Последняя осень русской борзой. 

В мокрых сумерках, накрывающих город, гудели машины, светом из круглых фар резали черноту переулков и давили колесами лужи. Шум стоял жуткий, шоферы то и дело ругались, влажность становилась все выше, все из-за дождя: он начал стучать по крышам еще пару часов назад и даже не думал заканчивать. Повсюду мелькали прохожие, скрывались под шляпами и зонтами, поспешно ныряли в метро и подъезды.

В синем темном дворе, возле металлического ящика для отходов, о крышку которого с грохотом разбивались капли, под слоем газет и картона тихо сопела собака. Она была длинной и очень худой — то ли из-за жизни на улице, то ли из-за особенностей породы. Шерсть на ее боках свалялась в неряшливые колтуны, на вытянутой морде налипла и высохла грязь, мешая обзору, а тонкие лапы подергивались — в последнее время суставы часто ломило из-за парижской сырости. Собака, похожая на загогулину, проведенную от руки, резко вскочила: ей снился кошмар.

Она была писклявым щенком, когда впервые увидела просторный дом в пастельных тонах: портреты на стенах, расписные обои, мягкие кресла причудливой формы. В нем сухо пахло цветами и было очень светло: солнце яркими прямоугольниками просвечивало сквозь кружево штор. Ее привез туда высокий молодой человек с короткой прической и бритым лицом. Пробор на боку и черный пиджак добавляли ему солидности — по крайней мере, он был в этом твердо уверен.

— Теперь ты будешь жить у меня и отзываться на имя Растин, — сказал он, гипнотизируя щенка углями янтарных глаз из-под черных бровей.

— Но как Растин? — изумилась полная женщина в светлых кудрях, — Это ведь на французский манер! Ваш отец вряд ли бы такое одобрил!

— Мой отец умер! — резко оборвал парень женщину, — К тому же, он никогда не одобрял моих решений, поэтому здесь нет ничего удивительного.

Так Растин осталась при своем имени, а ее первый хозяин отстоял свою детскую мечту. Первое время они были неразлучны: молодой человек повсюду таскал щенка за собой и похвалялся: “Когда она вырастет, ее можно будет брать хоть на выставку, хоть на охоту”. Из тех заведений, куда ее постоянно возили, Растин явно запомнила напряжение в воздухе, резкий запах и рыбьи глаза окружающих. Затем, когда воздух наполнялся новым, отталкивающим ароматом, все внимание перемещалось на круглый стол, и все шумно наблюдали за происходящим на нем. Со стола то и дело сыпался смех вперемешку с проклятиями, а Растин, предоставленная самой себе, исследовала углы помещения и заломы чужих ботинок.

Уже вечером, возвращаясь домой, хозяин часто брал ее на руки и изливал душу, сидя на кресле. Растин только и слышала: “Ну и зачем нужно было ей так рано выходить замуж?.. Неужели не могла совсем чуть-чуть подождать?..” и “Мой отец был тираном, никогда не позволял мне делать того, чего я хочу. Ну ничего, теперь дом полностью мой, и никто мне и слова не скажет”. После непродолжительных монологов молодой человек отправлялся спать, а полная женщина наливала щенку молока и давала мясо, причитая, что собачку скоро загубят.

В последние летние дни, когда хозяин не тащил ее никуда, Растин гуляла в саду, гоняя воробьев и мышей. Маленький белый комок неуверенно тявкал, оступаясь на каждом шагу. Когда пришли холода, из дома ее больше не выпускали, разве что на прогулку, но в дымные заведения продолжали возить. Высовываясь из-под пальто она видела, как остывшие улицы полнились шуршащими кучами — осень резала листья холодным серпом полумесяца. После ярких закатов спешили домой, где неизменно топили камин, и Растин, лежа на красном ковре, слушала треск поленьев за железной решеткой.

К зиме щенок вырос вдвое, и кататься с ним в город стало не так удобно — молодой человек перестал ее брать с собой. Тогда собака полностью изучила дом и забралась даже наверх по массивной лакированной лестнице, чего раньше ей не удавалось. На втором этаже ее ждал коридор с двумя комнатами, двери в которые были заперты. “Не стоит тебе сюда ходить, — говорила полная женщина, когда относила Растин обратно вниз, — хозяин будет сердиться”.

Снег кололся, хрустел под лапами и слипался в комки. После прогулки собака возвращалась домой и преимущественно спала. Хозяин совсем перестал обращать на нее внимание. Он стал угрюмее, и, приезжая домой, сразу же шел наверх, не снимая пальто. Новый год Растин встретила без него.

Весной стало таять, солнце ревностно боролось со льдом. Дороги размыло в сплошную грязь, и о поездках в город пришлось на время забыть. Тогда молодой человек вновь вернулся к Растин, гулял с ней в мокром саду и коротал вечера у камина. Собака была счастлива, что про нее снова вспомнили. По утрам хозяин взял привычку читать газеты за чаем, пока собака лежала в ногах.

— Какие новости пишут? — расспрашивала полная женщина, подливая чай.

— Где-то опять расстреляли рабочих, — сухо произнес он.

— Какой ужас! — воскликнула женщина, — когда же это закончится?

— Даже не начинай об этом, и без того тошно. В последнее время мне в голову все чаще приходит мысль бросить все и уехать.

— Как уехать? — чуть не выронила чайник женщина, но ведь это ваша страна! Неужели вас совсем не волнует ее судьба?!

— Моя судьба волнует меня гораздо сильнее. Давай больше не будем об этом.

Сошел снег, собака почти совсем выросла, и молодой человек начал задумываться о том, чтобы устроить Растин первую выставку. Но его планам не суждено было сбыться. Ясным весенним днем, когда воздух целиком состоял из пыльцы, а яркие лучи солнца прорезались через молодую листву, их дом забился людьми. Растерянная собака, виляя хвостом, путалась у них под ногами, мешая выносить мебель, а женщина в светлых кудрях ревела, срываясь с места чтобы хоть что-то спасти. “Я так и знала, что однажды он все проиграет, все подчистую!”. Растин внимательно изучала лица, но искомого среди них не нашла. Дом, как и ее саму, продали на торгах. Она так и не узнала, что хранили запертые комнаты на втором этаже. Затем собака долго ехала в поезде вместе со шпицами, мебелью и парой картин.

Столица встретила ее ярким солнцем и поспешила продемонстрировать пестроту своих звуков и запахов — в доме, и даже в вагоне все было более однородным, и только в тех заведениях, куда она ездила с молодым человеком, обстановка менялась, но даже и близко не так резко, как в этом огромном городе. Сначала, еще на вокзале, громко засвистел паровоз, после чего на перроне стали множиться люди. Они шелестели платьями, шкрябали чемоданами, шуршали обертками и шаркали лакированными туфлями. Когда их поток иссяк, клетку с собакой тяжело погрузили на автомобиль — он ревел, тарахтел и плевался. Растин хотелось забиться куда-то и спрятаться, но клетка не предоставляла такой возможности. Пока ее везли по проспекту, она напугано смотрела вокруг: лопались электричеством провода, уводя за собой лязгающие трамваи, между деревьев, по брусчатке, стучали колесами редкие автомобили, а на бульварах равнодушно суетились прохожие. Оживленные улицы Петербурга с их толпами, широкими окнами и каменными дорогами заворожили ее.

Спрятав великолепие Невского за поворот, машина проехала еще пару домов и замолчала. Люди стали заносить мебель в просторную парадную с высокими потолками и мраморной лестницей, укутанной в красный ковер. Они уносили коробки, поднимались по лестнице и исчезали, но потом возвращались уже с пустыми руками, чтобы снова что-нибудь унести. Подобная несуразица показалась Растин смешной, и она немного поуспокоилась. К тому же, усатые носильщики мебели, хоть и пахли прямо как те, из заведений, обладали более приятной наружностью, да и лица у них были довольнее и веселее. Но вот и клетку с собакой сняли с машины и занесли на третий этаж.

— Господи, к чему нам вся эта мебель здесь? Ее следовало сразу свезти на дачу! — возмущался господин средних лет с выбритым острым лицом.

— Не торопись, — спокойно отвечала ему женщина, — может быть, нам что-нибудь из этого пригодится.

— А! Вот и она! — не обращая внимания на женщину, он быстро подошел к клетке Растин, — Поразительно, как у подобного человека хватило наглости купить такую собаку!

— Она хороша? — спросила у него женщина, взяв его под руку. Каштановые волосы россыпью падали на ее белое платье.

— Хороша? Да она превосходна! Ей нет и года, а она уже достает мне до пояса. Сейчас пройдет пара месяцев, она окрепнет, освоится, подрастет и можно будет идти на выставку, а потом и на вязку. Ну да Бог с ним, это слишком далекие планы. Сереженька, милый мой, иди скорее сюда, смотри, кто к нам приехал!

Из-за угла неуверенно показался худенький мальчик со светлыми волосами и чистыми голубыми глазами. Он на цыпочках подошел к мужчине и робко поглядывал из-за его ног на собаку. Растин, хоть и не забыла прошлого своего хозяина, заинтересовалась мальчиком и завиляла хвостом.

— Ну же, смелее, погладь ее, — предложил мужчина, открывая клетку.

— А она не укусит? — заволновалась женщина.

— Да нет же, борзые очень спокойны.

Сережа, опасаясь, протянул руку к собаке и начал гладить ее. Растин лизнула его в ответ.

— Она очень красивая! — прошептал он, — И мягкая!

— Вот и отлично! — обрадовался мужчина, — Скорее заводи с ней дружбу и показывай дом.

Растин недоверчиво вышла из клетки и принялась исследовать помещение. Она обнюхивала белые углы и трогала лапой массивные шкафы, клала голову на мягкие полосатые кресла и боязливо косилась на углы свисающей скатерти. В новом доме было влажно, запах стоял приторно-сладкий, с кислинкой, как от цедры лимона. Растин задрала голову и увидела лепнину на белом потолке, который возвышался над ней. Дом ее первого хозяина явно был меньше, и, не смотря на его многочисленные окна, света в нем было совсем не так много, как здесь. За приоткрытой шторой она заметила широкий подоконник и высокие окна. Вдруг ее ухо уловило дуновение ветра и шум от колес, и она тут же повернулась в ту сторону и сменила маршрут. За плотной шторой скрывался балкон с черными витыми перилами, под которым сновали люди, сыростью пахла река и носились извозчики.

— Пап! Собака ушла на балкон, — прокричал вдруг Сережа, который не отступал от Растин ни на шаг.

— Нет, дорогая, сюда тебе еще рано, — отодвинул ее мужчина с острым лицом, закрывая дверь перед мордой. Собака осталась недовольна тем, что ей не дали изучить всю квартиру.

— Пап, а как ее зовут? — не унимался Сережа.

— Имя? Имя вроде бы было. Как же он ее называл, на французский манер вроде… Впрочем, неважно, теперь ее будут звать Метель.

Метель быстро выросла в изящное длинное существо с лоснящейся вьющейся шерстью, которое через пару лет покорило весь Петербург. Ее нередко встречали на улицах, шагающей с гордо поднятой головой. Толпа перед ней расступалась, а иные оглядывались и долго смотрели вслед — Метель выгодно отличалась на фоне модных тогда шпицев и мопсов. Победив на дюжине выставок с ней случилось самое страшное, что может случиться с собакой: она твердо уверилась в собственном превосходстве. Это была уже не напуганная Растин, которую на поезде привезли откуда-то из глубинки. И даже не та переходная форма от старого имени к новому, которая тушевалась на первой выставке и сторонилась надменных левреток. Столица вскормила поистине прекрасное существо, достойное императорского дворца.

Однако, сохранялась у нее одна слабость — собака страшно любила Сережу, и всегда стремилась к нему. Победы на выставках и чемпионские титулы принесли и без того состоятельному семейству еще больше денег, но на вязку Метель отдавать не спешили — отец втайне надеялся, что однажды с ним свяжутся сами Романовы, или хотя бы Юсуповы, несмотря на то, что в те годы монаршим особам было не до собак.

Зато Метель полюбилась людям попроще: открытки с ней продавались на каждом углу, ее изображения размещали в газетах, и даже сам Карл Булла сделал несколько ее снимков. Карикатуристы изображали, как Метель в фуражке топчет своими мощными лапами войска Германской империи — шел самый разгар Мировой войны, — а плотники подрабатывали тем, что вырезали ее фигурки из дерева и продавали на рынках. Метель стала мощным символом и сумела сплотить народ. Сережа очень гордился тем, что у него есть такая питомица — мальчик рос очень болезненным, и подобные настроения положительно сказывались на его здоровье.

В преддверии Нового года, когда Нева прекратила свой ход, несмотря на все ужасы декабря, скорее даже, чтобы от них отвлечься, семья выбралась вечером в ресторан. Взяли с собой и Метель, которая ни на миг не отходила от Сережи. За эти годы она научилась вести себя в обществе, и успела привыкнуть к свету электрических ламп, аромату духов и шипенью игристого. Улицы были завалены снегом, мимо их машины мелькали извозчики, стучали копытами лошади, оставляя следы на свежем снегу. Метель беспокойно смотрела по сторонам. Ей вдруг стало казаться, что сегодня случится что-то плохое, что-то, к чему она не готова. Уже возле широкого окна ресторана, за которым в манящем и теплом сумраке сновали туда-сюда официанты, бликуя подносами, знакомый голос окликнул ее:

— Растин! Растин! Ну же, иди сюда!

Он выплыл из-за угла будто дурное предзнаменование. Лицо его обросло, пальто истрепалось, глаза потухли — от янтарных углей не осталось и пепла. Прошедшие годы не пощадили его. Собака запереживала и остановилось, глядя в любимое когда-то лицо.

— Ну же, Растин, девочка моя, иди сюда, — не унимался он. Позже это заметил отец семейства.

— Чего вы хотите от моей собаки?

— Когда-то эта собака была моей, — прошипел молодой человек.

— Так это ты?! — воскликнул мужчина с острым лицом, — До чего же ты докатился!

— Чем выше сидишь, тем больнее падать. И твое падение будет куда болезненнее моего, скоро мы вас всех… — прошипел тот в ответ, — Ну же, Растин, идем! — продолжал он, теперь обращаясь к собаке. Метель разрывалась от противоречий: все эти годы она несла в себе память о нем, о его теплом доме и разговорах возле камина, но сейчас, почему-то, он был ей противен. Она долго смотрела ему в глаза, а затем… отвернулась, и сделала пару шагов вместе с Сережей в сторону ресторана.

— Паршивая тварь! — закричал человек, — Ну ничего, набивай брюхо, пока можешь. Скоро и тебе настанет конец!

На всю улицу свистнул городовой, раздался стук сапог, и прошлый хозяин растворился в темноте за углом, из-за которого и появился.

— Папа, кто это был? — испугался Сережа.

— Очередной оборванец, не бойся. Метель всегда будет рядом, и тебя защитит.

За ужином, несмотря на обилие блюд, собака почти ничего не ела, и все думала о произошедшем: почему он появился именно сейчас, когда она наконец счастлива и довольна?

Прожитый год был страшен тревожными настроениями и событиями, но год грядущий был куда страшнее. Позже, отец семейства запишет в своем дневнике: “Думал, что пережив 1905 год и два года войны — готов ко всему, но как горько я ошибался! Два правительства, между которыми одинаково беспомощны что старые министры, что Думский комитет. Город утопает в крови, повсюду пьяные вооруженные люди. Оставаться в столице решительно невозможно”. Ночью они бежали на юг, бросив машину, квартиру и все свое прошлое. С собой увезли только самое ценное. Метель низко склоняла голову и вздрагивала всю дорогу. Уехали они очень вовремя, потому как спустя пару дней в их квартиру заявился оборванный молодой человек — ее бывший хозяин, — но найти ничего там не смог.

Затем были ужасные годы на юге, где на контрасте с теплом и яркими красками боль от потери чувствовалась острее. Одна война для России закончилась, и началась другая — еще разрушительнее. Именно в это время Метель пережила вторую волну популярности — ее рисовали в белогвардейских газетах, печатали на открытках и марках. В советских газетах Метель тоже изображали, но в самом уничижительном и непристойном виде. Для людей на той стороне она была символом старого умирающего порядка, отчаянно цеплявшегося за жизнь.

Сереже становилось все хуже, волнения отрицательно сказывались на нем, и семья безвозвратно покинула Родину и перебралась во Францию. В Париже, в высоком каменном доме они сняли квартирку, куда меньше и проще той, что была у них в Петербурге. По сальной мостовой за окном то и дело били дожди, а во дворе протыкали пространство старые газовые фонари. Врач приходил к мальчику регулярно, и все повторял: “Le climat a un effet néfaste sur lui, il faut l'emmener”. Метель не понимала ни слова, и только жалась сильнее к Сереже, будто предчувствуя их разлуку. По ночам она слышала споры за дверью, проникающие вместе с бледной полоской света:

— Нам нужно ехать в Швейцарию, у меня там друзья. Только собаку придется оставить. Она постарела, заработка нам больше не даст, да и нам сейчас не до выставок. С каждым днем у нас становится все меньше денег на ее содержание, а Сереже становится хуже.

— Но мы не можем! Она прожила с нами под боком столько лет, это разобьет мальчику сердце.

В конце концов одна сторона согласилась с другой, и в один день вся семья, собрав вещи, уехала, оставив Метель во дворе. Длинная худая собака плакала, поджимая попеременно лапы, и растерянно оглядывалась по сторонам. Проходящие мимо люди безучастно смотрели на нее, перебрасываясь между собой непонятными фразами, а Метель все скулила и не понимала, за что с ней так обошлись. А ведь когда-то ее знал весь Петербург! Впрочем, долго скитаться по улицам ей не пришлось: возле метро Motte-Picquet ее подобрал мужчина с большими усами и прямой выправкой высокой фигуры. Светлые глаза его смотрели с сухой грустью, да и говорил он и вел себя как человек, многое испытавший в жизни.

— Метель? Неужели и правда ты? Потерялась небось, негоже тебе по улицам шляться, — сказал он ей в первую встречу и увел к себе. По дороге ее узнавали и расступались: русские эмигранты заполонили Париж, и язык проигравшей Родины потеснил на бульварах французских madame и monsieur. Пока ее повсеместно окликали, собака все оборачивалась и не переставала плакать.

Мужчина дал объявление в той же газете, в которой работал. К нему часто приходили бывшие офицеры, ученые и простые солдаты, которые нынче служили шоферами, швейцарами и билетерами. Приходили просто так, поглазеть на осколок Родины, который долетел до далекой Франции. Хозяева так и не объявились.

— Совсем плохо дело, раз уж даже тебя оставили, — с грустной улыбкой сказал усатый, обращаясь к собаке, — значит, и впрямь погибла Россия.

Спустя пару недель он переехал на ферму в Прованс, где решил жить трудами собственных рук, но не вынес подобной жизни, (а в частности после того, как его чуть не загрыз мул — прескверная и смешная история) и скоро вернулся обратно. На протяжении всего пути его сопровождала Метель. Она чувствовала себя ужасно, так, как может чувствовать себя только брошенная собака, и жила в постоянном страхе, что усатый тоже оставит ее. Если оставляли другие, значит оставит и он. Усатый же, в свою очередь, почти не трогал ее, только исправно кормил и следил за здоровьем — в последнее время ей стало труднее ходить, началась боль в суставах, а аппетит почти пропал.

В один из вечеров, когда тусклый свет еле освещал крошечную квартирку в квартале Пасси, Метель подошла к своему сожителю и лизнула его в запястье. Тот в ответ лишь улыбнулся и погладил ее, положив ее голову к себе на колени. Спустя пару дней он умер в вагоне метро: читая газету, откинул вдруг голову и закатил глаза… Метель снова осталась на улице…

Желудок сводило судорогой, когда она проходила мимо рынков с их пряным жареным запахом, широких вывесок с теплыми светом, в котором плавился сыр, блестели колбасы и переливались яркие краски оберточной бумаги. Чтобы не мучать себя, она пролезла под старым забором и укуталась в картон и газеты. Не спалось старой русской борзой в ее последнюю осень — ей снился кошмар. Кошмар о прожитой жизни и потерянном доме, в который ей уже никогда не вернуться. Она долго беззвучно плакала, после чего, спрятав последний глубокий вдох в шуме дождя, закрыла глаза и уснула, теперь уже навсегда.