Я умоляла тебя остановиться, но ты лишь давил все сильнее, и отпустил только когда я заплакала.
— Лена, я клянусь тебе, этого не было, — взмолился я.
— Было! Ты душил меня и предъявлял мне за Ольшанского, шептал, что он делает в нашем доме и сколько раз за день он меня уже выебал.
— Заткнись! Этого не могло быть, я лежал, как прикованный, и видел кошмары.
— Если ты ничего не помнишь, то это только твои проблемы, — сказала она, успокоившись, — в любом случае, я с тобой больше не собираюсь жить под одной крышей. Сегодня я собрала все свои вещи, и отвезла их домой. Я вообще не хотела ехать тебя поздравлять, но мама уговорила. Она просто не знает, в чем дело.
— Лен, давай просто обсудим все это, как взрослые люди. Нам же было так хорошо вместе.
— Нет, Дань, не было. В последнее время я чувствовала себя так, будто обязана уделять тебе внимание, даже когда этого не хочу. Мне было тяжело, мне тебя не хватало, а ты пропадал то на работе, то на учебе.
— Я работал на то, чтобы нам было где жить и что есть, — крикнул я.
— Только это не повод проводить время вместе лишь дома по вечерам. Я чувствовала себя так, словно мы уже много лет в браке, и я гожусь лишь на то, чтобы создавать дома уют и готовить.
— Но я же стал снова ходить с тобою на выставки!
— Хороша ложка к обеду, Дань. Мне это было уже не нужно.
— Зато было нужно с Ольшанским!
— Дань, прошу тебя, не приплетай его.
— Ты проводила с ним больше времени, чем со мной. И я еще должен молчать об этом?
— Дань, ты никогда не мог понять того, о чем я тебе говорю. Мелочи — основа глубокой связи. А в мелочах мы с тобою расходимся. Все это время ты лишь копировал меня, даже не пытаясь стать чем-то самостоятельным. В отличие от Пети, с которым мне было интересно.
Я кинулся на нее, но Эд и Никола меня удержали.
— Неуравновешенный ебанат, — разрыдалась она, — Максимыч, ты же дарил мне купон на одну услугу адвоката?
— Дарил, — неуверенно промямлил Максимыч.
— Так сделай так, чтобы этого уебка в жизни моей больше не было.
Она громко хлопнула дверью. Я кинулся было за ней, но Эд и Никола снова меня удержали: я мог лишь бессильно наблюдать в окно то, как она уходит прочь от меня. Второй раз за сутки я проживал худший кошмар. Впервые в жизни меня обвинили в том, чего я не совершал. Впервые в жизни я почувствовал себя побежденным.
Капли дождя кололи уставшие веки. Я толком не успел протрезветь, а уже шел через ливень рядом с Эдом. Мы пили всю ночь, а утром Никола с Максимычем покинули нас, прибрав за собой, за что им спасибо. “Держись, Данич”, — сказал усатый бочонок мне на прощание. Максимыч с сочувствием обнял.
— В нашем с тобой случае, Да нечка, лучшее лекарство от скорби — выпивка. Поэтому сегодня я хочу сделать тебе еще один подарок, и сводить тебя в рюмочную, — сказал Эд, как только открыл глаза.
— Эд, откуда у тебя деньги? — спросил я, хотя в сущности мне это было не важно.
— Я устроился на работу, к отцу в аэропорт. Хотел еще вчера рассказать, но был не момент. Скажи, а ты правда душил ее ночью?
— Нет конечно, я что по-твоему совсем ебанутый? — крикнул я.
— Ладно, не горячись, лучше хлебни, — он протянул мне бутылку того самого виски, который купил, когда мы сидели в подъезде, — я же говорил, она нам еще пригодится. Теперь мы с тобой, Да нечка, два покинутых странника, способных на подвиги.
До самой станции мы с ним шли в тишине, лишь изредка отпуская комментарии о погоде. Остатки виски, недопитые дома, решили взять с собою в дорогу. В электричке было тепло, сухой воздух резал нам ноздри. Эд не понимал, достаточно ли я пьян, чтобы со мной говорить, а потому колебался. Колеблющийся Эд был подобен сомневающемуся Дон Кихоту, а значит был смешон и невозможен.
Я злился на Лену. Хотелось сломать ее совсем, вывихнуть все, что только возможно, раздавить сердце, которое, подобно маленькому зверьку, забилось, полное ужаса, в далекий угол под ребрами. А уже от этих мыслей хотелось плакать. Еще неделю назад ничего не предвещало беды и было так хорошо. Действительно было, или я просто не замечал ничего? Во-всяком случае, наверняка я мог знать лишь одно: последний наш секс стал таким же коротким, как первый. По одну сторону электрички давали рыжий закат. Осенью их стало больше. Лена всегда говорила, что они несут за собой счастье.
“Приехали, — сказал Эд, — предпоследняя остановка нашего корабля, дальше в метро, в лабиринт, в самый Ад!”. Я где-то слышал, что манера говорить с человеком перекликается с манерой мыслить при нем. Интересно, наедине с Лизой Эд был другим? Я ведь так и не спросил у него, как они разошлись.
Поезд метро с ревом унес нас куда-то в центр. Дорогу я полностью доверил Эду, но когда из динамиков донеслось “Китай-город”, то недовольно посмотрел на него.
— Верь мне, — сказал он, и мы сделали шаг.
Идти бульварами было больно: на каждом углу всплывали воспоминания. Здесь мы с ней пили водку из горла, а тут, если свернуть налево и немного пройти, можно коротким путем выйти на “Лестницу”. Летом она щелкала тут фотоаппаратом, и, слушая лязг трамваев, мы пили кофе по дороге в кино. Там магазин пластинок, здесь кафе с китайской лапшой. Неоновая вывеска там точно такая же, как в Питере, и отражение от нее в ее зеленых глазах было таким же. “Больше ты никогда не пройдешь с ней по этим местам” — повторял я себе, чуть ли не плача.
“Пришли” — буркнул довольно Эд, и нырнул под вывеску “Зинзивера”. Я хорошо знал эту рюмочную, мы с Леной как-то пили здесь после выставки. Ничего хорошего в этом заведении произойти с человеком не может. Если подобному месту и суждено было появиться на свет, то именно на Покровке.
Внутри было пусто. Шершавые желтые стены цвета вареной сгущенки были покрыты надписями. За покрытой белой советской плиткой барной стойкой скучали вялые бармены. “Мы будем двенадцать хреновух” — с порога сказал Эд, возбудив в этих уставших людях живое неподдельное любопытство, — “И что-нибудь надо поесть”. Ему предложили гренки и бутерброды. Он взял всего и побольше. “Ну, Да ня, будем” — сказал он, чокнувшись со мной стопкой. Мы заняли стол подальше от чужих глаз, в самом углу. На черном круге контрастно стояла доска с уже десятью шотами.
— Хороша хреновуха, — поморщился он, утерев рот рукавом, — ну, рассказывай, как ты?
— Нет, Да ня, это не дело. Вчера ты разговорился только в жопу пьяный, и тебя ненадолго хватило. Я намерен повторить успех и вывести тебя на разговор.
Слово “Ненадолго” больно резануло по уху.
— Эд, меня вчера Лена бросила, как я могу быть, по-твоему?
— Вот, уже лучше, но недостаточно хорошо. Давай по второй.
И мы выпили по второй, а затем и по третьей. Между ними был бутерброд или два. Закат догорел за окном, и в сумраке ночи рюмочная стала заполняться людьми. К концу подноса все места вокруг уже были заняты — суббота. Эд пошел за вторым, и скоро вернулся. “Смотри, какая красивая рядом женщина” — указал он на сидящую справа блондинку с бледными лицом и высокими скулами. Она сидела одна, точно ждала кого-то ,и неспешно пила свое темное пиво. Лена такого никогда не любила, зато оно нравилось мне.
— Простите, — взял Эд ее за плечо, — а как вас зовут?
— Какое у вас красивое имя, будто птицы напели, — не унимался Эд.
— Ты еще кто? — прогудел подошедший лысый здоровый мужик, походящий более на медведя.
— Эдуард, работаю в авиации, — не растерялся Эд, и подскочив, подал ему руку.
— Я тоже Эдуард, — неуверенно произнес мужик.
Было видно, что решимости одного Эдуарда бить морду другому несколько поубавилось. Он стоял и прикидывал, стоит ли игра свеч, и не выгонят ли его за такое из заведения. Знай он порядки “Зинзивера”, то был бы спокоен, но раз уж он сомневался, значит был здесь не свой, и это играло на руку Эду.
— А я сразу понял, что вы Эдуард, — перешел Эд в контратаку.
— Это как же? — нахмурившись, спросил медведь.
— Эдуарды выбирают себе самых красивых женщин.
Блондинка улыбнулась, мужик-медведь смягчился и выпил. Эд предложил ему хреновухи и тост.
— Первый — офицерский! За ПЗД! — и Эд выпил. Эдуард и его спутница смотрели с непониманием.
— Эдичка, — промурлыкала блондинка, — а что такое ПЗД?
— Ну как же, Дарья, — умилился Эд, будто объяснял что-то ребенку, — За ПЗД значит “За присутствующих здесь дам!”
Это слышали все столы в округе, за которыми зааплодировали и тут же выпили. Медведь Эдуард и мой Эд сразу стали друзьями.
— Эдичка, а почему ваш друг такой грустный? — не унималась Дарья.
— От него вчера ночью ушла любовь всей его жизни, и пока что он в образе, — продекламировал Эд.
— Ну спасибо, блять, — шепнул я.
— Какой кошмар, — воскликнула Дарья, поспешив тут же меня обнять. Медведь Эдуард был не против: во мне он не видел угрозы. Пока Эдуарды вели беседу о чем-то своем, Дарья расспрашивала меня, как же так вышло, постоянно причитая “Какой ужас” и “Как же так, вы ведь такие молодые”. В это время на нашем столе возник третий поднос хреновухи. В глазах все плыло, голову затянуло глухим туманом. “Лена, Леночка, где же ты, забери меня отсюда” — молил я про себя. Рос вокруг шум, музыка становилась громче. Эд куда-то пропал, прихватив с собой второго и Дарью. В проклятой рюмочной я оказался совсем один.
— Щен, ты здесь как? — Лиза выросла из-за пелены бесед за столами.
— Лиза? — я не поверил своим глазам, — ты здесь что делаешь?
— С Эдом. От меня вчера Лена ушла.
— Знаю, — грустно сказала она, присаживаясь напротив. На столе был нетронутый поднос хреновухи.
— Откуда? — изумленно выкатил я глаза, — Эд сказал?
— Нет, мы с ним не общаемся. Я тут с девочкой, которая дружит с Ольшанским, он вчера ей похвастался, что Лена к нему переехала.
— Вот сука! Мне сказала, что уезжает к родителям.
— Видимо, тост Николы оказался пророческим, — с тоской вырвалось у меня, — в жизни Лены стало больше мужчин и меньше мужчин.
— Лена — сука, Щен, тебе давно стоило это понять, — с холодом в голосе произнесла Лиза.
Лиза резала меня заживо, ей всегда это хорошо удавалось. Сейчас, оказавшись беззащитным в алкогольном плену, это было еще больнее. Но где-то на самом краю сознания я соглашался с ней. Соглашался, и не мог себя за это простить. До меня начало доходить, что я никогда не желал счастья для Лены, я желал обладать ей, как птицей в клетке, желал подчинить себе. Стыд захлестнул меня, и я снова выпил. Я вспомнил, как во время одной из наших ссор Лена показательно уселась напротив и стала читать Мураками. Если женщина весь день не разговаривает с тобой, все еще можно наладить. Если женщина при тебе начинает перечитывать Мураками, то ваши отношения уже ничем не спасти.
— Щен, я не хочу мучить тебя допросами и нравоучениями, тебе и без этого тошно. Просто пойми, что мы все сами задаем себе сценарии. Так задай себе тот, который тебя устроит. Но сначала пойми, что тебе важно. Без этого никак.
— Пустите, суки! — раздалось с середины зала: Эд отбивался от охранников, которые пытались его скрутить. Как позже выяснилось, он на сорок минут занял единственный туалет, разговаривая со своим отражением в зеркале и обвиняя его во всем.
— Пустите, я сказал, — вырвался он и замер, — а теперь, всем тихо! Тихо, блять!
Рюмочная замерла в ожидании. Стихли последние разговоры, и сотни глаз устремились на Эда. Тишина тяжким занавесом опустилась на все столы. Прочистив горло, Эд начал читать Есенинский сорокоуст. Его никто не смел перебить, и даже охранники, которые пару минут назад хватали его, теперь в восхищении слушали пьяного Эдичку, героя маленького городка на отшибе, которого освещали потолочные лампы. Когда он закончил, рюмочная захлебнулась в аплодисментах. Остаток вечера ему наливали бесплатно.
Увидев перед собою Лизу, Эд зарыдал и кинулся ей в ноги. “Прости меня, ради Бога, прости меня ради всего святого!” — умолял он. Затем мы продолжили пить втроем.
— Тебе разве к подругам не надо? — спросил я ее.
— Неа, тут мне сейчас важнее. Я все равно не хотела с ними идти.
— А красивые подруги? — не унимался Эд.
Прошло еще полчаса, прежде чем мы вышли курить. На улице Эд упал под ноги полицейским. Его быстро скрутили и прижали к стене. “Пустите, жандармы режима!” — кричал он, отчего полицейские давили на него только сильнее, пока Лиза пыталась договориться. “У него сегодня зарплата, у его друга вчера был день рождения. Ну посмотрите на него, он прилично одет, работает в авиации (Эд успел прожужжать этим все уши нам обоим и паре посетителей рюмочной заодно). Он хороший, но когда перепьет становится очень дурной. Отпустите его, и мы сразу же уедем домой на такси”. На такие условия они согласились. И даже помогли запихнуть Эда в такси. Когда я забирал вещи из рюмочной, то на углу заметил трамвай с паутиной на лобовом стекле. Водитель открыл дверь и поманил меня жестом, но стоило мне сделать к нему первый шаг, как меня тут же окликнула Лиза: “Щен, не зевай”.
В такси мы успели проехать немного, ведь пьяный Эд начал во всю материть таксиста и даже умудрился обозвать его “мордой нерусской”. Завязалась закономерная драка, в которой трезвый неробкий малый отстоял честь всех представителей народов из средней Азии, а Эд, промахнувшись, ударил меня, вместо него. Второе такси заказали не до дома, а до вокзала, и почему-то уже от Кремля.
— Да ня, у тебя можно будет остаться? — спросил пьяный Эд на платформе.
— Да, Лизе тоже, — ответил, шатнувшись, я.
До отправления было еще десять минут, и я решил по-быстрому сбегать в туалет. Вернувшись, мне показалось, что электричка уже отходит, и я запрыгнул в последний вагон. Стоя в тамбуре набрал Лизе.
— В третьем вагоне с конца, нее пропустишь. Ты успел?
В третьем вагоне их не оказалось. Я снова набрал, но не смог дозвониться. Кроме меня, судя по ощущениям, в электричке не было никого. Было холодно и слишком плохо. Я написал им, чтоб ждали меня на станции, ведь электрички должны прийти одна за другой. Усевшись удобнее, я провалился между реальностью и сном, прямо как в день рождения. Мне виделся вагон с мертвецами, которые тянут ко мне свои тонкие костлявые руки. Они кричали и звали меня к себе, перелезали через почерневшие деревянные сиденья, а я, спрятавшись под пальто, просил их остановиться и не прекращая звал Лену. Из небытия меня вырвал звонок.
— Щен, твою мать, ты где, — Лиза громко кричала в динамик.
— В электричке, — сонно ответил я.
— Мы ждем тебя уже минут десять, Эд чуть опять не подрался тут с кем-то.
Голос из динамика прохрипел остановку “Космос”.
— Мы идем к Эду, как доберешься до города, позвони, — сказала Лиза и сбросила трубку.
Я выбежал на платформу. Сердце бешено колотилось, дыхание было сбито. Загудела и уехала моя электричка, в вагонах которой виднелись черные тени. Я выпустил пар изо рта. Вокруг не было ни души, только ветер играл в голых ветвях деревьев, и яркие звезды дырами в небе горели над головой. Я вспомнил, как Лена указывала мне на эту остановку, когда мы ехали в аэропорт. Значит, дом был не так уж и далеко. Я закурил. Эта мысль вызвала у меня облегчение, а сигарета заставила проблеваться. “Так больше нельзя” — пронеслось у меня в голове голосом Лизы.
Дома я оказался под утро. Яркими желтками глаз встретило меня пузатое чудище автовокзала. Улица пугала своей пустотой и завораживала свободой. Дома я обнаружил, что Лена забрала все, кроме своих синих носков с рыжими лисами. Они лежали под батареей. Я поднес их к самому своему лицу, вдохнул ее запах и зарыдал. Ложась спать, я прижимал их к себе.
“Чуть не влетели мы вчера, Да нечка, в какой-то блудняк. Если б не Лиза, стражи правопорядка давно бы нас на ремни пустили” — задумчиво говорил Эд следующим утром, когда мы курили у меня на балконе. Лиза уехала днем, но обещала скоро вернуться. Когда проснулся, то обнаружил, что в тех местах, за которые меня хватали мертвецы в поезде, на рукавах пальто были прожженные дыры.
— Что думаешь делать теперь? — спросил меня Эд.
И не соврал. Я жил, и сумел пережить первые мысли о самоубийстве. Пережил обиду на Лену, и написал свой первый рассказ, очень корявый, но неплохой. Там главный герой свел счеты с жизнью из-за несчастной любви, и пожалел об этом в последний момент. Сносил пару пальто и избавился от всех вещей, что помнили Лену. Ее носки с лисами, что я так обнимал, затерялись в бесчисленных переездах.
Со временем понял, что мне хотелось любить, но еще сильнее я пытался сбежать от той пустоты, которую ощутил однажды. Я разыгрывал роль в театре, где не было места любви — лишь желание тешить себя. Я думал, что Лена уже никуда не денется, что мы будем вместе всегда. Но заморозить жизнь невозможно. Лиза оказалась права. Это детская мечта, которая с криком и болью рушится от столкновения с реальностью. Пробуждение от подобного сна было мучительным.
Я сменил немало работ и еще больше женщин, пережил пандемию и пару войн, гулял на свадьбах, разводах и похоронах, бросил и начал курить, проводил Эда с Лизой в Питер, а затем и в Литву. Заделался проституткой в мир русской литературы, но так и не смог привыкнуть к ощущению, когда прощаешься с человеком до понедельника, а в следующий раз увидишь его лицо на надгробной плите. Зато с улыбкой понял, что с каждым семяизвержением становился все ближе к настоящему искусству.
Паша, по слухам, ушел наемником куда-то на Ближний восток и погиб от ранения на войне в заливе, которой не было. Антонов и Ксения поженились, Слава повесился, Риту забрала передозировка. Эд открыл логистическую компанию в Литве, купил себе дом и завел двух детей. Они были счастливы вместе с Лизой. Максимыч стал адвокатом, и взял к себе под крыло Николу. Иногда мы с ними виделись, и даже пили вместе, вспоминая былое. Что стало с Аней мне, увы, неизвестно.
И сейчас, сидя возле рюмочной с Леной, я вспоминал этих людей, которые всю свою молодость истратили запасаясь злом, а в итоге большинство стали лишь именами, выброшенными после шторма обломками юности. И в это было трудно поверить. Глядя на Лену сейчас, я понимал, что со временем ее лицо беспощадно изменилось под давлением времени. И если в случае старика Селина два года — срок достаточный, чтобы с первого взгляда безошибочно отдать себе отчет в изменениях, успевших обезобразить лицо, когда-то даже очаровательное, то в моем случае прошло куда больше времени.
— Мы снова вернулись к неловким паузам? — улыбнулась она.
В это время знакомый бармен принес нам шоты.
— Я часто задумывалась о том, как повернулась бы моя жизнь, не окажись в ней тебя, — сказала с улыбкой Лена.
— Она бы не стала такой яркой, я бы многому не смогла научиться, а даже если б смогла, то это случилось бы сильно больнее и позже.
— Про нас обоих, — сказал я, и выпил.
— Ты и впрямь изменился, — серьезно сказала она, — Как по-твоему, начни мы сейчас все заново, ничего бы не получилось?
— Можно снова встретить человека, но упразднить время — никогда.
— Я люблю тебя, как человека, и благодарен, что в свое время ты была в моей жизни. Без тебя я стал бы совсем другим. Но сейчас между нами бы ничего не вышло. И нет, мы больше никогда с тобой не переспим.
Лена нахмурилась. Знакомый бармен принес еще шотов. Она нетерпеливо выпила свой и сказала без злобы:
— Как забавно все поменялось. Теперь уже будто бы я пытаюсь дотянуться до тебя.
Лена растворилась в толпе. Знакомый бармен, слышав обрывки фраз, спросил меня, кто это был.
— Просто воспоминание из далекой юности.