Канун годовщины
В канун годовщины я влюбился в другую женщину. Не могу сказать точно, в какой момент это произошло: то ли после того, как Лизетт стала ходить на выставки без меня, то ли когда мне стало не так интересно делать что-либо в ее присутствии. Скорее всего, началом конца можно назвать тот миг, когда слова «я люблю тебя» начали прилипать к языку, не в силах сойти. В то мгновение внутри что-то треснуло и звонко разбилось, не оставляя даже намека на восстановление.
Интерес к новому человеку возник у меня в театре. И даже не то чтобы к новому — мы с Евой знали друг друга порядка десяти лет: сначала работали вместе, затем жили в соседних домах, иногда смотрели футбол в компании, но дальше светских бесед и смол-токов наше общение не заходило. Впрочем, с Лизетт последние дни выходило все то же.
— Я взял нам билеты в театр на вторник, пойдем?
— Ты же знаешь, что по вторникам я работаю, — с прохладой отозвалась она.
— И никак не сможешь закончить пораньше?
— Никак, только не этот раз. Предложи кому-то другому.
И я предложил. Мы с Евой тогда были в баре, снова смотрели футбол. Когда у нас кончилось пиво, за металлической барной стойкой с отблеском матча она тяжко вздохнула:
— Знаешь, я так устала. Очень хочется переключиться, увидеть что-то пышное и красивое, но из-за работы я все никак не могу.
— У меня есть билеты в театр на следующий вторник, пойдешь со мной?, — выпалил я бессознательно.
— Я там работаю, давай ближе к дате. Может, сумею освободиться.
Сумела. Во вторник я ждал ее у запорошенных снегом ступеней — он бестолково перелетал с места на место. Конец ноября уже три года подряд был неестественно теплым. Ева пришла в темном бомбере поверх изумрудной толстовки с воротником и длинной черной шелковой юбке.
— Я замоталась, но рада, что вырвалась, — сказала она своим липким и мягким голосом, поднимая янтарные глаза. Они у нас были похожи.
— А я очень рад, что ты все же смогла. Расскажи, как твои дела?
— Чувствую себя так, будто меня весь день били.
Показывая билеты на входе, мы обсуждали тех, кого знали, и тех, кого бы нам лучше не знать. В гардероб сдали вещи, забыли забрать номерок, пришлось возвращаться. За 30 минут до начала театр был местом без запахов, лишь от ее длинных рыжих волос приятный шлейф шел каждый раз, когда она поворачивалась.
— У нас места в самом центре, пойдем?
— А как же буфет? Ты же не против игристого?
— Ева, побойся Бога, когда я был против.
За бокалом просекко за узким столиком мне показалось, что в ней все прекрасно, а во мне множится пьянящая жажда жить, хотя возможно это было просто просекко.
Представление кончилось быстро. На сцене сменялись непростая подготовка к свадьбе, неготовность к ней каждого из участников и последствия, которые не сразу приходят на ум. В самом конце, когда вспыхнул праздничный торт а затем разорвался на тысячу конфетти, Ева вздрогнула и мы долго смеялись. Позже, идя в толпе, она вдруг сказала:
— Жаль, что Лиза не смогла вырваться и пойти с тобой. Я думаю, в конце постановки ты мог бы сделать ей предложение.
— Мы уже обсуждали это. К тому же, предложение в театре у всех на виду представляется слишком пошлой затеей.
— Это правда. И к чему вы в итоге пришли?
— Что подобные вещи нельзя привязывать ни к чему, это всегда должно быть отдельным событием.
— Очень правильные слова! А сам-то ты как, готов?
— Не знаю, наверно, в теории — да. Все это пока представляется слишком сложно.
— Как и отношения в целом. Сколько вы с ней уже вместе?
— Почти пять лет. Нет, не почти, ровно пять: завтра у нас годовщина.
— Как здорово! Будете праздновать?
— Понятия не имею. Сегодня ей предложу сорваться куда-нибудь.
— Это правильно. Эх, я тоже хочу спонтанно взять и уехать с кем-то красивым куда-то в глушь.
— Уверен, у тебя еще будет возможность.
Когда я приехал, Лизетт дома не было. Меня встретил серый огромный кот, распушивший стоящий трубой длинный хвост. Он бросился с криком ко мне. Холодный торшер светил прямо на стол с желтой запиской. «Уехала провожать Аню на зимовку в Азию. Это ее кот Бебер, он пару недель поживет с нами, потом его заберут. Обнимаю, Лизетт».
Ее прозвище родилось случайно: мне просто хотелось звать ее, не как все. Тогда мы гуляли по солнечным набережным, ныряя в тени могучих высоток. На ней была белая, совсем невесомая юбка, такая же легкая шляпа широких полей и черный топ. В те дни мы много смеялись и честно любили друг друга. Сейчас же нам оставались лишь тихие грустные вечера поздней осени, которые мы проводили почти что без разговоров.
Я наспех приготовил поесть, покормил Бебера и себя, после чего ушел спать. Здоровый широкий кот, похожий на тумбочку, решительно двинул за мной: в незнакомом пространстве он четко поставил цель не отходить ни на шаг от того, кто его покормил. Лизетт же вернулась в третьем часу, шумно сняла ботинки, неуклюже умылась и пристроилась сзади ко мне: от нее разливался запах сладкого спирта. В ту ночь ее руки впервые показались мне холодными и чужими.
Утром было похмелье. Лизетт закуталась в одеяло не в силах встать, пока я готовил завтрак. Бебер все это время жадно кричал и жался к моим ногам. Короткий солнечный луч пробился на кухню и тут же погас. Праздничный день обещал быть веселым.
— Спасибо за все, что делаешь для меня.
— Брось, все это мелочи. К тому же у нас годовщина сегодня.
— А я и забыла... И сколько мы уже вместе?
— Ого, так долго? — искренне удивилась она.
За эти пять лет она постарела. Я говорю не о внешности, нет: ее короткие светлые волосы остались такими же мягкими, но голубые с примесью зелени глаза смотрели совсем отстраненно. За эти пять лет мы очень устали, в том числе друг от друга, и как бы мы ни старались, никак не могли отдохнуть.
— Будем дарить подарки? — испугалась Лизетт.
— Не уверена. У меня совсем нет на это сил, а уже через 40 минут уезжать.
— Нужно посмотреть материалы для ремонта в одной из квартир. Та, на метро Спартак, я тебе говорила.
Не говорила. Тем утром мы общались впервые за несколько дней.
Спустя пару часов сумерки обезглавили сутки. Мы снова встретились с Евой за матчем, показывали игру «Реал» — «Кайрат», где последние проиграли со счетом 0:5. Под теплыми приглушенными лампами я впервые заметил ее веснушки.
— Ох, это очень нелепо, — говорила она, — настолько, что мне самой хочется сделать что-нибудь глупое.
— Ну что глупого может сделать человек? Мало ли глупых вещей были сотворены человеком на этом свете?
— Уехать со мной на неделю достаточно глупо?
— Ей не до того, сейчас она чересчур занята.
— А когда? — неуверенность Евы боролась с ее интересом.
— Давай во второй половине недели.
И мы с Евой сбежали в глэмпинг на юг Подмосковья. На работе она набрала отгулов, а Лизетт я сказал, что мне нужен отдых, и что я умру, если не проведу пару дней в лесу под светом гирлянд.
— Это правда. Хорошо тебе отдохнуть.
В момент моего ухода Бебер ревел, как сирена.
На месте нас с Евой ждали домики-полусферы, панорамные окна, огромный общий шатер с большой печкой, мягкий и чистый снег, который хрустит где-то над ухом каждый раз, когда на него наступаешь: к тому моменту он уже выпал уверенно, это был снег из разряда того, что остается вплоть до весны. Вечером зажигали огни, которые плыли меж веток, освещая дороги. Немногие жители, зачастую с собаками, собирались возле большого костра, пили чай и старались не думать о том, что оставили за пределами маленького городка на 32 домика.
Вечером, после приветственного игристого, мы обнаружили, что в нашем жилище только одна кровать.
— Похоже, выбора у нас не так много.
Когда погас свет, Ева повернулась ко мне, загибая белое одеяло. Горящий в печи огонь играл на ее щеках и отражался высоко под шатром.
— Расскажи, что у вас происходит с Лизой?
— Я и сам не до конца понимаю. Кажется, мы исчерпали друг друга.
— Но вы же говорили о свадьбе?
— Да, но теперь это все представляется смутно. Я очень боюсь ответственности. Планировать жизнь, семью и детей, содержать это все. Даже сейчас, когда мы потеряли контакт, я боюсь взять на себя смелость, чтобы со всем покончить.
— А вы потеряли его? — Ева приподнялась на локте.
— Кажется, да. Самое сложное в отношениях — сохранить хрупкость контакта. Стоит ей треснуть, как ее уже невозможно восстановить. Да и незачем. Далеко не всегда это нужно.
— Мне кажется, ты до невозможности романтичен и слишком сгущаешь краски. А расставаться всегда тяжело. И если ты правда этого хочешь, то ты должен набраться смелости. Без смелости никогда ничего не получишь.
Ева перевернулась на спину и уснула. Огонь в печи продолжал редко и нежно трещать.
Утро серостью отразилось от снега. На часах время замерло в районе восьми.
— Нам надо вставать, скоро начнется завтрак.
И она, ткнув головой меня под лопатку, вновь засопела.
Выходя в рассыпчатый снег, у соседнего домика мы увидали левретку в коричневом свитере, перед которой лежал огромный, вдвое больше нее кусок мяса. Маленькое воздушное существо, не веря своим глазам, танцевало вокруг монструозной части тела другого животного, не понимая, что с нею делать.
— Наверно, он даже в самых смелых мечтах не мог представить себе такого, — засмеялась Ева, скользнув в сторону большого шатра, где была кухня.
Когда наш спонтанный отдых в далекой приятной зиме, наполненный запахом хвои, горячей рыбы в обед и горящей смолы среди сумерек в печке подошел к концу, Ева сказала спасибо за все, что в нем было.
— Я смогла забыть про работу, перезагрузиться немного, и, как сейчас принято говорить, замедлиться. Надеюсь, мы встретимся, когда будем готовы.
Москву украсили елки, трамваи хрустели наледью и сыпали недовольными искрами. В городе было зябко и суетно. Лизетт, как обычно, в квартире не оказалось. Доживавший у нас последние дни Бебер, проснувшись, распушил хвост и с громким криком бросился в мою сторону.