Все должно быть нарисовано руками
Беседа с Мишей Никатиным: уважение к труду иллюстратора, ручное производство, соразмерность истории, равнение на концептуализм.
Сергей Гуськов: Как ты начал работать с книгой «Патату и Кулури» Шаши Мартыновой?
Миша Никатин: В 2025 году книжный магазин «Подписные издания» предложил мне ее проиллюстрировать. Я изначально не совсем понял запрос. Подумал, что от меня хотят только обложку, так как ранее у нас сложилось именно такое сотрудничество. Но в этот раз «Подписные» решили, что я могу оформить всю книгу. И я подумал, что классно было бы подойти к созданию книги со всей ответственностью — с придумыванием макета, обложки, всех элементов. Я выступил не только художником, но и дизайнером книги. Придумал всякие дополнительные развороты, разложил верстку текста. Помимо иллюстраций, которых получилось под пятьдесят штук в общей сложности, я нарисовал еще отдельные элементы — например, буквицы и паттерн на форзац.
СГ: Какие впечатления от этого проекта?
МН: У меня был довольно бескомпромиссный подход. Я подумал, что хочу работать так, словно речь идет о каком-нибудь советском издательстве, условно, в 1975 году. Поэтому все должно было быть нарисовано руками. И это стало для меня интересным опытом полноценной и, главное, непосредственной работы с книгой. Я не против цифрового способа производства изображений. В наше время любые методы хороши. Существует множество программ и нейросетей, которые упрощают процесс. Это просто мой личный выбор — и немного идеологическая позиция. Создать иллюстрацию для меня это своего рода вызов. К тому же, останутся оригинальные физические носители, созданные вручную. Они будут иметь определенную ценность. Вообще ремесленность добавляет шарма этой работе. Плюс, мне нравится само ощущение, когда мои физические действия превращаются в полноценный объект, такое овеществление происходит.
МН: Я долго думал, как подойти к материалу. В итоге, выбрал гуашь. Акварель не стал брать, потому что она дает слишком живописное, размытое изображение, а в книге Мартыновой нет сюрреализма, который бы это оправдывал. А потом думал, как именно рисовать. У меня самого маленький ребенок, и я смотрю, как он взаимодействует с книгами. Ему интересны суперяркие иллюстрации. И когда я думал, на стиль каких художников я мог бы ориентироваться, понял, что фундаментальное влияние на меня оказали Эрик Булатов и Олег Васильев. Да и по технике они мне ближе, просто потому что у них очень много линий — по сути там гуашь или темпера, по которой сверху провели лайнером. И за счет этого ребенок лучше считывает цветовые пятна. При этом я взял кое-что и от других художников. Например, у Виктора и Ирины Пивоваровых есть книжка «Паучок и лунный свет» (1968), в которой имеются интересные развороты: страницы раскладываются определенным образом, открывая спрятанные рисунки. Они добавляют игровой элемент для маленького зрителя. Я предложил издательству сделать похожие развороты. И получил-таки согласие. В итоге, открываешь книгу, а внутри сложенные листы, такие панорамные клапаны — они раскрываются, и получается большая иллюстрация. К тому же, только полностью развернув ее, можно прочитать текст, который там напечатан. В закрытом формате виден лишь небольшой фрагмент морского пейзажа с птичкой, а в открытом — появляются стрекозы, такой добавляющий залипательности мотив. Наконец, нужно было придумать героя, нарисовать и утвердить его. Образ взял со своего маленького сына.
СГ: Почему ты выбрал в качестве референсов именно работы концептуалистов? Сейчас, например, снова бум интереса к оттепельному дизайну и книжной графике того времени. Да и вообще в позднесоветский период было много разных подходов к оформлению изданий, не только Пивоваровы, Кабаков, Булатов и Васильев.
МН: Безусловно. Но мне просто близки конкретные авторы, которые начинали как иллюстраторы, а затем стали большими самостоятельными художниками. Я и сам коллекционирую определенные детские книги. Плюс, с большим уважением и вниманием отношусь к концептуалистской традиции. Я учился в Институте современного искусства, и, возможно, поэтому это направление мне особенно близко.
Я сравнивал книжную графику Ильи Кабакова, Виктора Пивоварова, Эрика Булатова и Олега Васильева и в какой-то момент заметил, что именно у Пивоварова техника заметно меняется со временем. При этом его книжная графика и самостоятельные художественные работы одного периода часто существуют в едином визуальном поле. Например, «Моя Вообразилия» Бориса Заходера 1980 года сделана в довольно сюрреалистической манере, а в издании скандинавских сказок 1982 года появляется цветная карандашная графика с лайнером. И все это перекликается с его «Микрогомусом» 1979 года. Его акварельные и гуашевые иллюстрации 1970-х с характерными градиентами, в свою очередь, созвучны «Лицу» и «Проектам для одинокого человека» 1975 года. Мне как раз нравится эта связь: то, что Пивоваров в определенный момент исследовал в искусстве, естественным образом переходило и в книги.
У Кабакова, как мне кажется, эти две области существуют более обособленно. В книжной графике у него довольно устойчивый набор приемов, который повторяется от издания к изданию. Например, нумерация страниц или композиции, где изображение располагается по краям, а внутри остается пространство для текста. Это очень узнаваемые приемы, которые позволяют работать с достаточно разнообразными сюжетами, сохраняя одну и ту же композиционную логику. Мне интересно именно это различие: у Пивоварова книжная графика сильнее связана с тем, что в тот же момент происходит в его искусстве.
СГ: Тебя зацепила рассказанная в книге Мартыновой история?
МН: Конечно. В центре сюжета — дружба маленькой птички, которая не умеет петь и издает только один звук «патату», и бублика. Это практически турецкий симит, покрытый семечками. Его привезли на остров, где живет эта птичка. И у них начинается дружба, которая длится все лето. Потом бублик начинает ветшать, ссыхается, дряхлеет. Птичка о нем заботиться и ночует в его сердцевине, как бы в сердце. А далее происходит неизбежное: бублик рассыпается, растворяется в пространстве. Птичка же от горя начинает петь песню и, фактически, полноценно говорить. В общем, эта книга про травму, про смерть. И такую историю нужно рассказывать деликатно, но в то же время так, чтобы ребенку было интересно.
СГ: Однажды ты сказал мне, что хочешь вернуть уважение к книжной иллюстрации.
МН: Я бы хотел, чтобы ситуация в книгоиздании изменилась. Чтобы, например, выросли гонорары художников. Конечно, уже не будет как в советское время, когда на гонорар от оформления книги можно было полгода не работать или купить машину, а иногда даже квартиру, но хочется, чтобы ручной труд оставался ценен. Как и в принципе отношение к аналоговым книгам.
СГ: Какие издания ты еще оформлял?
МН: Я делал пару книг «Подписным изданиям». Там были обложки для сборника рассказов «Птицы Америки» (1998) и повести «Запертая лестница» (2009) американской писательницы Лорри Мур. Также создал иллюстрацию для книги «24 слова», где собраны тексты писателей, а художники с ними в тандеме делали работы. Кроме того, я подготовил обложки для двух книг издательств «Поляндрия» и Inspiria — соответственно, «Мадам Хаят» (2021) Ахмета Алтана и «Риф» (переиздание 2024 года) Алексея Поляринова. Но тогда стилистически все по-другому было решено. Так, для «Птиц Америки» обложка была сделана сухой пастелью. В случае «Патату и кулури» я резко поменял визуальный подход.
СГ: Какое произведение ты бы очень хотел проиллюстрировать в будущем?
МН: Сейчас, наверное, конкретной позиции в мыслях нет. Хотя в студенческие годы я очень любил книги Макса Фрая. И у меня появлялось много всяких образов для обложек. Про «Властелина колец» тоже думал. Но наверное, я отталкиваюсь от того, что есть книги, у которых уже есть отличные иллюстрации — например, Эдуарда Гороховского к «Алисе в Стране чудес» середины 1980-х. Там настолько крутая экспериментальная верстка! И тут я возможно готов просто вступить в диалог — насколько у меня лучше получится то или иное сделать. Еще я бы, может, взялся за книги, которые сильно любил в детстве: «Денискины рассказы» (1961) Виктора Драгунского и «Волшебник Изумрудного города» (1939) Александра Волкова.
СГ: Упомянутый «Властелин колец» оформлялся даже в стиле западноевропейской средневековой миниатюры (1, 2).
МН: Кстати, у меня есть это издание. Я довольно долго искал его на «Авито». Очень люблю это оформление и сам стиль графики. По настроению напоминает мне росписи и витражи средневекового католического собора.
СГ: У Толкина много интерпретаций художниками — и получается своего рода эффект Кулешова: меняется восприятие самого текста, когда сталкиваешься с разными иллюстрациями. Ты осознаешь, что влияешь на читателя? Чувствуешь ответственность?
МН: Да, это важный момент. Я и сам замечал за собой, насколько сильно визуальный образ может задавать определенное прочтение текста. Если вернуться к книге Мартыновой, то в тех случаях, когда я понимаю, что иллюстрация задает какой-то вектор восприятия, мне важно согласовать это с автором. То, как я видел эту книгу и что хотел предложить, изначально показали писательнице через «Подписные издания». Никаких комментариев от нее не было, поэтому, думаю, мне удалось попасть в настроение, которое она заложила в текст. Конечно, очень ценно, когда есть возможность взаимодействовать с живым автором и обговаривать такие вещи напрямую. С тем же Толкином уже не обсудишь, насколько ему близки те или иные обложки и иллюстрации. Тем более, что он и сам был прекрасным иллюстратором.
СГ: Ну вот ты апеллируешь к советской концептуалистской иллюстрации, которая при всех фигах в кармане и вторых слоях, все же в целом, скажем так, про разумное, доброе и вечное. А например, постсоветская иллюстрация — какой-нибудь журнал «Трамвай» (1990–1995) возьмем как образец, — наоборот, хитрая, трикстерская, хулиганская. И восприятие детских книг получается совершенно разное.
МН: Все так. Время диктует подходы к проекту: скажем, халтурные иллюстрации синонимичны лихим девяностым. Смотришь, размышляешь, как они сделаны, и проскакивает мысль, что художник мало времени потратил. Понимаешь, что проект мог бы быть решен чуть по-другому.
СГ: У тебя два маленьких ребенка. Вы с супругой покупаете нынешние детские книжки?
МН: Покупаем. Есть ощущение, что сейчас в каждой молодой семье приобретается базовый набор американской детской классики: «Как зайчонок убегал» (1942) и «Баю-баюшки, луна» (1947) Маргарет Уайз Браун, «Очень голодная гусеница» (1969) Эрика Карла. И мы не исключение из этого правила. Жена часто покупает книги издательства «Самокат». Сейчас из современного читаем «Хранителя луны» (издательство «Поляндрия»), там очень красивые иллюстрации и совсем немного текста — все, как любят дети до пяти лет. В детской комнате есть своя полка с книгами, и сын уже сам выбирает, что мы будем читать. Самые ценные и дорогие сердцу издания пока убираем на полки выше. Еще Арсений обожает музыкальные книжки, которые нам привозит из Парижа Аня Мерман и любит разглядывать виммельбухи.
СГ: Тебе вообще близка по оформлению современная детская литература?
МН: Мне нравятся книжки, которые собраны в детском отделе «Подписных изданий». Они красивые и классные. И будь я ребенком, мне бы очень хотелось их полистать. Но я скорее проецирую на свое детство начала 1990-х. Однако сейчас ребенку все это в основном неинтересно — он в своих мирах, в телефоне много чего смотрит. Детские книги скорее родители приобретают, чтобы показать детям знакомого художника, чтобы сформировать своего рода сопричастность, попытаться заложить фундамент хорошего вкуса. И даже если подобный жест кажется бессмысленным, это все равно важно: что-то все-таки откладывается у ребенка в голове.
СГ: Ты думал о том, что изобразительный ряд может спорить с текстом? Должна ли изобразительная часть состоять из конкретных образов или быть расширенной виньеткой?
МН: Такое, конечно, бывает. Иногда визуальная часть оказывается сильнее самого текста и начинает жить отдельно от него. Мне хотелось этого избежать. Кажется, то, что я сделал, органично взаимодействует с текстом и дополняет его. У Мартыновой очень пронзительная мысль. Это все-таки детская книга о травме, и мне хотелось передать эту тему максимально деликатно. Сохранить ее эмоциональную силу, но не сделать так, чтобы для ребенка она оказалась слишком тяжелой.
