Черновик истории ее любви
Катя стояла возле аптеки, укутавшись в красный шарф, вдыхала запах стерильных внутренностей помещения, доносящийся до нее каждый раз, когда кто-то заходил внутрь, приводя в действие причудливый механизм из звенящих трубочек с колокольчиками, и искренне не верила в то, что он не придет. Уже сама такая возможность изводила ее и пугала. Город вокруг закутался в сумерки цвета фиалки, электрический свет фонарей забил в глаза, и уставшие автомобили все чаще стали мельтешить по дорогам, растаскивая за собой слякоть. На фоне истертых улиц с их разбросанными низкими грязненькими домами и топорно обрезанными столбами деревьев выделялся лишь светящийся крест аптеки, зеленый и одинокий, на котором грустно и медленно оседал мелкий снег.
«Ну не может же он не прийти, — повторяла она себе, оправдывая его — Наверное, что-то его задержало. Он бы не стал нарушать обещание и так откровенно врать».
К тому моменту Катя стояла на месте уже с полчаса. Если б не холод и приближающееся закрытие нелепой белой пристройки с зеленым крестом, простояла бы дольше, но медлить было уже нельзя. Тяжело выдохнув пар и закутав веснушчатое лицо так, чтобы его не смогли разобрать, она медленно поднялась по железной лестнице со ступеньками из металлического сетчатого листа и со звоном открыла стеклянную дверь.
Внутри аптека производила не такое печальное впечатление, как снаружи: под неестественно белыми лампами к кассе тянулись витрины с дверцами на замках, за которыми разноцветной мозаикой стояли таблетки, сиропы, контрацепция и витамины. Даже пол, несмотря на февраль, был испачкан только у входа, словно дальше грязь стеснялась зайти. Последнее черное пятно в виде мутного покупателя суетно расплатилось и поспешило очистить место от самого себя, чуть не сбив Катю с ног.
Не зная, как начать разговор с возрастной женщиной на той стороне кассы, она еще какое-то время слонялась вдоль полок с лекарствами, старательно делая вид, что изучает их содержимое и сверяется с обрывком бумаги, найденным глубоко внутри куртки. К ее страху, стыду и стеснению добавилось ощущение, что люди с соответствующим образованием нарочно спрятали нужное ей в надежном месте за кассой, и лишь пройдя через унизительную процедуру консультации с фармацевтом, это будет извлечено из заранее заготовленных ящиков. Катя смертельно боялась, что женщина по ту сторону стекла осудит ее, ведь пока предположение не было озвучено, пока не получило свое воплощение в форме слов, оно так и оставалось простой неопределенностью, а не реальной проблемой. Опыт, который ей было необходимо пережить в ближайшие десять минут, казался ей пыткой, которая импульсом проходила через все тело, перекручивая живот и расслабляя колени. О, как ей было бы проще, если бы он пришел с ней!
— Девушка, подходите, — раздалось из-за кассы, — мы закрываемся скоро, скажите, что нужно, я принесу.
В ответ Катя только закашлялась и растерялась — из-за волнения пересохло во рту, а обращение воспринялось как вторжение, которое вырвало с корнем ее из своей головы. У нее заболело в висках, а в янтарных глазах закололо от близости слез.
— Есть у вас что-то от боли, желательно посильнее.
Катя натянула повыше шарф, стремясь скрыться сильнее.
— И дайте, пожалуйста, тест на беременность.
Домой она ехала на трамвае. Мелкий снег тихо падал на рельсы, скрежет ржавой подвески заглушал ее плач, но на остановках она все равно старалась сделаться тише, чтобы никто не обратил на нее внимание, а тем более не узнал. Ей ни к чему было участие ближних, она стремилась побыть одна и разгадать простейший вопрос: почему же он не пришел? Почему даже трубку не взял?
Люди набивались в холодный вагон неохотно, стараясь кучнее жаться к друг другу в самом начале, чтобы затем скорее выбежать на нужной остановке, а Катя все всхлипывала в самом конце, среди полумрака и разрисованных кресел. К тому же на поворотах в хвосте салона трясло намного сильнее, и мало кто сознательно выбирал те места. Вопреки ее представлению, до съежившеейся где-то на задворках трамвая плачущей девочки никому не было дела: все пассажиры, занятые собой, обсуждали предстоящую в Сочи олимпиаду и Евромайдан.
Размытые краски случайных попутчиков из-за слез смешивались с грязным коричнево-желтым салоном, и единственной акцентной вещью во всем трамвае (подобно мерцающему в ночи зеленому знаку аптеки) был красный шарф, который она теребила в руках. Шарф, который подарил он. По его же словам, шарф был одной из причин, по которой он уехал в Москву в декабре, и, чтобы не портить сюрприз, не стал звать Катю с собой. Она, разумеется, его словам не поверила, но ей было приятно, что даже в столице он про нее не забыл.
— Это тебе, с Новым годом! Он из кашемира. Такой странный предмет одежды: он может связать и задушить тебя, а может согреть.
— Очень! Цвет невероятно красивый.
Сейчас его алый оттенок мешался с грязью трамвая — шарф утекал из Катиных рук, стремясь перестать выделяться. В тот момент она не заметила, как в вагоне не осталось ни одного человека, и как с громким лязгом, сделав очередной поворот, от которого Катя чуть не скатилась с сидения, трамвай выехал на окраину города, прямиком к ее дому, где не было ничего, кроме пары домов с нелепым двором, школы и возвышающейся за оврагом угрюмой махины завода. Конечная. Дальше не едет никто, кроме водителя.
Дорогу до дома от остановки поливали светом редкие фонари. Залежавшийся между домов серый снег, разрезанный конфетти, хранил в себе остатки минувшего праздника.
— Давай скорее, сейчас уже будут куранты, — звала его Катя, пока он копошился в комнате.
Сережа неохотно выполз из комнаты в синем свитере, которого на нем до этого не было. Каждый год он намеренно саботировал речь президента в новогоднюю ночь — это не было формой политического протеста, просто он не любил формализм, а все заявления первых лиц казались ему слишком казенными.
Он мягко ступал по выложенному елочкой паркету, истертому десятками ног, и шуршал несуразной бумагой, в которой лежал красный шарф — он был куплен наспех в первом попавшемся торговом центре на ВДНХ, там же и запакован. Возвращаться к Кате без подарка на Новый год казалось ему неправильным: алый шарф был куплен из чувства долга, а не из желания что-нибудь подарить. Говоря откровенно, в последнее время Катя все чаще его раздражала: ему лишь отчетливее бросался в глаза ее плоский широкий нос, россыпь веснушек вокруг и неясного цвета глаза, отдававшие янтарем при солнечном свете. В ней в целом было много неясного, начиная от цвета волос, заканчивая образом мысли, но оставить ее он не решался: слишком привык и не нашел никого на замену, а перспектива остаться без близости и наедине с собой внушала ему непознаваемый ужас.
«Ничего, скоро переберусь в Москву, а там точно с кем-нибудь познакомлюсь. Не встречать же Новый год одному», — раз за разом прогонял он как мантру у себя в голове. Но было и еще кое-что, в чем он упорно отказывался признаваться себе, хоть и не раз обнаруживал эту мысль на периферии, после чего отметал ее как «неправильную»: Сережа не мог оставить Катю еще и потому, что не хотел оставлять ее кому-то другому. Возможность того, что она будет счастлива с кем-то другим, забудет его и перестанет им восхищаться была для него невыносима, поэтому пока он предпочитал брать, что дают и ревностно охранять это.
Катя в блестящем серебряном платье сидела напротив него. Тяжелый стол-книжку накрыли белой скатертью с ползущими по ней вышитыми еловыми лапами. Между Катей с Сережей стояли салаты, заботливо заготовленные ее родителями: отец ни о чем не догадывался, но мать с радостью в сердце надеялась, что когда они уедут, на праздник дочь собирается звать не подруг: ей было уже 24 года, до этого ее ни разу не замечали с мужчиной, в то время как ее родители в ее возрасте отмечали первую годовщину свадьбы.
На самом деле она просто успешно скрывалась: до Сережи у Кати дважды проскакивали симпатии к противоположному полу, но первый представитель не ответил взаимностью, а второй оказался слишком робким и нерешительным, поэтому о своей первой близости Катя предпочитала не говорить и не вспоминать. Кроме того, в зеркале она каждый день обнаруживала вовсе не ту Катю, которую ей хотелось бы видеть: в отражении на нее смотрела не уверенная девушка с хорошей работой и характером во взгляде, а запуганная и неуверенная в себе работница почты, которая слишком переживала о том, какой портрет она оставит в глазах окружающих, и этот зазор между реальностью и желанием вынуждал ее избегать зеркал.
Ей хотелось блистать и запоминаться, а также чувствовать себя любимой и нужной. Потребность в этом была для нее столь велика, что со временем оба эти понятия для нее слились воедино, и тогда она стала удобной. Тактики быть удобной она придерживалась в отношениях со всеми: с родителями, с друзьями, с коллегами, и, конечно, с мужчинами, в том числе и с Сережей. Но разве он не любил ее? Об этом она предпочитала не думать. Конечно, на фоне грубых парней подруг из жутких компаний, выползающих на скамейки с наступлением сумерек, он выгодно выделялся: мало пил, редко ругался, никогда не кричал и не распускал руки, даже денег взаймы не просил, но было в нем что-то чересчур отстраненное — пока окружающие ее девчонки жаловались на то, что их молодые люди поздно ночью пьяными проникают домой, принося за собой запах чужих духов и дешевого табака, после чего пристают, дают сальные комментарии и закатывают скандалы, Катя лишь говорила, что чувствует себя как-то не так.
— В прямом. Когда мы вместе, все просто супер, но стоит разъехаться, как он исчезает. До него нельзя ни дописаться ни дозвониться по несколько дней, а потом он сам выходит на связь и предлагает встретиться в этот же день, и все нова супер.
— А он говорит, где был все это время?
— По-моему, ты просто уже зажралась и капризничаешь.
Катя и сама не раз думала об этом. Ей казалось, что чувства обманывают ее, и она самостоятельно подрывает свое же счастье. Но неужели так трудно хотя бы раз день позвонить и сказать, что с тобой все в порядке? На тот момент они встречались уже около полугода, и это наверно что-то да значило...
Забили куранты, Сережа разлил игристое, Катя вздрогнула и снова призналась ему в любви, а он снова в ответ промолчал, и они обменялись подарками. Да, Катя искренне верила, что любит его, верила, что сумела найти в своем маленьком городе идеального для нее человека, и верила в то, что этот человек никогда ее не оставит. В новогоднюю ночь они вновь отдались друг другу, не подозревая, что это было в последний раз. Последний секс всегда проживаешь будто с завязанными глазами, чувствуя, но еще не до конца понимая, что больше к любовнику ты никогда не притронешься.