Смерть Елизаветы Сергеевны
— Самый, — утвердительно кивнула в ответ женщина в черном, после чего добавила: — и чехол к нему от Лагерфельда.
С похорон Елизаветы Сергеевны минуло всего три дня, но собравшейся в столице со всей Свердловской области родне уже не терпелось разобраться со всеми имущественными вопросами. Оно и понятно, ведь, как известно, родственников у всех нас много, а свободного времени и отгулов — нет. И все же, несмотря на необходимость снова вернуться в рутину, никто из них не спешил покидать просторную, расположенную в самом центре — в Петровском, на минуточку, переулке — квартиру. Но делали они это не из сентиментального желания почтить память покойной, не ради того, чтобы поддержать ее, оставшегося сиротой, сына, и даже не для того, чтобы задержаться и посмотреть Москву, которую многие из них видели впервые — нет, единственным чувством, что двигало ими, была жажда наживы.
Дело в том, что Елизавета Сергеевна хоть и умерла, когда ей было немного за пятьдесят, всю свою жизнь только и занималась тем, что работала, копила и преумножала накопленное. В Москву она переехала из Ревды еще студенткой: согласно слухам, чемодан она покупала за пару часов до отправления поезда, и привезла с собой только плед, восемь книг и пару сапог. В своем побеге в столицу она подмечала преемственность, ведь когда-то давно ее мать точно также покинула родную Кочкильду, чтобы обосноваться в Ревде.
В столице же Елизавета Сергеевна, а тогда просто Лиза, училась днем и работала ночью, как и все студенты, у которых не было возможности опереться на родительские деньги. Спустя годы, благодаря прилежной учебе, или же паре полезных знакомств, до сих пор до конца не ясно, она смогла устроиться на хорошую должность, а затем снять и после даже купить свою первую квартиру.
Закрытие первой ипотеки благополучно совпало с повышением, которое она получила благодаря своему практичному взгляду на вещи. Он же продиктовал ей решение взять еще одну, но ближе к центру. Делала она все это в попытке осуществить мечту стать рантье: увиденное в молодости положение матери настолько напугало Лизу, что все свои силы она бросила на то, чтобы обеспечить себе безбедную старость. Впрочем, делала она это без ущерба для настоящего: к тридцати годам она уже была замужем за Александром Константиновичем, с которым познакомилась во время своего первого за долгие годы отпуска в Греции. Молодые люди так привыкли к друг другу, что не захотели расставаться и увезли свою любовь обратно в Москву, где, пережив вместе несколько зим, расписались. Муж разделял стремление жены, и именно он позже рассказал ей о торгах по банкротству.
Год тридцатитрехлетия обозначился сразу двумя вещами: у Елизаветы Сергеевны родился сын и умерла мать. На похороны собралась добрая часть Свердловской области и даже двоюродные братья из Кочкильды: каждый из прибывших надеялся, что ему перепадет что-то из скудного хозяйства усопшей. Все-таки тяга к легким деньгам, или деньгам в легкости, если кому так удобнее, в нашем человеке неискоренима.
Вопреки ожиданиям родных и согласно здравому смыслу, все имущество покойницы, состоящее из смехотворной даже по тем временам скопленной суммы денег, крохотной квартиры в Ревде и дачного участка в двадцати километрах от нее, досталось дочери, которая, по своему уже упомянутому прагматичному взгляду на вещи, все продала, и делиться с малознакомыми людьми, с которыми их не связывало ничего, кроме крови, не стала, а те, в свою очередь, затаили на нее обиду. Тогда и произошел разлад между Елизаветой Сергеевной и ее Свердловской родней, с представителями которой продолжать общение та не собиралась.
Вырученные с продажи имущества деньги родители уже шестилетнего мальчика пустили в дело: взяв кредит, они выиграли торги по квартире в самом центре Москвы, сделали в ней ремонт и тут же стали сдавать в аренду, а когда сыну исполнилось десять, в дело вмешался случай: на связь с Елизаветой и Александром вышла соседка из центра, собственница похожей квартиры с высокими потолками и четырьмя комнатами, но этажом ниже. Она предложила продать им свою квартиру, так как хотела уехать подальше от развившейся в мегаполис Москвы и вернуться в деревню. Детей у стареющей женщины не было, а муж скончался еще в начале десятых годов. Цена была слишком привлекательной, чтоб отказаться, и, где-то ужавшись и взяв взаймы, семья купила вторую квартиру в Петровском переулке и решила на время отказаться от сделок с недвижимостью.
Через два года, выправив свое финансовое положение, Елизавета с мужем улетели во второй в своей жизни отпуск. Сына, разумеется, взяли с собой. В качестве локации выбрали таинственный и увлекательный Таиланд с его дикими зарослями, хрустящими фруктами и поджигающими небо закатами. Отдых обещал стать чудесной семейной поездкой, но уже на третий день Александра укусила обезьяна, которую тот безуспешно пытался кормить. Животное прокусило несчастному вену, после чего семье в срочном порядке пришлось ехать в больницу. Вечером того же дня он слег с температурой. Рана загноилась и вызвала сепсис. Инфекция распространялась очень быстро, доктора затянули с мерами и руку пришлось ампутировать, что, впрочем, не помогло: время было упущено, и уже на родине мужчину оперировали семь раз, но безрезультатно. Его агония продлилась три долгих недели, которые показались Елизавете бесконечными. Она неотлучно дежурила у постели мужа до последнего его вздоха.
Спустя три года со смерти супруга Елизавета Сергеевна ушла с работы. Уже тогда денег с аренды квартир хватало на безбедное существование, а на случай нужды она за долгие годы успела отложить хорошую сумму. Смерть мужа сильно подкосила ее, и она долго не могла найти себе места, пока однажды судьба не привела ее в музей современного искусства неподалеку от одной из ее квартир. Проникнувшись перенесенными на холсты чувствами, она открыла для себя новый, невиданный еще мир, и со временем стала известна всей арт-Москве как меценат, коллекционер и ценитель. Под этими ярлыками прошли последние десять лет ее жизни. Ее смерть, как это часто бывает, стала внезапной для всех: планы, неосуществимые без нее, были расписаны на годы вперед. Никто толком не знал, отчего она умерла — хоть врачи и ссылались на сердечную недостаточность, для большинства знакомых причина была неважна, вся суть заключалась в самом факте смерти, разрушившем их надежды.
— Вот и вся жизнь, сумевшая уместиться в семи абзацах, и в то же время для описания которой никаких абзацев не хватит, — говорил ее сын на похоронах. Говорил также о том, что его мать была несгибаемой женщиной, которой не чужда эмпатия, говорил, что гордится ею, что будет очень скучать, много чего, впрочем, говорил, в том числе часто использовал применительно к матери слова self-made, чем изрядно пугал и смущал многочисленных деревенских родственников.
Эти самые родственники теперь ютились по углам просторной квартиры, не находя себе места под гнетом ремонта а-ля рус, заигрывавшего с традициями дворянства, такого популярного ныне среди москвичей.
— У нее столько всего было. Ума не приложу, как теперь все это делить, — переговаривались между собой две женщины, сидевшие под люстрой с лепниной.
— Наверняка, все достанется сыну. С другой стороны, зачем ему столько? Может, поделится, с родней-то?
Пока одни вдавались в абстрактные рассуждения, стоящие в прихожей в ожидании главного наследника вели более предметные разговоры.
— Ты знаешь, какой у нее был телефон? Айфон!
— Самый, — утвердительно кивнула в ответ женщина в черном, после чего добавила: — и чехол к нему от Лагерфельда.
Ей трудно было уложить в голове, что в Москве чехол для телефона за пять тысяч рублей не был чем-то особенно выдающимся.
— А вы знали, — говорили уже в третьей компании, расположившейся на диване, — за сколько она сдавала эту квартиру? За полмиллиона рублей!
— Представляете, как удивилась бы та женщина, которая продала ей эту квартиру за бесценок?
Оглядываться назад тоже черта, многим нашим людям свойственная. Как и обсуждение предмета без учета его контекста, что и происходило сейчас в заваленной людским шумом жилплощади. Пропасть между реалиями двух городов так бы и продолжала расти, если бы в помещении не появился сын покойной. Молодой наследник сразу же приковал к себе взгляды присутствующих, и те разом бросились умасливать его.
— Дорогой, мы так тебе соболезнуем…
— Если нужна будет помощь — обращайся к нам смело…
При этом многочисленные женщины и немногочисленные мужчины норовили схватить его за руки, чтобы установить контакт, и всячески старались дотронуться до него, отчего ему становилось еще противнее. Ему хотелось поскорее закончить со всем и вернуться в привычный мир, но что такое привычный мир теперь, когда твой последний родитель умер, а на плечи свалилась ответственность за коллекцию предметов искусства, в которых ты ничего не понимаешь, и четыре квартиры впридачу, которые нужно сдавать, обслуживать и поддерживать отношения с живущими в них. Одно было ясно точно — не распрощавшись с родственниками, возвращение в рутину было невозможным.
Поймав себя на этой мысли, он вдруг остановился посреди комнаты и обратился к собравшимся:
— Дорогие друзья, давайте скорее покончим со всем этим и закроем наследственный вопрос навсегда: все нажитое имущество, движимое, недвижимое, без разницы, переходит ко мне, так как, согласно букве закона, я единственный претендент на наследство, оставшийся в первой очереди. Прошу вас не тешить себя надеждами и призываю скорее вернуться к домашним и рабочим делам.
После этих слов половина присутствующих покинула помещение, но оставшиеся поспешили опротестовать сказанное.
— Нет, ну хороши бы мы были, если бы так воспитывали наших детей? И как не стыдно так обращаться с двоюродной теткой усопшей?
— А как не стыдно двоюродной тетке являться на похороны ради наживы? Я вижу вас всех в первый раз, и меня уже тошнит. Надеюсь, больше не свидимся.
— А телефон? — не унималась женщина в черном.
Толпа причитающих дальних родственников, оставшихся с носом, покинула подъезд и, подобно их предкам, что двадцать лет назад также не получили ожидаемого на похоронах матери Елизаветы Сергеевны, твердо решила никогда больше не контактировать с молодым человеком. Тем не менее, вопрос касательно телефона провалился в его голову, как монетка в старенький автомат.
Для человека, значительная часть жизни которого прошла в пространстве интернета, вопрос цифрового наследия матери вдруг встал неожиданно остро. Разумеется, получив доступ к устройству, он быстрее сумеет вывести со счетов оставшиеся там деньги, чтобы закрыть их, скорее свяжется с квартирантами и напишет тем, кто еще не знает о смерти Елизаветы, только вот остались ли еще такие люди? Есть ли среди друзей его матери те, кто еще не слышал о том, что ее больше нет? С кем вообще она общалась в свободное время? А что делать с номером? Можно ли стереть его навсегда, чтобы в будущем никому не пришло сообщение, что Елизавета Сергеевна зарегистрировалась в новом мессенджере?
Открывшийся фронт работ в цифровом пространстве на секунду показался ему гораздо реальнее того, что уже был проделан с похоронами, и запутанные следы матери из другой, гиперреальности, с которыми теперь ему предстояло разобраться, поразили его.
Насколько этично читать ее переписки, рискуя наткнуться в них на то, чего он знать не хотел? А что делать с целой галерей фотографий, которые были ей дороги? Не будет ли распоряжение телефоном умершего отказом ему в субъектности? А насколько вообще субъектен умерший, и нужно ли считаться с его прижизненными желаниями и правом на частную жизнь?
Хорошо, что от решения этих вопросов его отделял экран блокировки, и молодой наследник облегченно вздохнул, поняв, что не знает пароль. Наверняка это была чья-то дата рождения, или их свадьба с отцом, но подбирать верный ключ он не спешил. По крайней мере, в его глазах это было уважительной причиной, чтобы временно снять с себя ответственность и отложить телефон со всеми его сложными моральными вопросами на неопределенный срок.
— Надо запомнить себе на будущее и не забыть прописать в завещании все аспекты обращения с телефоном успопшего.
Большинство отложенных вместе с устройством вопросов решились со временем сами собой: счета в банках закрылись свидетельством о смерти, а с квартирантами сын познакомился самостоятельно, навестив их и рассказав о кончине матери — те с чуткостью отнеслись к его утрате, но деликатно напомнили, что съезжать никуда не планируют и договорились о дальнейшей аренде на тех же условиях.
Он бы и вовсе забыл про убранный телефон, если бы однажды к нему не обратились из галереи, с которой Елизавета Сергеевна сотрудничала. Необходимо было найти контакт агента одной индийской художницы.
— Вы понимаете, мы бы не просили, если бы сами могли, — говорили ему на том конце провода, — но мы пытались, очень долго пытались, однако все знающие его люди как сквозь землю провалились, а Елизавета Сергеевна была с ним в хороших отношениях и всегда предпочитала решать все вопросы напрямую. Может, у нее осталась какая-нибудь записная книжка с контактами?
— Это вряд ли, — отвечал ее сын, — для этого она была слишком прогрессивной и все предпочитала держать под рукой. Я посмотрю в ее телефоне, но обещать ничего не могу. Назовете его имя?
— Анастас, из Mukesh Art Gallery.
— Почти, — донесся из динамика смех, — грек.
— Грек представляет индийскую художницу?
— Да… Сами знаете, мир искусства — плавильный котел.
— Ладно, поищу вашего грека. До свидания.
Индийский армянин греческого происхождения… Впрочем, долго его искать не пришлось — стоило зарядить вернувшееся из стола устройство, как тот сам вышел на связь:
— Лиза! Я все понимаю, мы были с тобой близки, и… — экспрессивно начал Анастас, но закончить уже не успел.
— Так вы были любовниками? — перехватил инициативу молодой человек. Ему не хотелось слушать тираду о чувствах постороннего пожилого грека.
— Нет… То есть да, но давно, — тушевался тот, — а вы, собственно, кто? Лиза мне говорила, что ее муж давно умер? Где она?
— Ее муж действительно умер, как и она сама. Я ее сын.
— Про сына она говорила… Но послушайте, как умерла? Она мне писала неделю назад.
— И что писала? — безучастно спросил молодой человек.
— Просила денег. Я был полгода без связи, в горах, а как спустился, получил сообщение, что она теперь в Telegram.
— Да, именно там. Я удивился, но уточнять не стал, а тут она первая написала и попросила денег.
— И много? — он уже знал, к чему все идет. Невостребованные сотовые номера, вопреки правилам, операторы периодически перепродают, а в особо прискорбных случаях они достаются мошенникам.
— Три миллиона. Сказала, нужно срочно купить картину, а на руках свободных средств нет.
— Откуда у меня три миллиона после полугода в горах? Я прислал только полтора.
— Мне очень жаль, Анастас, но вас обманули мошенники. Моя мать умерла почти год назад. Продиктуйте ваш номер, вас искали…
— Не буду я ничего диктовать!!! Я хочу объяснений!
— Если вам нужны объяснения, откройте Блюпринт и вбейте в строке новостей фамилию матери. Всего доброго.
Грек еще долго звонками атаковал телефон, вернувшийся в стол, но ответа не получил. История с Анастасом так бы и отпечаталась в памяти юноши памятником человеческой доверчивости, если бы на следующий день его не начал донимать арендатор с вопросами о том, почему он не рассказал о продаже квартиры.
— Но так ведь нельзя, нас надо было предупредить. И вообще, когда вы проводили показ? В наше отсутствие?
— Подождите, какие показы. Я ничего не продаю.
— Но на пороге стоит человек, уверяющий, что приобрел квартиру.
— Уточните, у кого он эту квартиру купил?
— Он утверждает, что у вашей матери.
Уже на месте до покупателя смогли донести, что квартиру он приобрел у женщины, которой уже как год нет в живых. Тот сперва не поверил, затем угрожал полицией, а когда правоохранителей все-таки вызвали, те, внимательно изучив свидетельство о смерти, успокоили гражданина и забрали с собой до выяснения обстоятельств.
— Кто же проводил вам показ? Вы были внутри квартиры?— интересовались стражи порядка.
— Да, был! А показывала хозяйка! Женщина пожилая, кудрявая, на него похожа, — указывал покупатель на сына Елизаветы.
Дело принимало скверный оборот. Сначала пострадал греко-индус, теперь кто-то под видом матери продал квартиру. Эти события вновь отрывали его рутины, стабильности и спокойствия, которыми он так дорожил. Получалось что-то совсем нехорошее, что требовало внимания, усилий и разбирательств, а разбираться молодой человек ни с чем не хотел. Напротив, он был бы рад, если бы все это сделали за него, например, в полиции, которой он дал все необходимые сведения, и в которой появлялся еженедельно — даже этот процесс он стремился сделать частью привычной жизни, но там лишь с недоумением разводили руками:
— На данный момент нам не хватает данных, чтобы разобраться в произошедшем. Мы работаем, будьте спокойны, но на всякий случай не уезжайте из города.
События прошедших двух дней так извели его, что по приезде домой он мгновенно забылся во сне, но проспать долго не удалось: следующим утром уже на его телефон посыпались звонки из банков и микрокредитных контор, все как один с требованием оплатить задолженность Елизаветы Сергеевны.
— Моя мать умерла, — повторял на каждой линии он, — неужели у вас нет систем, проверяющих это?
— В наше время все процессы проходят онлайн. Но если она умерла, выходит, что вы наследник. Значит, и долги теперь ваши.
— Моя мать умерла еще до того, как взяла у вас займ.
— Послушайте, что вы такое говорите? Мы не даем взаймы мертвым, хотя может хотели бы.
Через несколько месяцев такой жизни начались судебные тяжбы, активное участие в которых принял и Анастас: греку казалось, что сын любовницы потешается над ним, и тому даже пришлось нанять адвокатов, на оплату которых ушли почти все скопленные усопшей деньги. Тем не менее, они не спасали от неразберихи, происходившей в судах.
— Ответчик, когда умерла ваша мать?
— Истец, когда она взяла займ.
— И как же вы выдали займ мертвому человеку?
— Пускай ответчик докажет, что его мать мертва! Нужна экспертиза свидетельства о смерти.
Дела растягивались, и молодой человек совсем потерял сон. Он вел себя слишком спокойно, чем вызывал подозрения, хотя по факту был просто слишком отстранен от происходящего абсурда. Цифровой аватар умершей матери навис мрачной тенью над его светлым будущим, и, если верить обманутому покупателю, даже сумел разок воплотиться в жизнь. Попытки разблокировать телефон не привели ни к чему, ведь ни одна из дат, которая должна была оказаться ключом, не подошла. Ему даже стало казаться, что кто-то сменил обои на экране загрузки — теперь вместо пальм и чаек там была незнакомая ему женщина, подбрасывающая ребенка. Было очевидно, что кто-то получил доступ к ее телефону и всем данным, но кто? И как можно с ним разобраться?
От всех этих мыслей лишь острее становились ощущение безысходности и головная боль. Может, это не так уж и плохо, что он не горит желанием погружаться в происходящее? Здоровее будет? В конце концов, что оставалось ему, кроме как целиком и полностью доверить заботу о странном деле юристам?
Звонки остановились все чаще, звонили даже из галереи, говоря, что на днях пришлют грузчиков за проданными картинами, которые никто, разумеется, не продавал. У него уже не было сил ни на что отвечать. Несмотря на все его публикации в соцсетях о случившемся, каждую неделю находился человек, который стремился обвинить его в обмане, повесить долги или требующий приобретенное им имущество. С этим давлением он не справился, и просто в один момент… исчез.
Север Москвы покрывал неуверенный снег — сначала ложился на землю, затем передумывал и спешил испариться, чтобы на следующий день вернуться и все повторить. С момента последнего заседания прошло около четырех месяцев, и полиция безуспешно пыталась найти в столице наследника Елизаветы Сергеевны — суд счел его случай следствием монструозной мошеннической схемы, а потому нуждался в его показаниях. Только вот найти его было нельзя: молодой человек пропал из города, не оставив следов.
Искали его и за пределами МКАДа, с профилактическими беседами приходили даже к родственникам в Свердловской области, но те лишь молча качали головами, а затем со злобой смотрели на то, как квартиры вместе с картинами переходят в собственность города. После известий об этом они, в свойственной им манере, затаили обиду, на сей раз на государство, но претензий высказывать не спешили, и лишь обсуждали произошедшее между собой.
— А все-таки хороши бы мы были в просторной квартирке с интерьерами а-ля рус!